Текст книги "Великие тайны золота, денег и драгоценностей. 100 историй о секретах мира богатства"

Автор книги: Елена Коровина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 32 страниц)

Невероятная история из жизни Джоаккино Россини

Композитор Россини схватился за голову. Он сочиняет оперы одну за другой – оперы-буфф, оперы-фарсы. Им нет числа – а в карманах по-прежнему пусто! Правда, его музыка имеет успех. Но газеты ругают его за всеядность. Пишут, что он просто жадный. Станешь жадным, когда за оперу, пусть даже ту, чьи мелодии слушатели на другой день распевают на улице, директора театров платят даже меньше тысячи лир?!

За один только 1812 год, чтобы удержаться на плаву, Россини сочинил шесть опер. Пришлось, конечно, использовать свои старые партитуры и беззастенчиво вставлять их куски в новые. Ничего! Великие Бах и Гендель тоже не брезговали такой практикой. А что делать – надо же на что-то жить! Недавно композитор узнал, что восторженные поклонники одного из итальянских городов решили установить его бронзовую статую. «Сколько она будет стоить?» – поинтересовался маэстро. «Двадцать тысяч лир». Россини присвистнул: «Господа, а не хотите отдать эти деньги мне? За такую сумму я сам охотно постою на площади вашего города!»

Конечно, были времена и похуже. Если вспомнить детство, то вообще скулы сводит от голода. Это сейчас Джо-аккино Россини с гордостью рассказывает о себе: «Я – потомственный музыкант!» Приходится гордиться ради имиджа. Но в детстве заработки отца и матери приносили одно беспокойство: чем жить завтра…

Отец Россини играл в третьеразрядных театральных оркестрах, мать пела там же в операх. Самому Джоаккино в восемь лет пришлось выйти на сцену в хоре мальчиков, в двенадцать уже заменить взрослого певца. Оказалось, что у него красивый и сильный голос. Потом Джоаккино научился играть на всех инструментах, которые тогда существовали, и начал заменять любого оркестранта, а потом и аккомпанировать в частных домах, давать уроки музыки. С двенадцати лет мальчишке пришлось стать основным кормильцем в семье. И. надо помнить, что это была итальянская семья – не только родители, но многочисленные тетушки, дядюшки, невестки, кузены. Джоаккино с ног валился, чтобы заработать лишний грош!

В тот год в качестве юного певца-вундеркинда Джоак-кино отправился в турне. Исколесил всю Италию, но, вернувшись домой, свалился. Нервное напряжение, простуды, хлопоты – все сплелось вместе и довело бедного ребенка до тяжелейшей лихорадки. Мать позвала из своего театра старую уборщицу сцены – считалось, что та умеет ворожить и заговаривать болячки. Старуха что-то долго шептала на мальчиком, потом напоила его какими-то травами. Но Джоаккино стало еще хуже, и он хрипло закашлялся. Тут, как на грех, вбежал дядя – местный аптекарь.

«Что вы уродуете ребенка?! – возопил он. – Он сам придет в себя, только дайте ему отлежаться! У нас, Россини, крепкий организм. Нам просто денег не хватает. Вот мы и тревожимся, нервничаем, заболеваем. Но ведь есть средство навсегда забыть о наших денежных проблемах. Прекрасный голос Джоаккино – вот настоящее золото. Когда он очухается, надо сделать мальчишке небольшую операцию, и его голос всю жизнь будет кормить семью!»

У Джоаккино душа ушла в пятки. Он знал, что из талантливых детей-певцов принято делать кастратов, чтобы сохранить голос. Но ведь тогда – прощайте утехи любви, а Джоаккино с двенадцати лет заглядывался на девочек. Хвала Мадонне, тогда его спасла мать. Как разгневанная наседка накинулась она на деверя: «Я не потерплю порчи в семье! Мой сын должен быть настоящим мужчиной!» К тому же и старуха ворожея подала голос: «Не ломайте парню жизнь! Ежели дело в деньгах, я научу вас, как их приманить. Посмотрите на меня: я работаю всего-то по паре часов в день, а деньжонки у меня всегда есть. Не станете трогать парня, я вам свой секрет открою!»

Тут, конечно, все Россини разом загалдели, подтверждая, что забудут об операции, ведь все знали, что старуха действительно живет не бедствуя.

«Дело это несложное, но хлопотное, – начала старуха. – Сперва посчитайте, сколько в доме, где живет Джоаккино, углов, дверей и окон. Например, их будет двадцать. Возьмите двадцать денежных купюр одного достоинства…»

«С чего такие затраты?» – возмутился дядя. «С того, что от ничего и будет ничего, а от денег – деньги! – отрезала старуха и повернулась к матери Джоаккино. – Тебе стану рассказывать, раз другие не верят! Возьмешь эти купюры и положишь по одной – в каждый угол, по одной – под каждым окном и дверями и еще одну – прямо под порог – под коврик. Но запомни – класть надо в первый четверг месяца! Лежать деньги должны ровно неделю. Во второй четверг месяца купюры соберешь и завернешь в чистый лист бумаги. Но сначала на этом листе напишешь: „Веди братьев ко мне!“ Поняла?»

Мать закивала. Но дядя снова встрял: «А потом куда деньги? Нам же ими пользоваться надо!»

Старуха насмешливо поцокала языком: «Тебе бы только пользоваться!.. Мальчишка их зарабатывать должен, а ты – пользоваться?.. Не так быстро, милок! Послушайся меня, донна Россини, спрячь заговоренные купюры в надежное место, но как только семье понадобятся деньги, вынь одну и отдай на хозяйство. А сама про себя денежке скажи: «Веди братьев ко мне!» И потом каждый раз, как будешь купюру отдавать, говори то же. Но вот последнюю денежку никому и никогда не отдавай. Это будет тот маяк, по которому деньги в твою семью идти станут.

И ведь правда помогло – деньги появились. Джоаккино стали платить за концерты все больше. Но и то правда, что на провинциальные будни нужно денег совсем не столько, сколько на сегодняшнюю столичную жизнь для известного композитора Джоаккино Россини. К тому же, как и раньше, он регулярно отсылает кругленькую сумму ненасытным родственникам. Да вот только что отошлешь с нынешних заработков, когда чуть не каждая новая опера Россини проваливается?! Приходится из разных городов Италии слать матери скорбные письма. Та даже возмутилась как-то: «Прекрати писать о своих фиаско!» Джоаккино горько усмехнулся – как же писать без слов? Но выход нашел – стал рисовать. По-итальянски бутыль – «фиаско», вот Россини и начал изображать: бутыль поменьше, значит, фиаско не столь громкое, а если в рисунок влезает только горлышко от бутылки – фиаско огромное. Вот и лучшая опера Россини «Севильский цирюльник» провалилась вчера с треском…

Джоаккино стиснул голову еще сильнее. Надо заснуть, но как?! Перед глазами стоят сцены сегодняшнего ужасного провала. Этот день, 20 февраля 1816 года, стал просто роковым. Такое ощущение, что на премьеру «Севильского цирюльника» в римском театре «Арджентина» явились темные силы. Впрочем, все началось задолго до премьеры. Ведущий бас театра, Дзенобио Витарелли, уже давно славился как джетатторе – человек с дурным глазом. Россини умолял театральное начальство не давать ему роль Бази-лио, но тщетно. Однако едва Витарелли начал репетировать, как умер герцог Сфорца-Чезарини, хозяин и директор театра. Теперь все певцы истово крестились, выходя на сцену. Но что делать – закон театра жесток: премьера должна состояться в срок. И вот вчерашним вечером, состроив «козу» из пальцев (вся Италия знает, что это самое действенное заклятие против дурного глаза!), Россини еще перед поднятием занавеса умолял Витарелли не глазеть ни по сторонам, ни в зал – не дай бог, сглазит коллег-певцов или публику. Но проклятый Дзенобио сглазил всех! Сначала он сам ухитрился, споткнувшись, грохнуться на пол – да так сильно, что поранил лицо в кровь. Потом на сцене неведомо откуда появился огромный черный кот (чистый сатана!) и как безумный начал прыгать на певцов, приведя их в ужас. А затем и публика под влиянием дурного глаза Витарелли замяукала похлеще черного чудовища. Словом, пришлось Россини после спектакля в письме к матери нарисовать только пробку. Фиаско такого громадного размера просто не влезало в конверт.

Но что теперь делать?! После такого провала дирекция вообще не заплатит композитору ни гроша. А ведь совсем недавно дядя прислал слезное письмо. Он неудачно вложил деньги, теперь, пишет, хоть на паперть иди… Деньги – всегда одни деньги! Но откуда же Джоаккино возьмет их?!

Россини упал на кровать. Вот так же у него трещала голова, когда мать в детстве позвала старуху-ворожею, и та сказала… Россини вскочил. Что она сказала?..

Надо положить по купюре в каждый угол, под каждое окно и дверь. И еще одну купюру ко входной двери – прямо под порог. Хорошо, что Россини живет в гостинице, у него всего-то две комнаты, так что денег хватит!

Вечером состоялся второй спектакль «Севильского цирюльника». Расстроенный композитор на новое позорище не пошел. Сколько можно?! Тем более кассир с утра сказал ему, что очередь за билетами выстроилась в три кольца – все желали насладиться грандиозным провалом. После спектакля Россини с ужасом увидел из окна своей гостиницы огромную толпу, шагавшую через площадь с оглушительным свистом и зажженными факелами.

«Они идут меня убивать!» – решил бедняга и кинулся спасаться на задний двор.

Но громкий голос певца Мануэля Гарсия, исполнителя партии Альмавивы, перекрыл площадь: «Блистательный Россини, улицы Рима приветствуют тебя за твою великую музыку!»

Композитор бочком выбрался на крыльцо гостиницы и, все еще боязливо вздрагивая, смотрел, как толпа приветствует его. А на другой день директор вызвал Россини в кабинет: «Такой успех, маэстро. Билеты проданы вперед на все представления до конца сезона. Я заплачу вам вдвое. Но только следующую оперу вы принесете тоже в наш театр».

Композитор вернулся в гостиницу, открыл дверь и вдруг споткнулся на пороге. Из-под коврика показался краешек купюры. Россини заботливо запихнул его под коврик. Пусть работает!

Денежный секрет Нижегородской ярмарки

Легендарная Нижегородская торговая ярмарка официально была учреждена еще в 1641 году, когда ее открыли у стен Макарьевского монастыря, что находился на 90 км от Нижнего Новгорода. Потому еще она и называлась Макарьевской. На самом-то деле на Волге с незапамятных времен торговали купцы, привозя товары с Запада и Востока. В 1817 году ярмарку перенесли в сам Нижний Новгород – так купцам было сподручнее.

Словом, на всю страну гремела ярмарка, миллионные состояния там сколачивались, но и миллионные убытки случались. И легенды, коими она обросла, бесчисленны были. Вот одна из них.

Жил в семидесятых годах XIX века в Костроме на Волге купец Хренов, торговавший скобяными изделиями. Больших денег не нажил, но за двадцать лет торговли амбиций не потерял. Была у купца мечта – купить собственный пароходик, да возможностей не было. Уж и деньги он собирал не раз, да то родители заболеют, то на ученье двоих сыновей потратиться придется. Словом, никак пароходик к нему не плыл. Но и из головы не шел – мечта все-таки…

И вот как-то повез купец свой скобяной товар на ярмарку в Нижний Новгород. «Уж там-то я заработаю на пароходик!» – понадеялся. Но зря! Кроме него, нашлось множество купцов, скобяным товаром торгующих. Так что упала цена на все изделия – и на скобы, и на замки, и на задвижки, и на крючки. А уж про купца из Костромы и вовсе обидный слух пошел: «Конечно, мол, – купец, но купец-то – хренов!»

Словом, ярмарка заканчивалась. Торговые люди уж «по порядку» все сделки спрыснули и по рукам ударили. А всякий знает: слово русского купца надежней любого бумажного договора. В последний день торговые ряды от покупателей закрыли, и каждый продавец перед своим навесом стол с угощениями выставил, чтоб любой из купцов-товарищей зайти смог. Накрыл и Хренов стол льняной скатеркой, да только что на него выставишь – барышей-то нет…

И тут вдруг из-за угла краснокирпичного здания ярмарочной управы послышался шум-гам, развеселое пение. Нарумяненные разряженные девицы легкого поведения, те, что обычно дожидались клиентов, не отходя от своей знаменитой «Ямы», хлынули прямо в почтенную толпу. Бесстыдно хватали купцов за руки, подмигивали приказчикам.

Хренов остолбенел: что творится – не почтенный Нижний Новгород, а Содом и Гоморра! А тут еще из-за угла выбежал, припадая на костыль, седобородый горбун – в дупель пьяный. Взмахнул, дирижируя, своим костылем, и ватага девиц выстроилась в ряд. В руках у них откуда-то появились сковородки с поварешками, и бешеный звон зазвучал над ярмаркой. Горбун захохотал, потрясая костылем, и вся его шумная ватага понеслась по ярмарочным закоулкам.

К Хренову подбежал его приятель купец Саповалов: «Отойдем от греха! Ты-то из Костромы, наших укладов не знаешь. А мы тут научены. Наш местный купчина Рукавишников в разгул пошел. Ишь, собрал нижегородских гулящих девок, у нас их русалками кличут, да и начал свои развлечения».

«Неужто усмирить нельзя?» – подивился костромской купец. «По молодости лупили его – вишь, спину перебили. А теперь кто свяжется с ним – с миллионщиком-то? Теперь он – всему закон. И как только миллионы свои заработал, никто не поймет. Раньше был гол как сокол. Но потом один пароход купил, за ним второй, и вот у него уже флотилия. Как загуляет в трактире, начнет похваляться: коплю, мужики, на новый пароход. И глядь – действительно, покупает!»

«Как же ему удается?» – ахнул Хренов. «Не знаю! Только уйдем от греха подальше. Я с утра прослышал, что наши купцы с московскими в сговор вошли: бить будут Рукавишникова за его разгулы. И верно – через его выверты о нашей ярмарке дурная слава пойдет. Кто ж тогда к нам приедет?»

И точно – едва приятели в сторону отошли, пронеслись мимо них девки визжащие. За ними – купцы с нагайками. А тут из-за угла и сам хулиган горбун вынырнул. Костылями машет, кричит: «Спрячьте, ради бога, православные!»

Только на выручку никто не торопится. Купец Саповалов в свой отсек юркнул. А Хренов не смог: жалко все-таки убогого. Словом, впустил костромской купец Рукавишникова в свою палатку, да еще и тряпками забросал сверху, чтоб не нашли. С час еще нижегородские да московские забияки по ярмарке носились, горбуна искали. Не нашли. Угомонились.

Испуганный Рукавишников до темноты у костромского купца просидел. Как очухался, попросил опохмелиться. А как опрокинул стаканчик, за разговор принялся. «Какой торг?» – спрашивает. Хренов и не потаился: «Пустое дело, одни убытки!»

Горбун свой горб почесал да и говорит: «За то, что ты меня спас, я тебя научу, как денег добыть. Я сам в молодости грошу был рад, а теперь миллионы не знаю куда девать. А все благодаря денежной банке, в которой я деньги коплю. И ты делай, как я».

«Вряд ли скоплю я денег, – отвечает Хренов. – Много раз откладывал, да все тратить приходилось. То одну прореху латать, то другую. Мечта у меня есть – пароходик прикупить. А денег на ту мечту никогда не хватает. Только соберу, опять дела и случаи…» Рукавишников только хмыкнул: «Видать, неправильно собираешь. Слушай, как я тебя научу! – Горбун, прижавшись к стене, опять почесал свой горб. – Возьми самую простую банку стеклянную, только большую. Подержи ее в руках, согрей. Потом отчетливо скажи, в нее глядя, свое имя, отчество, фамилию. И положи на дно купюру. Конечно, лучше купюру класть подороже, но вообще-то любая сойдет. Потому дело тут не в деньгах, а в заговоре. Потом, опять же глядя в банку, скажи, какой драгоценный камень тебе больше всего люб. Например: «Бриллиант!» И снова положи купюру. Потом реши, какой мех ты особо любишь. И назови его, глядя в банку. Например: «Соболь!» И опять – купюру на дно. Четвертым будет твое заветное желание – то, ради чего ты деньги копить хочешь. Например: «Хочу купить пароход!» И кладешь четвертую купюру. Все это – твое имя, драгоценный камень, любимый мех и желание – будут четыре твоих пароля, на которые деньги отзываться станут и собираться. Только суй их в банку!»

«Странно как-то… – подивился Хренов. – Как же мне все свои деньги в эту банку засовать?» Рукавишников аж озлился: «Да не все, дурья башка! В банку надо только по четыре купюры с каждой выручки класть!» – «Так ежели по четыре, мне на пароходик не хватит!» – насупился Хренов. «В том и фишка: станешь ритуал проводить, деньги рекой потекут. А ты четыре купюры в банку, остальные, куда хошь. Но как только у тебя соберется денег на исполнение мечты, ты ее исполнить должен и деньги именно на нее потратить, а не на что другое. А то уйдут денежки-то. Понял? Вот и валяй. А мне, пожалуй, пора. Прокрадусь задами, пока темно…»

Горбун подхватил костыли, да и был таков. А купец Хренов в свою Кострому вернулся. Решил: «Сделаю, как научил Рукавишников. Все равно, пока денег нет, ничего не теряю». Нашел банку, подержал в руках, назвал свое имя, отчество, фамилию и положил купюру. Потом сказал: «Лазурит» – и вторую. Потом: «Лиса» – и третью. А потом – «Хочу купить пароход!» – и последнюю, четвертую. Завязал банку чистой тряпицей и поставил на верхнюю полку, куда только сам и мог добраться.

С той поры, как выручку получит, в заветную банку четыре купюры с паролем кладет. И хоть в банке деньги на донышке, но торговля оживилась, стала доходы приносить. Но не все гладко – захворал купец. Лежит в жару, бредит: «Деньги надо в банку положить!» А тут как на грех два его сына заветное хранилище нашли да и услышали просьбу отца. Как известно, отеческое слово – закон. Вынули сыновья Хреновы деньги из банки да положили в банк на отцов счет. Да не прознали, что банк тот на грани краха находится.

Очнулся купец, выздоравливать начал, но как узнал, что деньги, считай, в банкротство вложены, чуть ума не лишился. Неделю стонал хлеще больного. На сыновей глядеть не мог. Одно думал: «Вот невезуха – почти накопил на пароход, и опять все в трубу!»

Но через неделю из банка сам управляющий пожаловал. Купцу Хренову в пояс поклонился: «Ваш вклад банк от разорения спас! Другие торговцы деньги снимали, а вы вложили. Мы на то перекрутились. А тут и другие одумались: отчего, мол, Хренов так Сделал, видать, на барыши надеется? Народ ведь алчный, вкладов к нам вдвое больше прежнего нанес. А мы посоветовались и решили вам, Иван Иванович, тоже вдвое больше денег выплатить. Так сказать, давидент!»

Хренов головой покрутил: «И сколько ж теперь у меня на счету?»

Банкир сумму назвал, купец аж поперхнулся – тут не только на покупку пароходика хватит, еще и останется. Вот тебе и банка денежная, ловкая! Даже из банковского краха себе прибыль сотворила.

На другой день Хренов деньги на пароход снял. А в своей волшебной банке новые пароли завел. Впрочем, первые три – те же: «Иван Иванович Хренов. Лазурит. Лиса». А четвертый стал звучать так: «Хочу второй пароход купить!»

И купил. Уже через несколько лет целая флотилия по Волге бегала – из Костромы в Нижний Новгород грузы возила. Будут знать нижегородцы, как шутить над костромичом: «Купец Хренов!» Да теперь все знают – миллионщик Иван Хренов!

Кузнец и золото, или Тайна демидовского рода

Демидовы – купцы, горнорудные заводчики, промышленники-сталелитейщики, меценаты и общественные деятели – известнейшие люди в России. Как иначе – миллионщики же! Помните, кто первыми в России начал добывать серебро? Точно – Демидовы! Возле таких людей множество мифов сочиняется, много легенд крутится. Вот и о Демидовых, а вернее, о начале их богатства сохранилась прелюбопытнейшая история.

Родоначальником демидовского древа считается кузнец Антуфьев по имени Демид – от него и фамилия пойдет. Жил сей Демид в деревне Пашино, что в двадцати верстах от города Тула, и был кузнецом весьма искусным – и лошадь мог подковать, и знатный клинок сладить. Да только после женитьбы деревенских доходов от кузнечного дела на житье хватать перестало. Ну что от крестьян ждать – подкова упадет или обруч на бочке лопнет – доходы с гулькин нос. Вот и решил Антуфьев перебраться в город Тулу – уж там-то он со своим ремеслом быстро в гору пойдет.

Сказано – сделано. Примерно в 1655 году переехал Демид с женой в город. Да только там свои мастера есть – не про демидовскую честь. Пристроились Антуфьевы на окраине. Место запустелое – кто сюда по кузнечной надобности сунется?.. А тут еще то ли радость, то ли обуза – не поймешь: первенец наметился. Жена распашонки из лоскутков шьет, а Демид головной болью мается: где прокорм добыть? Ночами спать перестал, стал на зады огорода выходить, чтоб жене не мешать.

И вот сидел как-то, на звезды смотрел, думу думал: вон как много божьих свечек на небе, говорят, их людские ангелы-хранители для своих подопечных зажигают. Да видать, спит где-то демидовский ангел, не радеет о бедном Демиде и его семействе. На что жить-то будут Антуфьевы?!

Только так подумал, шорох раздался, потом треск ломаемых сучьев да лошадиный храп. И из темноты подъехал прямо к Демиду какой-то человек на коне и тихо так говорит: «Не пугайся, хозяин! Конь захромал. Нет ли кузнеца поблизости?»

Демид аж ахнул – невиданное дело: посреди ночи да заработок! Но виду не подал, а только выговорил степенно: «Повезло тебе, путник. Я сам – кузнец!»

Незнакомец соскочил на землю, коня по холке похлопал: «Выходит, и верно – повезло!»

Пошли в кузню. Там Демид-то и разглядел: парень – цыган! Наверно, и конь краденый. А ну за ним погоня?! Это ж как влипнуть можно!

«Деньги-то у тебя есть? – спросил кузнец, волнуясь. – За спасибо делать не могу. Семья у меня». Цыган зубами белыми блеснул: «Золотой есть!»

Кузнец бороду почесал да на огонь прищурился: «По твоему положению одного золотого мало. Не одна работа денег стоит, но и мое молчание. Небось коняга-то краденая…»

Цыган еще пуще заулыбался: «А не боишься, дядя, мне про это говорить? Мы ведь – народ простой, пырну ножичком – и вся недолга».

Демид к раскаленному горну подошел да за тигли взялся: «Не пырнешь, чавела! Кто ж твоему коню подкову ладить будет? А на неподкованном коне ты далеко не ускачешь. Тебя небось и так уж ищут. А схватят, сам знаешь, какова награда – петли услада. Не привечают конокрадов – то! Да и после работы ты меня не тронешь. У кузнеца рука стопудовая, убью одним пальцем. Особливо пока железо в огне держу. Так что давай раскошеливайся. Сначала плата, потом заплата!»

Цыган карман помял: «Всего один золотой есть, дядя, Детьми клянусь – не вру! Не для себя коня увел, детей кормить нечем».

Кузнец посмурнел: «Видать, у всех одна песня. И мне, чавела, нечем. Мы с женой первенца ждем, а в доме – шаром покати».

Цыган вздохнул, золотой вынул: «Возьми, дядя! Я завтра на ярмарке коня продам, шесть таких получу. А тебе в счет оплаты я секрет цыганский открою. Ты этот золотой не трать. Положи в кошель, а как будет утро солнечное, раскрой кошель так, чтобы солнечный свет на золотой падал, да и скажи: «Сияй, сияй – деньгу прибавляй!» Только помни: сказать надо три раза».

Поскреб бороду кузнец – что делать? Больше чем есть не возьмешь. Придется, видно, одним золотым да цыганским рассказом удовольствоваться. Все-таки золотой лучше, чем дыра в кармане. К тому же вдруг цыган не обманет? Говорят, это племя много чего потаенного знает…

На другое утро выложил кузнец кошелек на стол и стал солнца дожидаться. Только оно в окно засветило, раскрыл кошелек да и повернул его золотым прямо на солнечный луч. Начал шептать тихонько: «Сияй, сияй – деньгу прибавляй!» Только прошептал три раза, жена с порога и крикнула: «Демид, иди скорей!»

Выскочил на крыльцо, а во дворе всадник стоит в алом сафьяновом кафтане, у лошади одна сбруя стоит больше, чем весь домишко с кузницей.

«Ты, что ли, кузнец?» – высокомерно так спрашивает. У Демида сердце упало: видать, прознали власти, что он цыгану помог. Хотел сказать, мол, не – я, мол, давно уже не работаю, да язык как присох…

«Я вчера тут недалеко один ехал. Припозднился, да и оплошал, – говорит вдруг всадник. – Два разбойника на меня набросились. И не остаться бы мне в живых, да на мое счастье, выскочил какой-то парень. В темноте-то я его не рассмотрел, зато он мне помог разбойничков прямиком в ад послать. Я парню кошель кинул да говорю: тому, что ты тут оказался, я жизнью обязан. А он мне говорит: не мне ты обязан, а кузнецу, что тут рядом живет. Я у него был».

Демид покряхтел, как всегда в трудных случаях бороденку поскреб: «Приятеля моего сын из деревни заезжал… Я ему кузню показывал…»

Всадник усмехнулся и головой покрутил: «Мне как раз кузнец нужен. Ты оружие умеешь ковать? – Демид кивнул. – Вот и возьму тебя. Только кузню придется перенести. Сам-то я из Москвы, а тут, в Туле, у меня подворье. А рядом с ним, на соседней улице, как раз дом пустует. Вот и думаю, не открыть ли там кузню большую, для двора царского оружие ковать? Говорят, тульские кузнецы на то большие умельцы».

Демид усмехнулся: «Это точно! Многие старинные секреты мы, туляки, знаем». Всадник головой тряхнул: «Решено! Беру тебя. Только и ты по кузням походи, погляди, кого еще выгодней к делу нашему пристроить. Да и сам собирайся, рядом с кузней жить будешь. Вот тебе подъемные!»

Кузнец и ахнуть не успел, как его руки сами собой подхватили весьма увесистый кошелек. Раскрыл – два десятка золотых. Вот вам и солнечное золото! Дай бог того же цыгану…

Через пять месяцев, 26 марта 1656 года, у Демида Григорьевича Антуфьева родился первенец – сын Никита. Пройдет еще шесть десятков лет, и 21 сентября 1720 года сам царь Петр за заслуги в «железных и медноплавильных делах, за строительство заводов и фабрик» наградит заводчика и промышленника Никиту Демидова потомственным дворянством.

Так что росло солнечное золото в семействе демидовском. И то – разве есть что сильней солнечного света?..