Текст книги "Великие тайны золота, денег и драгоценностей. 100 историй о секретах мира богатства"

Автор книги: Елена Коровина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)

От английского парламента до галереи Лувра

Однако продажа злополучного камня не помогла. Любимый сын Авроры Павлуша умер у нее на руках. Внуки же ее, дети Павла, оказались малоспособными к семейному делу. Зато умели много тратить. И потому уже к концу XIX века богатство Демидовых стало стремительно таять.

Но на все это Аврора смотрела уже издалека. Она вернулась в Гельсингфорс. Там основала Институт сестер милосердия, занялась благотворительностью. Она и раньше учредила множество стипендий для талантливых студентов и молодых ученых, теперь же занялась развитием женского образования. Там Аврора Карловна Демидова-Карамзина и скончалась 13 мая 1902 года, перешагнув в XX век. Было ей 94 года. Немудрено, что за вклад в развитие культуры и науки финны назвали одну из улиц Хельсинки (Гельсингфорса) ее именем и внесли в свой памятный мартиролог «Сто великих финнов».

А вот как сложилась брачная жизнь индийского магараджи, неизвестно. Но вероятно, не слишком счастливо и обеспеченно. По крайней мере, злополучный «Санси» снова продали в Европу. Но видно, магараджа тоже знал, как следует избавляться от «желтого дьявола»: он сторговал его в 1906 году английскому лорду – первому виконту Уильяму Уолдорфу Астору, который купил камень для… брачного подарка своему сыну. Цену камня никто не обнародовал, впрочем, все знали, что Асторы не слишком богаты: потому-то второй виконт и женится на дочке миллионера из Виргинии – Нэнси Вирджинии Лангорн. Впрочем, принеся огромное приданое Асторам, пылкая Нэнси тоже не прогадала: она стала первой женщиной – депутатом английского парламента. Это был революционный случай для того времени. И что удивительно: во время этого революционного восхождения Нэнси к вершинам власти в ее волосах красовалась золотая заколка, которую украшал огромный «Санси». Ну а дальше стало еще торжественнее: Нэнси вставила своего желтого любимца в диадему пэров, которую и надевала на открытие и закрытие каждого парламентского сезона. Леди Астор твердо и последовательно боролась за права женщин и говорила, что бриллиант укреплял ее волю к революционным преобразованиям. Ох уж этот любитель революций…

А вот после смерти леди Нэнси Астор в 1964 году, в крепком до того семействе начались неприятности. Одна за другой умерли две супруги четвертого виконта Астора. И примечательно, что обе они носили «Санси» на цепочках, вынув его из диадемы. Но видно, строптивый бриллиант не терпел никаких привязей, в том числе и цепочек.

Виконт Астор не стал рисковать. Женившись вновь, он в 1978 году продал коварный камень французскому государству. Цена была высока – миллион долларов. Но государство ее осилило. И теперь «Санси» гордо красуется в пуленепробиваемой витрине Аполлоновой галереи Лувра. Рядом с ним – камни куда как помельче, но их уже не раз пытались украсть. А вот на «Санси» ни один вор не покушается. И то – себе дороже…

«Малый Санси»

Николя д'Арлей де Санси (1546–1629), чьим именем назван легендарный желтый бриллиант, вообще любил вкладывать деньги в драгоценности. Ну а поскольку был богат, то скупил множество разных каменьев. В его коллекции имелся и еще один великолепный бриллиант тоже грушевидной формы, но гораздо меньше, чем знаменитый «Санси», хотя и чистейшей воды нежно-голубого оттенка. В отличие от «Большого Санси» этот камень принято называть «Малым Санси». Его вес 34 карата, размер 22,4 х 19,5 х 11 мм. За тонкость голубого отлива этого «малыша» принято еще называть «Прекрасным Санси».

История его не столь загадочна и авантюрна, как у большого собрата, но вполне заслуживает своего рассказа. Судя по чистоте камня, он тоже ведет свое происхождение из Индии. Но по огранке грушевидной формы видно, что огранен он был в Европе. Впервые же упоминание об этом камне Николя Санси появилось в 1589 году. Говорят, Николя выкупил его у самой королевы Екатерины Медичи. Может, именно потому, что сделка с этой зловещей монархиней не несла ничего хорошего, Николя постоянно отдавал камень сыну Екатерины – королю Франции Генриху III – то поносить, то продемонстрировать иностранным послам как все еще королевскую собственность. Как и свой великий бриллиант, Николя часто вносил «малыша» в залог за займы непутевого Генриха. Впрочем, оборотистый интендант всегда умел выкупать обратно свои драгоценности.

Однако к началу XVII века средства Николя Санси все же сократились, и некоторые его камни пошли на распродажу – в их числе и «Малый Санси». Его купила в 1604 году жена Генриха IV – Мария, тоже из рода флорентийских Медичи. Она не была стеснена в средствах и заплатила за «прекрасного малыша» 25 тысяч золотых экю – очень большую сумму по тем временам. Почти сорок лет она владела этой потрясающей драгоценностью, а после ее смерти (1642) драгоценности перешли к преемнице на королевском троне – знаменитой Анне Австрийской, которая была замужем за сыном Марии – Людовиком XIII. Однако 1643 году слабый здоровьем Людовик скончался, и Анна Австрийская осталась с двумя малолетними сыновьями на руках – трехлетним Людовиком XIV и его братом Филиппом. Анна стала регентшей, но денег в казне государства не было. И по совету хитрейшего кардинала Мазарини королева распродала некоторые драгоценности короны. Так «Малый Санси» оказался у нового владельца – в 1647 году его купил герцог Фредерик Оранский.

В первый год XVIII века камень перешел к его внуку Фридриху I из династии Гогенцоллернов, ставшему королем Пруссии. Потом «малыша» видели в сокровищнице Фридриха II Великого. Но на люди камень являлся редко, никогда не присутствовал на выставках. Только иногда по самым торжественным случаям коронованные особы и избранные, приглашенные в семейство Гогенцоллернов, имели возможность полюбоваться нежным светом «Прекрасного Санси». Так, сохранились записи, что во время свадебной церемонии прусского принца Альберта и принцессы Марии Заксен-Альтенбургской на новобрачной красовалось ожерелье из двадцати трех бриллиантов, центральное место среди которых занимал голубой красавец.

Уже в XX веке – в 1923 году – была проведена инвентаризация драгоценностей Гогенцоллернов. Так вот там упоминалось это самое ожерелье. Но дальнейших сведений о «Малом Санси» не имеется. Что стало с ним? Жив ли он? Иногда, правда, появляются разговоры о разных голубых бриллиантах особо нежного цвета, но идет ли речь о «Санси», непонятно.

Комодные деньги

Молодой скульптор, выпускник Петербургской академии художеств Петр Карлович Клодт был беден, но горд. Не зря же он происходил из старинного рыцарского рода и носил титул барона фон Юргенсбург. Когда-то в Курляндии его предки владели множеством замков, но потом замки отошли за долги, и бароны фон Юргенсбург перебрались на русскую службу. Так что к 1805 году, когда родился Петр, семья уже давно обрусела. Отец Петра, генерал Карл Федорович Клодт, верой и правдой служил России, храбро сражался с Наполеоном, за что удостоился многих наград и особой почести – его портрет поместили в Галерее героев войны 1812 года в Зимнем дворце. Но после войны гордый генерал не снес оскорблений начальства и умер в одночасье. Матушка Петра, Елизавета Яковлевна* добрейшая женщина, тоже скончалась. Так что Петру пришлось самому пробивать дорогу в жизни. Еще когда был жив отец, Петр по его настоянию пошел на военную службу – стал артиллерийским офицером. Но душа его к военной муштре никак не лежала. И вот в начале 1830 года двадцатипятилетний Клодт вышел в отставку и поступил в Академию художеств. Стал скульптором, да вот только никаких заказов не имел и по гордости своей с хлеба на квас перебивался.

 Портрет Клодта в последние годы жизни

Петру Клодту повезло в одном: женился он по любви на милой и доброй девушке Уле Спиридоновой. Была она сиротой и воспитывалась в доме знаменитого скульптора Ивана Петровича Мартоса, автора памятника Минину и Пожарскому, что и ныне стоит в Москве на Красной площади. Конечно, в семье Мартоса Уля без хлеба не сидела, но сиротскую долю и хлопоты Золушки познала в полной мере – сколько ни работала, никак не могла угодить ни дяденьке Ивану Петровичу, ни тетеньке Авдотье Афанасьевне, ни двоюродной сестрице Катеньке. Так что замужество пришлось весьма кстати. Пусть без приданого, зато по любви!

Утро после свадьбы сверкало для молодоженов солнечными лучами. Уля выбежала из полуподвала, где жил Клодт, и подставила им лицо. Вскоре вышел и Петр, правда виновато отводя глаза. В доме у него, как обычно, был один хвост селедки – вот и вся еда. Петр вздыхал: Уля у Мартосов хоть и из милости жила, но небось не голодала. По утрам – чаи-кофеи распивала. А у мужа в полуподвале – одна вода…

Но молодая жена уже хлопотала вовсю: окна открыла – свежий воздух впустить. Полуподвал-то ведь – и жилье, и мастерская. Тут кругом у Пети и его рисунки, и муляжи лошадиных голов, с которых он их срисовывает. Стол у окна кусками свежей глины завален – у окошка света побольше, вот Петя и лепит тут свои скульптуры.

Немного Уля разобралась и начала в комод перекладывать свое приданое. А там…

Между постельного белья серебряный рубль лежит. Конечно, это старинный обычай – класть в белье новобрачных серебро, но не надеялась Уля, что тетенька Авдотья Афанасьевна его исполнит. А выходит, зря! Теперь можно в лавочку сбегать – хоть чаю, хоть кофею купить. И сахару, и сдобных булок!

Не успели Уля с Петей чаю откушать, в дверь забарабанил кто-то. Уля только ахнула, а в полуподвал уже вломился щегольски одетый военный. Петр таких только в детстве видывал, когда с отцом-генералом жил.

«Барон Клодт фон Юргенсбург здесь проживать изволит?» – загремел громкий голос. Уля на всякий случай к мужу метнулась – мало ли чего этому вояке от Пети надо? В крайнем случае у Ули в руках кочерга.

А вояка свое трубит: «Его Императорское величество, увидев ваши конные скульптуры, желает пригласить вас в гвардейский манеж!»

Тут уж Клодт удивился: «Где ж император мои скульптуры увидел?» – «Не могу знать!» – отрапортовал офицер. Да и Уля смолчала. К чему вспоминать, что это она тайно положила несколько небольших конных скульптур в ящик, который дяденька Иван Петрович Мартос, директор Академии художеств, где учился Клодт, ежегодно отправлял «для отчета» в Зимний дворец? Сгодились лошадки-то! Недаром Уля каждую старательно завернула в бумажку и надписала: «Работа барона П. Клодта». Вот и разглядел император…

От Николая I Клодт вернулся неузнаваемый – радостный, окрыленный. Оказалось, император, сам заядлый любитель лошадей, поручил Клодту изваять шестерку коней для колесницы Победы на Нарвских триумфальных воротах. Даже показал барону бравых жеребцов, только что привезенных в Петербург из Англии, – как образец. И главное, поручил секретарю выдать молодому скульптору знатный задаток.

«Ты, Уленька, принесла мне удачу! Скажи, куда положить денежки?» – И счастливый скульптор протянул жене ассигнации.

Уля растерялась. И вправду, где ж такое богатство хранить? Выдвинула ящик комода, где свой серебряный рубль нашла: «Давай сюда класть станем…»

Так с тех пор и делали. Как деньги в дом, так их – в комод. В хорошую большую квартиру перебрались, а комод старенький с собой захватили. Всем друзьям, которые в их хлебосольный дом захаживали, говорили: «У нас комод деньгами заведует!»

Простой и дружелюбный по характеру Петр Клодт никому в помощи не отказывал. Частенько его очередной приятель одолевал: «Петр Карлыч, нет ли у тебя деньжат в долг?» Клодт только рукой махал, не отрываясь от работы: «Пойди ты к… комоду! Посмотри, там должно быть!»

Все и шли. Находили и брали. Дело до смешного доходило. Или до нелепого. Кому как…

Повадилась в дом Клодтов некая дама – роста огромного, лицо в траурной вуали, голос хриплый. Наверно, горе какое-то пережила. Оставалась на обед. Подъедала все подряд, в себя, как в погреб, запасы запихивала. Потом кидалась к Клодту. Рыдала басом и нервно взвизгивала. Даже на колени падала: «Взывая к вашему доброму сердцу, умоляю о небольшом вспомоществовании!»

Клодт и ее отсылал к… комоду.

Однажды после очередного визита незнакомки к Уле вбежала горничная. Забыв обо всех приличиях, закричала: «Хоть вы скажите хозяину, барыня! Обирают ведь его все кому не лень! Так и по миру пойти недолго!»

Горничную свою Уля любила и потому встревожилась: «О чем ты, Саша?»

«Я вашу «даму под вуалью» только что на лестнице встретила. Она-то меня не увидела, так юбки свои задрала – а там сапоги. Мужчина это, а не дама!»

Уля, конечно, к Пете кинулась. Тот поморщился: «Чего меня от работы-то отрывать? Я и саМ понял, что это гренадер, а не женщина. Но ведь если гренадер плачет, в ногах у меня ползает и вспомоществования просит, наверно, надо помочь. Может, беда у него какая?»

«Да нет у него никакой беды! – в сердцах взорвалась Уля. – Просто легкий способ наживы. Небось в карты деньги просадил. На другую игру не хватает! А ты даже имя не спрашиваешь, всем денег даешь да еще и обедами кормишь!» Клодт прищурился: «А как не кормить? Не забыл я про селедочный хвост на обед-то!»

Ну что с ним говорить? А может, он и прав в чем-то. Хотя мог бы и о себе подумать. Вот недавно Карл Брюллов, великий художник, советовал: «Съездил бы ты, друг Петруша, в Париж. Французы столь восхищены твоими конными статуями на Аничковом мосту в Петербурге, что хотят тебя чествовать! Говорят, что твои «Кони» – теперь визитная карточка Санкт-Петербурга для всей Европы. Уж третье приглашение для тебя лично в Академию прислали».

А Клодт только вздыхает: «Не хочу я в такую-то даль! Это ведь надо от Уленьки уехать. А у меня спокойно на сердце, только если она рядом».

Уля эти слова услышала, когда войти в кабинет к мужу хотела. Взялась за ручку и расплакалась. От счастья! Убежала в гостиную, приткнулась на комоде и зарыдала. Вспомнила, как впервые раскладывала тут свое нехитрое приданое и нашла серебряный рубль. Вот вам и комодное счастье! Бывает же такое…

Чудеса в решете

Иван Васильевич Ельцов к концу XIX века был владельцем золотых приисков в Амурской и Приморской областях Российской империи. В лучшие годы, как рассказывала государственная статистика, добывалось на тех приисках по 50 пудов чистого золота в год. Показатели наисолиднейшие для любого предпринимателя. А ведь Ельцову пришлось все начинать с нуля. Родился он в 1844 году на задворках империи – в Якутске на самой нищей улочке. Имел три класса образования. Поступил на службу к богатому якутскому купцу, торговавшему пушниной. Только к 1883 году сумел открыть свой Торговый дом в Сретенске. Работал вместе с младшими братьями – Федором и Николаем. Дела пошли в гору. Иван Васильевич поселился в Благовещенске. Был избран почетным мировым судьей и почти все свое время начал посвящать делам благотворительности. Тогда это был обычный путь миллионщика: заработал большие деньги – отдай часть на общее благо. И ведь отдавали! Практически все.

А начиналось история амурского предпринимателя мало того что скромно – можно сказать, с последней родительской копейки.

…Анна Ельцова давно ни на кого не надеялась. Жизнь в городе Якутске в середине XIX века была далеко не сахар. Власти об окраине Российской империи не волновались. Да и зачем? Что из Петербурга не видно, того, может, и вовсе нет. Но крошечный Якутск был. И жила там семья мелкого таможенного чиновника Василия Ельцова. Но только на мужа-то Анна надеялась не больше, чем на властей. Ельцов проматывал свое скромное жалованье в кабаке в тот же день, как получал. Хорошо, если в день получки Анне удавалось подловить мужа у входа в кабак и выпросить хоть немного «на семью» – себя и троих сыновей. Сегодня, по меркам Анны, был особо выдающийся день – она сумела получить от мужа на хозяйство куда больше обычного. Как раз вовремя – и так на месяц уж платежи в уездное учили-ще просрочены. Еще неделю, и выгонят сыновей… Конечно, училище – одно название, всего-то три класса образования, но ведь другого нет. А мальчики такие умненькие да сноровистые. Старший, Иван, который уж в последнем классе, вчера заявил: «Кончу ученье, буду тебе, мамка, на шелковую шаль зарабатывать!»

И где он про эдакую шаль услыхал-то? В Якутске в таких обновах не ходят. Холодно тут. Народ о шубах мечтает: кто побогаче – из соболя да белки, кто победней – из зайца да лисицы.

Думая свои нехитрые думы, Анна споро кинула в горшок кусок мороженой оленины, поставила на еще тлеющие в печи уголья другой горшок для каши. Теперь надо бы мучицу просеять, как мясо сварится, похлебку забелить. Но только набрала в мучное решето серой муки, дверь дернулась, чуть с петель не слетела. Недогулявший хозяин дома в сени с криком ворвался: «Анна!»

Анна заметалась по кухне. Надо же деньги спрятать, чтоб Василий не нашел. Но куда? Вынула из кармана кофты да и сунула прямо в решето – под муку. Ельцов на кухню ввалился: «Отдавай деньги!»

Анна руками всплеснула: «Так я лавочнику долг заплатила! Зато теперь на следующий месяц он нам опять кредит откроет». – «А где остаток, я ведь помню, сколько тебе дал!» Жена мину жалостливую скривила: «Я их, Вася, уже в училище отнесла, за учебу сыновей заплатила».

«Врешь! – Ельцов схватил Анну за руку. – Утаить хочешь?! Я видел, как ты деньги в карман кофты совала!»

Вывернул карман, а там пусто. В сердцах съездил жене по физиономии, та в слезы. Поостыл Василий. Может, и правда за учебу заплатила?.. Пес их, баб, разберет… Ельцов плюнул и пошел в кабак догуливать. Даст же кто-нибудь взаймы!

Анна начала деньги из решета выуживать. Только руку в муку засунула, опять дверь – хрясь! Старший сынок Иван в дом влетел: «Я, мамка, по арифметике и по Закону Божьему сегодня высший бал получил! И еще новость – с ума сойти! Купец-якут Ломов предлагает мне с осени, как ученье закончу, к нему „в помощь“ пойти».

У Анны аж дыханье сперло. Ломов – богач, держит в своих руках пушной промысел Якутска. По всей округе скупает у охотников-тунгусов меха – и соболя, и белки, да и зайцем с лисой не брезгует.

«А чтобы я не передумал, да и отец согласился, Ломов мне выдал задаток!» – И, протянув матери крошечный золотой самородок, Иван пустился в пляс.

Анна уставилась на кусочек природного золота. Не зря она частенько собирала в решето свежие яички из-под своих курочек. Выходит, теперь решето притянуло и золотое яичко. Это же целое богатство, и его первым делом от Ель-цова спрятать нужно! А то ведь в кабак стащит… Недолго думая, она схватила самородок и засунула его в решето с мукой. Открыла шкаф, решето осторожно на тарелку поставила, чтоб мука не сыпалась, и взгромоздила на верхнюю полку. А на сына посмотрела строго: «Ежели кто спросит, особливо твой тятька, говори – бабушка Заманиха велела мучную еду для домового поставить».

Заманиха слыла в Якутске ворожеей. Ее даже почтительно называли Белой шаманкой, поскольку она была русская. Оспаривать слова Заманихи желающих не находилось. Вряд ли станет и Василий Ельцов.

А на другой день откуда-то из начальственных верхов пришла бумага. Власти вдруг вспомнили об окраинной таможне: чиновникам повысили жалованье. Так что с новой мужниной получки Анна отложила в муку новую порцию заначки. Получалось, не мука в решете, а прямо-таки золотые яйца. А потом и Иван поступил на работу к купцу-якуту. Дело на поверку оказалось тяжелым да опасным. Целыми месяцами приходилось Ивану разъезжать по тайге от одного охотника к другому, часто ночевать на лесных заимках, опасаясь злого человека больше, чем хищника. Но Иван не оплошал. Уже через пару лет сам хозяин стал называть его почтенно – по имени-отчеству. А потом открыл Иван Васильевич Ельцов и свой торговый дом в Сретенске. А в конце 80-х годов братья Ельцовы уже имели столько денег, что смогли выкупить аж два золотых прииска. Вот куда привело их чудо в решете, принесшее в конце концов действительно золотые яички.

Доха на меху (невероятный случай с тверским купцом Пафнутьевым)

Купец Пафнутьев славился на всю Тверь как самый наихлебосольнейший хозяин. По двести человек на обеды созывал. Мечтал московским купцам нос утереть – по стоимости баснословных обедов переплюнуть. В одном не преуспевал – в количестве. Читал он в газете, что московские купцы Хлудовы к себе на обеды по четыреста человек зазывали, так что на танцах двести пар в кадрили выстраивались, – так вот в небольшой Твери столько гостей на обед никак не собиралось! Решил Пафнутьич, как звали его приятели, собрать гостей из всех волостей, даже москвичей пригласить.

Сказано – сделано! Снял в банке громадную сумму денег на будущий обед. А воры про то и прознали. То ли в банке у них свой человечек оказался, то ли сам Пафнутьич сгоряча расхвастался… Словом, ночью нагрянули незваные гости в купеческий дом. А тут, как на грех, Пафнутьич, решив ради пышного обеда панели дубовые в доме обновить, накануне отпустил всех слуг на три дня. Так что ночные гости в пустой дом, где только один хозяин спал, и пожаловали. Вот удача!

Сгребли Пафнутьича прямо с кровати: «Где деньги, показывай!»

А тот со страху да внезапности как ума лишился. Залепетал что-то несуразное, руками замахал. Один из воров его ударом в ухо и приложил. Пафнутьич на пол на старую медвежью доху упал. Ворам не до него. Не хочет показывать – сами найдут. Начали поиск. Шкафы пораскрывали, матрас с подушками вспороли, вещи отовсюду повытаскивали, даже за иконами посмотрели. Нет денег! Опять к Пафнутьичу кинулись: «Где деньги?»

Тот уж в себя пришел: «Покажу, православные, вы только меня отпустите!» Старик-вор подбоченился: «Мы на душу грех не возьмем. Не убийцы мы – покажь деньги и ступай на все четыре стороны!»

«Одна половица у меня под кроватью – потайная! – прошептал Пафнутьич срывающимся от страха голосом. —

Пустите меня, а сами и вскрывайте!» Но молодой вор похитрей оказался: «А может, деньги у тебя на теле, а ты и сбежишь! А ну срывай все белье!»

Всхлипнул Пафнутьич, но все с себя снял, в одном нательном кресте остался: «Помилосердствуйте, православные! Позвольте хоть в старую доху завернуться!»

«Валяй! – гаркнули воры. – И в угол комнаты отойди, мы под кровать полезем!» Пафнутьич сопротивляться не стал – отошел. Воры под кровать ринулись – половицы отдирать. Тут Пафнутьич-то и сбег.

Выскочил на улицу, побежал в полицейский участок: «Караул, грабят! Бегите ко мне! Там воры!»

Но пока толстопузые полицейские собирались, пока до дома Пафнутьича неспешно трусили, удрали воры. Один только покореженный пол в спальне остался. Полицейский купца спрашивает: «Ну, каковы убытки?» Пафнутьич в усы усмехается: «Хорошо, хоть доху я спас!»

Полицейский у виска покрутил: видать, со страху у купца крыша поехала. Его чуть не убили, дом покорежили, а он старую рванину гладит да смеется. Словом, полицейские в участок вернулись. А Пафнутьич свою старую доху к сердцу прижал. Как не прижать? За подкладкой этой рванины полмиллиона ассигнациями лежит.

«Да уж! – хмыкнул про себя купец. – Доха-то моя всю жизнь со мной прошла. Поистрепалась до того, что выбросить надо, да рука не поднимается – сроднились мы с ней. Вот и не подвела доха в трудный час. Всей своей потрепанной душой благодарна оказалася!»