Текст книги "Хозяйка приюта упрямых чудес (СИ)"

Автор книги: Елена Амеличева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 8 Гостья с детьми и начало большого бедствия

Если бы меня в ту минуту спросили, готова ли я стать хозяйкой чего-либо, я бы уверенно ответила: нет.

Не хозяйкой дома.

Не хозяйкой приюта.

И уж точно не хозяйкой ситуации, в которой на пороге стоят трое чужих детей, енот в кружеве и женщина с видом человека, привыкшего врываться в чужую жизнь как законное стихийное явление.

Но, увы, спросили не меня.

Все, как по команде, посмотрели в мою сторону.

Даже маркиз.

Я почувствовала непреодолимое желание ткнуть пальцем в тетку Эвлалию. Или в кота. Или в какой-нибудь шкаф. Но поздно.

– Полагаю, – осторожно сказала я, – временно это я.

– Великолепно, – обрадовалась незнакомка и тут же всучила мне сонного мальчика. – Подержите, он засыпает только на чужих руках.

Я автоматически подхватила ребенка.

Он уткнулся носом мне в плечо, всхлипнул во сне и тут же крепче обнял за шею.

Все.

Пропала.

У меня есть одна ужасная слабость. Маленькие дети, которые доверчиво прижимаются и пахнут молоком, солнцем и беззащитностью, делают из меня тряпку. Очень решительную, громкую, но тряпку.

– Простите, – выдохнула я. – А вы вообще кто?

– О, это потом. Мирабель Остен. Бывшая гувернантка, нынешняя катастрофа и старая подруга вашей покойной бабушки, если верить семейным легендам. А это Ной, Лина и Леви. Не мои. Почти.

– Почти? – слабым голосом переспросила тетка.

– Долго объяснять. Где у вас можно посадить детей, накормить енота и упасть в приличное кресло?

Енот, будто дождавшись своего упоминания, поднял морду и сонно сказал:

– И варенья.

– И варенья, – кивнула Мирабель. – Видите, у него строгий режим.

Маркиз шагнул вперед.

– Сударыня, боюсь, вы выбрали крайне неудачное время для визита.

– Напротив, – живо возразила она. – Если приют проснулся, время как раз удачное. Дорога была жуткая, дети устали, енот обиделся на лужу, а у Ноя с утра начались всплески.

– Какие всплески? – насторожился маркиз.

Мирабель выразительно посмотрела на мальчика у меня на руках.

– Магические.

Мне захотелось сесть. Желательно сразу на пол.

– Отлично, – сказала я. – Просто чудесно. У нас только что была королевская канцелярия, под домом проснулся источник, на чердаке уже живут фамильяры, а теперь еще и магические всплески.

– Вы мне нравитесь, – с одобрением заметила Мирабель. – Правильно расставляете приоритеты.

– Я не расставляю, я паникую.

– Это тоже полезный навык.

Тут проснулся мальчик у меня на руках. Поднял голову. Посмотрел на меня огромными темными глазами. Потом совершенно серьезно потрогал мою щеку ладошкой и спросил:

– Ты добрая?

Я сглотнула.

– Стараюсь.

– Тогда можно я останусь?

И все.

Совсем пропала.

– Можно, – вырвалось у меня прежде, чем маркиз успел что-то сказать.

Он медленно повернул голову.

– Правда?

– Ой, да не смотрите так, – вспыхнула я. – Не выгонять же ребенка на ночь.

– Я и не собирался.

– А смотрите так, будто собирались выгнать меня.

– Вас я и сейчас не исключаю из вариантов.

– Потрясающе.

Мирабель хлопнула в ладоши.

– Прелестно. Искры уже есть. Значит, дом проснулся правильно.

– Все говорят о доме так, будто он сваха, – пробормотал маркиз.

– Иногда хорошие дома именно этим и занимаются, – философски заметила она.

Тетка Эвлалия, кажется, пришла в себя достаточно, чтобы возмутиться:

– Послушайте, это частное имение! Нельзя вот так просто являться с детьми и енотами!

– Можно, – мягко сказала Мирабель. – Если дом зовет.

И в этот момент из гостиной донеслось дружное:

– Зовет!

– Еще как!

– И варенья!

Это, разумеется, перекрикивались фамильяры.

Тетка побледнела.

– Я уеду в монастырь, – прошептала она.

– Не примут, – утешил Лисфей, появляясь на перилах. – У вас слишком много мнений.

Мирабель уставилась на кота.

– А ты еще жив? Чудесно. Я выиграла спор у самой себя.

– Я не жив, я великолепен, – поправил кот.

Пока они обменивались колкостями, я осторожно передала сонного Ноя Агнессе, которая немедленно просияла, как свечка в сочельник. Девочка приняла ребенка с таким серьезным видом, будто ей доверили корону.

Лина и Леви, близнецы лет пяти, уже исследовали холл. Один гладил Булку. Вторая шепталась с Фисташем, который явно собирался научить ее чему-то неподобающему.

– Стоп, – сказала я громко. – Прежде чем этот дом окончательно станет ярмаркой бедствий, предлагаю порядок. Всем детям – умыться и поесть. Всем фамильярам – не кусать гостей. Всем взрослым – пройти в гостиную и объясниться.

– А еноту? – уточнил сонный зверь на плече Мирабель.

– Варенья.

– Я знал, что ты добрая, – удовлетворенно сказал енот.

Маркиз смотрел на меня с тем выражением, которое мне уже начинало казаться опасно привлекательным. Будто я его одновременно раздражала, изумляла и... нравилась? Нет. Последнее я, разумеется, придумала. От усталости. Или от глупости. Или от того поцелуя, который он сам назвал ошибкой.

– Что? – спросила я, поймав его взгляд.

– Вы очень быстро командуете в чужом доме.

– Зато эффективно.

– Это еще предстоит доказать.

– Хотите спор?

– Нет. Я хочу понять, почему все вокруг слушаются именно вас.

Я хотела сказать: потому что я громкая. Или потому что вы слишком медлительны. Или потому что дом, видимо, лишился разума.

Но сказала совсем другое.

– Потому что кто-то же должен.

И он замолчал.

А потом вдруг очень тихо ответил:

– Да. Должен.

На миг между нами повисло что-то непривычно серьезное. Не колкое. Не шутливое. Настоящее. И это было опаснее всех источников, енотов и чиновников, вместе взятых.

К счастью, в эту секунду Тео вбежал в холл с диким воплем:

– Лола! Там в кладовке кто-то родил!

Я обмерла.

– Кто?

– Не знаю! Что-то пушистое и в панике!

Булка радостно залаял.

Мирабель захлопала глазами.

Лисфей тяжело вздохнул.

– Ну конечно. Приют же открылся. Без внеплановых родов было бы даже скучно.

Глава 9 Кладовка, младенцы и неприлично нежный взгляд

Если вы никогда не врывались в кладовку с ощущением, что там кто-то рожает, могу сказать одно: не рекомендую.

Особенно если за вами несутся:

– двое детей,

– один маркиз,

– тетка на грани религиозного кризиса,

– енот,

– говорящий кот,

– птица с претензиями,

– и щенок, уверенный, что это новая веселая игра.

Кладовка находилась за кухней. Дверь туда была приоткрыта. Изнутри доносился тоненький писк, шорохи и очень нервное царапанье.

Я первой влетела внутрь. И тут же увидела источник переполоха.

В углу, между мешком муки и ящиком с сушеными грушами, в старой корзине сидело пушистое существо размером с небольшую собаку. Чем-то оно напоминало белку, чем-то кошку, а хвост у него был вообще как у павлина, только меховой и в пять раз пышнее. Существо смотрело на нас круглыми, полными ужаса глазами.

А вокруг него копошились четыре крошечных комочка.

– Ох ты ж, – выдохнула я.

– Это шерстоплюшка, – тут же заявил Лисфей, просунув морду между нашими ногами. – Очень нервная разновидность.

– А почему она в нашей кладовке? – шепотом спросила Агнесса.

– Потому что рожать в тишине – роскошь, – заметила Мирабель, заглядывая через плечо маркиза.

Мать-шерстоплюшка издала звук, похожий одновременно на чих, плач и угрозу.

– Всем назад, – тут же сказала я.

– Почему? – оскорбился Тео. – Я только посмотрю.

– Потому что она боится.

Маркиз уже оттеснял детей к двери.

– Леди Кларисса права.

Я на секунду замерла.

Леди Кларисса.

Не "сударыня". Не "вы". Не "эта упрямая беда", как, уверена, он называет меня мысленно.

Почему-то именно сейчас это прозвучало слишком мягко.

– Вы умеете принимать роды у магических существ? – тихо спросил он.

– Нет.

– Тогда почему у вас такой вид, будто вы сейчас все исправите?

– Потому что если я сама в это не поверю, никто не поверит вообще.

Мирабель одобрительно кивнула.

– Очень верный подход. Я обычно так и выживала в пансионе для девочек.

– Это многое объясняет, – буркнул Лисфей.

Я осторожно присела на корточки у корзины.

– Тихо, тихо, красавица. Никто тебя не тронет.

Шерстоплюшка нервно дернула ушами. Один из малышей пискнул особенно жалобно. Я увидела, что он запутался в старой тряпице и никак не может выбраться.

– Ей нужно помочь, – прошептала я.

– Она вас укусит, – тут же сказал маркиз.

– А если не помочь, она потом меня никогда не простит.

– Кто? Она или вы сами?

Я не ответила.

Осторожно, очень медленно, я протянула руку к корзине.

Шерстоплюшка зашипела.

– Лола, – тихо позвал Тео из-за двери.

Я обернулась.

Мальчик стоял серьезный, напряженный, с котенком под мышкой и почему-то держал в руках мою голубую ленту для волос.

– Возьми. Малышам, наверное, нужно мягкое.

У меня защипало в носу.

– Спасибо.

Я взяла ленту, быстро свернула валиком и аккуратно подложила под комочек, который никак не мог устроиться. Потом кончиками пальцев высвободила второго малыша из тряпки.

Шерстоплюшка замерла.

Я тоже.

Секунда.

Другая.

Потом она вдруг ткнулась мокрым носом мне в запястье. Один раз. Осторожно. Будто признавая.

– Фу-у-ух, – выдохнула Мирабель. – Значит, не съедят.

– Вы очень ободряете, – процедил маркиз.

Следующие несколько минут прошли как в тумане. Мы носили теплые тряпицы, подушки, миску с водой. Булку пришлось запереть за дверью, потому что он пытался стать нянькой. Фисташ носился по кухне, выкрикивая:

– Я санитарная помощь!

хотя толку от него было как от шляпки на сковороде.

Наконец малыши угомонились. Мать свернулась вокруг них пушистым полукольцом. В кладовке стало тихо.

Я села прямо на пол.

Маркиз опустился рядом на корточки.

– Вы вся в муке, – заметил он.

– Вы тоже.

– Это потому что вы швырнули в меня мешком.

– Я не швырнула. Я передала.

– Через всю кладовку.

– Значит, энергично передала.

Он усмехнулся.

И опять этот взгляд.

Слишком теплый. Слишком внимательный. Совершенно неподобающий для мужчины, который еще недавно утверждал, что наш брак – вынужденная нелепость.

– Что? – спросила я тихо.

– Ничего.

– Неправда.

Он помолчал.

Потом сказал:

– Вы удивительная женщина.

Я растерялась так сильно, что даже не придумала колкость.

К счастью, Тео влетел вовремя.

– Можно посмотреть? Ну пожалуйста! Я уже никого не трогаю, я вообще почти святой!

– Почти не считается, – буркнула я, вставая.

Детям разрешили взглянуть из двери. Агнесса так умиленно вздохнула, что даже шерстоплюшка, кажется, смягчилась. Лина и Леви тут же начали спорить, как назвать малышей. Енот потребовал право быть крестным, хотя никто не понял, что это значит применительно к магическим зверям.

Казалось бы, можно было наконец выдохнуть.

Но судьба в нашем доме, похоже, страдала изобретательностью.

Потому что в тот миг, когда я повернулась к маркизу, чтобы сказать что-нибудь ехидное и тем самым спасти собственное смущение, в кухню ворвалась Соломея.

Да-да. Та самая повариха с выражением лица "я все знаю заранее и ни в чем хорошем не участвую".

Она остановилась на пороге, увидела детей, зверей, муку, меня рядом с маркизом и медленно побелела.

– Это еще что за нечистое бедствие? – выдохнула она.

– Удивительно точная формулировка, – пробормотал Лисфей.

Соломея перевела взгляд на шерстоплюшку в кладовке.

Потом на меня.

Потом на маркиза.

И вдруг сказала совсем не то, чего я ожидала:

– Господин, только не говорите, что вы снова это открыли.

Снова?

Я резко выпрямилась.

– Что значит "снова"?

Соломея поняла, что проговорилась. Слишком поздно.

Маркиз тоже посмотрел на нее очень внимательно.

– Да, Соломея, – произнес он ледяным тоном. – Мне тоже крайне интересно. Что вы имели в виду под словом "снова"?

Глава 10 Секрет Соломеи и один ключ, который все меняет

Соломея была из тех женщин, которые обычно не теряются.

Она умела смотреть так, будто это вы виноваты в ее дурном настроении. Умела молчать так, что собеседник сам начинал оправдываться. И уж точно не походила на человека, способного случайно выболтать тайну.

Но сейчас она выдала себя с головой.

Я видела это так же ясно, как муку на своем платье.

– Я... оговорилась, – произнесла она наконец.

– Нет, – очень спокойно сказал маркиз. – Не оговорились.

Тон у него стал таким тихим, что даже дети притихли. Агнесса прижала к себе Ноя. Тео перестал ерзать. Енот настороженно поднял морду. Даже Фисташ благоразумно заткнулся.

– Эдгар, – вмешалась я. – Может, не здесь?

– Именно здесь, – отрезал он, не сводя глаз с Соломеи. – Я хочу услышать это сейчас.

Соломея сжала губы.

– Господин, дети...

– С детьми, – сказала я холодно, – вы не стеснялись обращаться грубо. Так что теперь не прикрывайтесь ими.

Она полоснула меня взглядом.

– Вы ничего не понимаете, миледи.

– Так объясните.

– Не вам.

Я уже собиралась ответить чем-нибудь таким, от чего у нее бы сгорел передник прямо на месте, но маркиз шагнул вперед.

– Довольно.

И вот после этого одного слова в кухне будто стало холоднее.

– Вы пришли в мой дом вместе с сестрой моей покойной жены, – сказал он. – Сказали, что хотите помочь с детьми. Сказали, что при Алисии бывали здесь и знаете хозяйство. Я принял это. Терпел многое. Но если вы знали что-то о доме, об источнике или о приюте и скрывали...

Он не договорил.

Соломея побледнела еще сильнее.

А потом неожиданно выпрямилась.

– Хорошо, – сказала она. – Хотите правду? Будет вам правда.

Тетка Эвлалия тут же присела на стул, словно заранее приготовилась наслаждаться чужим скандалом.

– Когда ваша жена была жива, – начала Соломея, – она уже открывала приют. Не полностью. Не так, как сейчас. Но открывала.

Я замерла.

– Алисия знала? – тихо спросила Агнесса.

Соломея бросила на девочку быстрый взгляд и смягчилась на миг.

– Да, крошка. Знала.

Маркиз стоял неподвижно.

– Почему я не знал?

– Потому что она не сказала вам.

– Это я уже понял. Почему?

На секунду мне показалось, что Соломея вообще не ответит.

Но потом она стиснула передник и выдала:

– Потому что боялась.

– Меня? – коротко спросил он.

– Последствий.

Тишина упала на кухню, как крышка.

Я чувствовала, что здесь есть еще что-то. Гораздо глубже простой скрытности.

– Объясните нормально, – сказала я.

Соломея перевела взгляд на меня и неожиданно устало усмехнулась.

– Ваша бабка, миледи, и мать Алисии дружили. Они обе знали, что под домом спит источник, который тянет к себе брошенных фамильяров и детей с редким даром. Но будить его нельзя было без пары хранителей. Так говорилось в старых записях.

– Какой еще пары? – нахмурился маркиз.

– Хозяина дома и той, кого источник признает хозяйкой.

Серебристый малыш на шкафу пискнул, будто подтверждая.

Я медленно опустилась на табурет.

Мне это уже не нравилось. Совсем.

– Продолжайте, – глухо сказал маркиз.

– Алисия однажды попыталась открыть приют сама. После того как привезли Пегаса... и еще двоих фамильяров. Ей казалось, что она справится. Но дом откликнулся не до конца. Начались всплески. Слабость. Лихорадка. Она закрыла все обратно и велела мне молчать.

– Почему не сказала мне? – повторил он, и на этот раз в голосе звучала не злость. Боль.

Соломея опустила глаза.

– Потому что вы тогда уже потеряли брата, сестру, родителей. Потому что в доме было двое малышей. Потому что она знала, как вы ненавидите все, что связано с магами и старой родовой силой. И потому что... – женщина запнулась. – Потому что была упрямая, как вы.

Я невольно взглянула на него.

Он не пошевелился.

Только пальцы сжались в кулак.

– И после ее смерти? – спросил он.

– После ее смерти я решила, что лучше все забыть. Закрыть. Заколотить. Не подпускать никого к нижней комнате. Пока дом молчит – все безопасно. А потом явились вы, – она посмотрела на меня. – И все снова пошло трещинами.

– То есть виновата я? – уточнила я.

– Нет, – неожиданно сказала Соломея. – Виноват дом. Он ждал.

Вот это было сказано так просто и так страшно, что у меня по спине поползли мурашки.

– Что значит "ждал"? – шепнула Агнесса.

Ответила не Соломея.

Ответил кот.

Он сидел на буфете, как будто всегда там и жил, и глядел на нас янтарными глазами, в которых почему-то не осталось ни капли насмешки.

– Это значит, – произнес он, – что источник не просыпается случайно. Он ждет нужных людей. И когда находит – уже не отпускает.

Я резко подняла голову.

– То есть?

– То и есть, девочка. Приют открылся не на день и не на неделю. Его нельзя просто захлопнуть, как крышку сундука. Теперь сюда будут приходить. Фамильяры. Дети. Те, кого дом распознает как своих.

– Нет, – сразу сказал маркиз.

Кот моргнул.

– Как трогательно.

– Я сказал нет.

– А источник сказал да. И, боюсь, его голос весомее.

– Я не позволю втянуть детей в это.

– Поздно, – тихо сказала Мирабель от двери.

Все повернулись к ней.

Она держала за руку Лину, а второй рукой обнимала Леви. Оба близнеца выглядели необычно тихими.

– Я не хотела вмешиваться, – сказала Мирабель, – но вам пора это увидеть.

– Что именно? – спросила я.

– Их руки.

Она осторожно разжала пальчики детей.

На запястьях у обоих светились тонкие золотистые узоры. Похожи на веточки, сплетенные в браслет.

– У Ноя тоже, – тихо добавила она. – Они появились сегодня днем, когда мы подъехали к воротам.

Я перевела взгляд на мальчика, которого держала Агнесса. И правда. Под рукавчиком тонко мерцал такой же узор.

– Что это? – выдохнул маркиз.

Кот тяжело вздохнул.

– Метка дома. Признание. Приют принял их.

– Но почему? – спросила я.

И тут ежекот, до сих пор молчавший у корзины с шерстоплюшкой, поднял мордочку и сказал:

– Потому что ночью за ними придут.

В кухне стало так тихо, что я услышала собственное сердце.

– Кто придет? – шепотом спросил Тео.

Ежекот моргнул.

– Те, кто уже один раз их потерял.

И в ту же секунду где-то далеко за окнами, со стороны старой дороги, раздался протяжный волчий вой.

Глава 11 Ночь, волки и человек, который командует слишком красиво

Если вам когда-нибудь скажут, что ночью в старом доме интересно, не верьте.

Ночью в старом доме не интересно.

Ночью в старом доме страшно, сквозит, половицы трещат в самый неподходящий момент, а каждый шорох кажется либо привидением, либо родственником с дурными новостями. А если вдобавок в кухне ежекот сообщает, что "ночью за детьми придут", то остатки душевного здоровья можно сразу завернуть в салфетку и отложить до лучших времен.

– Что значит – придут? – первой опомнилась я.

Ежекот сел ровнее, обвил лапы хвостом и важно сообщил:

– То и значит. Пахнет поиском. Старым. Упрямым. Очень зубастым.

– Замечательно, – пробормотал маркиз. – То есть ясности у нас не прибавилось.

– Мне прибавилось, – заметил Лисфей. – Я теперь совершенно ясно хочу молока и запереться в комнате.

– Ты не запираешься в комнате, – напомнила я.

– Значит, хочу начать.

Волк за окном завыл снова. На этот раз ближе.

Лина пискнула и прижалась к Мирабель. Леви нахмурился, как маленький старичок. Ной во сне беспокойно заворочался на руках Агнессы. Тео немедленно выпрямился и с важностью человека, которому доверили судьбу королевства, заявил:

– Я буду их защищать.

– Тебя самого еще защищать и защищать, – сухо ответил маркиз.

– Ну, это не отменяет намерений.

Я бы усмехнулась, если бы не чувствовала, как кожа на спине холодеет.

– Нам нужно понять, от кого именно ждать гостей, – сказала я. – Волки – это просто волки или, как тут у нас теперь принято, нечто гораздо хуже?

– Хуже, – немедленно сообщил кот.

– Почему я не удивлена?

– Потому что вы умная женщина. Иногда.

Маркиз уже шагал к окну.

– Запереть ставни. Закрыть все двери. Детей наверх.

– И кухню, – добавила я. – Там окно у кладовки плохо держит.

Он обернулся.

– Вы успели проверить все окна?

– Я вообще сегодня успела слишком многое.

На миг его рот дрогнул.

– Это правда.

И вот в такие моменты он был особенно опасен. Когда не язвил в ответ, а соглашался. От этого внутри что-то начинало вести себя неподобающе мягко.

Но времени на глупости не было. Дом уже гудел напряжением. Даже воздух казался другим – тугим, как перед грозой.

– Тео, – сказала я. – Берешь Леви и идешь наверх. Агнесса, ты с Ноем и Линой. Мирабель, проводите их в голубую спальню, она большая и окна там выходят во внутренний сад. Булку тоже с собой.

– А я? – тут же спросил енот.

– Ты... – я на секунду растерялась.

– Я иду с детьми, – решила Мирабель. – Он умеет открывать защелки.

– Это звучит как угроза, – пробормотал маркиз.

– Это дар, – важно поправил енот.

Соломея вдруг шагнула вперед.

– Я останусь внизу.

Я посмотрела на нее с подозрением.

– С чего бы это?

Она поджала губы.

– Потому что дом я знаю лучше вас. И если полезет какая нечисть, я хотя бы не буду стоять столбом.

– Она права, – неожиданно сказал маркиз.

Я резко повернулась к нему.

– Вы серьезно?

– Абсолютно.

– А то, что эта женщина скрывала от вас половину правды, уже не считается?

– Считается. Но считать будем утром, если до него доживем.

Разумно. Неприятно, но разумно.

– Хорошо, – процедила я. – Тогда я тоже остаюсь внизу.

– Нет, – отрезал он.

– Еще как да.

– Кларисса.

– Эдгар.

– Не сейчас.

– Именно сейчас. Если это мой дом признал, мой приют, мой источник и мои фамильяры, то я не уйду наверх прятаться, пока вы тут изображаете благородного защитника.

– Изображаю?

– Да.

Он шагнул ко мне. Совсем близко. Слишком близко для человека, с которым я собиралась спорить, а не считать ресницы.

– Я не изображаю, – тихо сказал он. – Я защищаю.

– А я, по-вашему, что делаю?

Некоторое время мы просто смотрели друг на друга.

Потом он очень тихо выдохнул.

– Сводите меня с ума.

– Это не ответ.

– Другого пока нет.

И вот после такого попробуй сохраняй ясную голову.

К счастью, Лисфей громко закашлялся.

– Если вы закончите обаянием заниматься, у нас тут, между прочим, вероятное нападение.

– Справедливое замечание, – буркнула я, отступая.

Через четверть часа дом преобразился. Ставни закрыты. Двери заперты. В камине в гостиной разожжен огонь. На столе лежат свечи, фонарь, веревка, кочерга, ножницы, почему-то половник и одна сковородка, которую категорически отказалась выпускать из рук Соломея.

– Не спрашивайте, – сказала она. – Надежная вещь.

– Даже не собирался, – отозвался маркиз, проверяя ружье.

Я уставилась на него.

– У вас есть ружье?

– Я не вчера приехал в провинцию.

– А вы хорошо стреляете?

– Лучше, чем вы молчите.

– То есть великолепно.

– То есть часто.

Он замолчал на секунду, потом добавил уже серьезно:

– Но я постараюсь не использовать его, если можно иначе.

Это мне понравилось. И не понравилось, что понравилось.

За окнами начинал сгущаться мрак. Небо, еще недавно теплое и золотое, стало свинцово-синим. Ветер трепал ветви старых яблонь. Где-то в саду отчаянно заскрипела качеля, хотя я была уверена, что никакой качели там нет.

– Очень неуютно, – сообщил Фисташ, сидя на буфете. – Я бы даже поужинал от стресса.

– А я уже поужинал, – сказал ежекот. – Но повторил бы.

– Тихо, – шикнула я.

И именно тогда кто-то поскребся в парадную дверь.

Не ударил.

Не постучал.

Именно поскребся.

Медленно.

Долго.

С каким-то почти вежливым терпением.

По коже у меня побежали ледяные мурашки.

Потом снаружи раздался женский голос:

– Откройте, пожалуйста. У меня замерз ребенок.

Я медленно повернула голову к Мирабель.

– Скажите, что никто из ваших знакомых не имеет привычки бродить ночью с детьми.

Мирабель побледнела.

– Не имеет.

Голос за дверью повторил, уже жалобнее:

– Я знаю, что вы дома. Откройте. Нам только погреться.

А потом Ной, которого только что уложили наверху, вдруг закричал так громко и страшно, что у меня внутри все оборвалось.