Текст книги "Злодейка не хочет развода! (СИ)"

Автор книги: Екатерина Скибинских

Соавторы: Ива Лебедева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 17

Следующее утро началось с того, что я проснулась раньше будильника. И раньше мужа. И вообще, с твердого намерения продолжить то, чем мы вчера занимались перед сном.

Милад спал на спине, раскинув руки, но при этом его левая ладонь лежала на моей груди, будто он даже во сне искал меня. Темные волосы рассыпались по подушке, ресницы отбрасывали тени на бледные щеки, а шрамы… боги, как же я их обожала в этом утреннем полумраке. Они не делали его уродом. Они делали его Миладом.

Я приподнялась на локте и начала с шеи. Медленно, едва касаясь губами. От ключицы к плечу, от плеча к груди. Милад вздохнул во сне, дернулся – и затих, когда я продолжила.

Шрам на груди, там, где Разлом достал до самого сердца. Я поцеловала его так, будто могла забрать ту боль.

– М-м-м… что ты делаешь? – сонно пробормотал он, не открывая глаз.

– С утречком, дорогой, – мурлыкнула я, сползая ниже по кровати.

Одеяло мешалось и было безжалостно ликвидировано. Милад открыл глаза ровно в тот момент, когда мои губы коснулись его больной ноги у края фиксатора. Там, где металл встречался с кожей. Там, где он, наверное, никогда не позволял себе чувствовать ничего, кроме боли.

– Юэль… – Голос его сел. – Ты… зачем?

– Хочу, – просто ответила я. – Ты против? Нет? Ну и прекрасненько…

И стала подниматься выше. Медленными, неспешными поцелуями. Пальцы скользили по его бедру, сжимали мышцы, выглаживали напряжение. Милад перестал дышать.

Вот поцелуи и мои пальцы добрались до края его пижамных шорт, и я подняла взгляд. Муж смотрел на меня так, будто я была богиней и грабителем одновременно. Будто боялся даже моргнуть, чтобы видение не исчезло.

– Можно? – спросила я шепотом, чуть оттянув мягкий пояс ночного одеяния.

Он не ответил, а молчание у нас что? Правильно, знак согласия! Особенно если муж так мученически закрывает глаза, тяжело дышит и закусывает губы!

Поцелуй в живот. Чуть ниже. Еще ниже.

– Ю-юэль, – Милад уже не дышал, он существовал на каком-то другом уровне реальности, – там… это…

– Это мое, – прервала я его, хитро глядя снизу вверх. – Все, что под этой простыней, принадлежит мне. Имею право целовать.

Я наклонилась и… Он что-то выдохнул в подушку. Не то ругательство, не то молитву.

Завтрак мы ели в полусонной неге. За столом царило то самое тягучее медовое спокойствие, которое бывает только после бурной и очень правильной ночи. Я лениво ковыряла булочку с корицей, чувствуя на себе пристальный, обжигающий взгляд Милада. Казалось, протяни руку – и воздух между нами затрещит от остаточного статического электричества.

Айден хмурился и сосредоточенно возил ложкой по тарелке, явно пытаясь разгадать, почему «злая мачеха» внезапно светится, как магический фонарь, а отец впервые за сто лет забыл про свежую газету. Корвин же с героическим самообладанием изучал чистоту паркета.

Идиллия. Настоящая, хрупкая идиллия, которая разлетелась вдребезги под дребезжащий звук телефонного аппарата в коридоре. Я даже не вздрогнула – мало ли кто трезвонит ректору с утра пораньше? Но когда лакей подошел к столу, его лицо было бледнее крахмальной салфетки.

– Ваша светлость, – обратился он ко мне, нервно сглотнув, – вас к телефону. Господин Маркус. Сказал, что это вопрос… жизни и смерти. И он желает говорить исключительно с леди Юэль.

Ложка звякнула о фарфор, выпав из моих пальцев. В столовой мгновенно стало нечем дышать. Температура упала градусов на десять, а чай в чашке Милада, кажется, начал покрываться ледяной коркой.

– Маркус? – Голос мужа прозвучал тише шелеста стали, но от этого звука у лакея подкосились колени. – Мой слуга, верно, что-то перепутал. Юэль, ты ведь не ждешь звонков от… этого человека?

Милад медленно повернул голову ко мне. В его глазах полыхнуло то самое темное пламя, которое я видела ночью, но теперь в нем не было страсти – только ледяная, уничтожающая ревность и горечь старого предательства.

Айден замер, переводя взгляд с отца на меня, и в его глазах снова вспыхнуло знакомое: «Ну вот, началось. Сейчас она побежит к своему любовнику».

Прежняя Юэль уже летела бы к трубке, путаясь в подоле платья, чтобы шептать нежности этому ничтожеству, пока муж сгорает от унижения на глазах у собственного сына. Но я просто вытерла пальцы салфеткой и медленно встала.

– Милад, – я заставила себя встретить его взгляд, в котором сейчас было столько боли, что мне захотелось немедленно снести Маркусу голову, – не взрывай дом и не запугивай лакея, пока меня не будет. Я закончу это за тридцать секунд.

– Ты никуда не пойдешь, – отрезал он, и его пальцы так сжали край стола, что дерево жалобно скрипнуло.

– Нет, пойду. – Я обошла стол, наклонилась и крепко, властно поцеловала его в напряженную щеку, прямо у края шрама. – Потому что, если я не придушу эту гадину сейчас, он решит, что ему все еще можно портить нам аппетит своими звонками. Я поставлю точку. Жирную, окончательную и очень болезненную для него.

Я выпрямилась и подмигнула Айдену.

– Ешь кашу, бизнесмен. И не вздумай подслушивать – там будет много непедагогичных выражений.

Телефонная трубка в моей руке была теплой и непривычно тяжелой, наверное, из-за гладкого эбонитового корпуса с медными окантовками. Я поднесла ее к уху и услышала то, что ожидала: томный, чуть хрипловатый голос, который в веб-романе описывался как «бархатный, словно ночь в южной провинции». На практике этот бархат больше напоминал дешевую карамель – приторный, липкий и оставляющий послевкусие испорченного молока. Или я заранее предвзята?

– Юэ-эль, – протянул Маркус с интонацией человека, который только что откупорил бутылку дорогого коньяка и ждет, что вы сейчас упадете в обморок от восторга. – Наконец-то. А я уж думал, твой тюремщик отрезал тебе язык.

В графическом романе Маркус появлялся всего несколько раз. Но этих разов хватило, чтобы составить портрет: среднего роста, с вечно влажными шоколадно-карими глазами и идеальной укладкой, на которую уходило больше времени, чем у глупой Юэль на весь макияж. Он носил дорогие костюмы, но всегда перетягивал пуговицы на пиджаке – будто специально подчеркивал, что фигура у него не атлетическая, а аристократически хрупкая.

И главное, он никогда не смотрел в глаза. Даже на рисунках. Всегда чуть в сторону, чуть поверх, будто оценивал, сколько с тебя можно содрать.

– Слушаю, – сказала я ровно, без прикрас. – У тебя минута. Потом мне нужно кормить мужа завтраком.

В трубке повисла пауза. Маркус явно не ожидал, что я отвечу тоном доставки пиццы, а не всхлипывающей от слюнявого восторга любовницы.

– Детка, – голос его стал чуть ниже, доверительнее, как у заговорщика, – ты обижена на меня? Из-за того, что я не смог приехать, когда ты звонила? Но я же объяснял – дела, бизнес, у меня сейчас очень ответственный проект…

– Поздравляю, – сказала я. – Надеюсь, твой проект не включает в себя кражу моих семейных артефактов. Ой, хотя стоп – включает.

– Юэль! – В голосе профессионального паразита прорезалось раздражение, которое он пытался замаскировать под шутку. – Ты говоришь загадками. Видимо, Грейвис совсем задушил тебя своей опекой. Слушай, я звоню не ссориться, а предложить…

– Ничего не предлагай.

– …встретиться сегодня в том же месте. В беседке у старого парка. Я привезу твои любимые конфеты и…

Глава 18

– Маркус, – перебила я, чувствуя, как в груди разгорается холодное, почти брезгливое раздражение, – ты меня с кем-то путаешь. Я не ем дешевую патоку, у меня на нее аллергия. Как и на беседки, тайные свидания и мужчин, которые заставляют ждать себя у парка, пока они заняты очередным «эпохальным проектом» по опустошению чужих кошельков.

– Юэль, что с тобой? – Его голос мгновенно потерял налет приторной фамильярности. Теперь в нем сквозила досада – так капризный ребенок злится на сломанную игрушку, которая внезапно перестала пищать по нажатию кнопки. – Ты была другой. Нежнее. Ты же клялась, что я твой воздух, твое солнце в этом мрачном склепе…

– Солнце я теперь предпочитаю видеть из окна спальни. В компании мужа, который, на минуточку, спас мир, пока ты оттачивал мастерство подката в привокзальных кабаках.

В памяти услужливо всплыли кадры из оригинальной новеллы: Юэль, с размазанной тушью и дрожащими губами, шепчет: «Ты единственный, кто меня понимает!» – а Маркус, с этой своей лисьей полуулыбкой, поглаживает ее по плечу, прикидывая в уме вес ее бриллиантовых сережек. В романе это подавалось как трагическая любовь. На деле же любая здравомыслящая женщина увидела бы в нем классического паразита, ведущего двойную игру.

И уж точно я не забыла финал их романа в оригинале: как только Юэль вынесла ему заветный родовой амулет Грейвисов, этот «рыцарь» хладнокровно придушил ее в темном переулке, забрал артефакт и скрылся в тумане с довольной ухмылкой. Ни тени сожаления, ни секундной заминки.

– Юэль, – в его голосе прорезались стальные, хищные нотки, – ты, кажется, забываешь, кто вытаскивал тебя из депрессии. Кто часами слушал твои жалобы на мужа-калеку, который не способен дать женщине ничего, кроме громкого титула. Кто обещал тебе настоящую жизнь, а не это прозябание рядом с инвалидным креслом.

– Ах вот как. – Я картинно зевнула прямо в трубку. – Значит, ты меня «вытаскивал»? А мне казалось, ты просто подливал масла в огонь, чтобы я побольше истерила дома и почаще прибегала к тебе с очередной порцией сплетен и подарков. Маркус, давай без пафоса. Твое внимание длилось ровно до тех пор, пока у меня не заканчивались наличные или фамильные броши.

– Ты… – Он захлебнулся словами. Такого отпора он точно не ожидал. Прежняя Юэль в ответ на любой упрек либо заливалась слезами, либо начинала визжать, но никогда не парировала с таким убийственным спокойствием.

– А теперь слушай меня внимательно, – отчеканила я ледяным тоном. – Развода не будет. Сапфиры, на которые ты нацелился, покоятся на дне бассейна у Веллесов – считай, благотворительный взнос. Амулета, который был твоим «билетом в жизнь», ты не получишь.

– Что?! – в трубке раздалось не притворное страдание, а самое настоящее утробное бешенство. – Ты с ума сошла, дура?! Это же целое состояние! Это был наш единственный шанс вырваться из этого болота!

– Из какого болота, родной? – ядовито поинтересовалась я. – Из семьи, где муж носит меня на руках (пусть и метафорически, пока нога заживает), где сын – гениальный сорванец, а у меня в распоряжении целый штат прислуги и безлимитный кредит в лучших лавках столицы? Да, кошмарная трясина. Прямо задыхаюсь от безысходности.

– Юэль! – Он почти сорвался на крик, но быстро перешел на зловещий шепот. – Ты пожалеешь. Если ты сейчас же не извинишься и не приползешь на встречу, я… я вычеркну тебя из своей жизни! Забуду как страшный сон! Больше ни одного звонка, ни одного слова!

Я не выдержала и фыркнула. О, классика жанра: «Я обиделся и уйду, и ты будешь рыдать у моих ног, умоляя вернуться!» Психология абьюзера в чистом виде.

– Маркус, ты меня пугаешь, – произнесла я елейным голосом. – Прямо до нервной икоты. Как же я, бедная, выживу без твоих звонков по пять раз на дню? Чем я буду заполнять томительные паузы между кормлением мужа домашними булочками и воспитанием будущего великого мага? Ой, постой… я вспомнила. Я просто буду счастлива.

– Ты… ты не понимаешь! – Теперь в голосе кровососущего паразита зазвучали истеричные нотки, которые он тщетно пытался скрыть. – Твой калека никогда не даст тебе того, что мог бы дать я! Он – ничто! Полуразвалившийся магический инвалид, который держится только на титуле и жалости королевской семьи!

– Маркус, – я вздохнула с видом умудренной жизнью учительницы, – боюсь, тебе придется найти другую дуру, которая поверит в твои деловые проекты и беседки у парка. Моя вакансия закрыта. Переучтена. Аннулирована по собственному желанию.

– Ты… ты еще придешь ко мне! – прошипел он, понимая, что теряет контроль над ситуацией. – Ползать будешь, когда он окончательно сломается и превратится в овощ, а ты останешься у разбитого корыта! Нищая, без мужа, без положения…

– Маркус, – перебила я с легкой насмешкой, – боюсь тебя разочаровать: мой муж не сломается. Не звони больше. И если рискнешь сунуться в особняк – у нас во дворе недавно поставили новую систему магической защиты. Говорят, она превращает незваных гостей в хомячков. Хочешь проверить?

И положила трубку на рычаг, даже не дожидаясь ответа.

В коридоре было тихо. Только откуда-то из столовой доносился приглушенный голос Айдена («Папа, она сказала “хомячков”? Это правда?») и тяжелое дыхание Милада, который, судя по звукам, собирался все-таки выкатить кресло в коридор и лично убедиться, что никто не побежал к любовнику.

Я выпрямилась, поправила волосы и, прежде чем вернуться, с наслаждением представила лицо Маркуса на том конце провода. Наверное, сейчас он мечется по своей съемной квартирке, сжимая кулаки и бормоча проклятия. «Как она посмела?» О, дорогой, ты даже не представляешь, на что я способна, когда меня не отвлекают дешевые драмы и сомнительные любовники.

– Ну что? – спросил Милад, когда я переступила порог столовой. В его глазах все еще плескалась ревность, но уже приправленная любопытством. – Ты… в самом деле отшила его?

– Предложила ему стать хомячком, – пожала плечами я, усаживаясь на свое место и наливая себе остывший чай. – Он пока не согласился. Думаю, обиделся.

Айден фыркнул в кашу. Корвин отвернулся к окну, но его плечи подозрительно тряслись.

Милад смотрел на меня долгим выжидающим взглядом, а потом вдруг усмехнулся – той самой редкой, почти мальчишеской усмешкой, которую я видела всего пару раз.

– Хомячком, значит?

– Хомячком, – подтвердила я. – Если он вообще еще раз позвонит.

– Не позвонит, – уверенно сказал Айден, отодвигая тарелку. – Он теперь боится, что его кто-то услышит. У таких, как он, главное оружие – тайна. А когда ее нет, они просто пустые болтуны.

Я посмотрела на пасынка с уважением. Ну надо же, какой проницательный у нас растет бизнесмен. Похоже, моя школа идет на пользу.

– Твоя каша остыла, – заметила я, возвращаясь к своим булочкам. – Ешь, умник. У нас сегодня еще много дел: тебе – учить уроки, мне – строить счастливую семейную жизнь. Договорились?

Айден буркнул что-то невнятное, но ложку взял.

А Милад под столом накрыл мою ладонь своей и сжал так, что я почувствовала: он все еще не верит до конца. Но очень, очень хочет поверить.

Глава 19

– Знаешь, – негромко произнес муж, когда Айден, разделавшись с завтраком, умчался в свою комнату шуршать тетрадями под присмотром Корвина, – я до последнего момента ждал звука захлопнувшейся входной двери.

Я замерла с чашкой у губ. Милад уставился в пустую тарелку, а пальцы продолжали медленно поглаживать мою ладонь, будто проверяя: не исчезла ли? Не мираж ли?

– Милад, – я поставила чашку и развернулась к нему всем корпусом, – входная дверь сегодня захлопнется только в одном случае: если мы решим отправиться на совместную прогулку. И уж точно не для того, чтобы я бежала к человеку, чьи амбиции не простираются дальше чужих кошельков.

Он поднял глаза. Глубокая складка между бровей, ставшая почти вечной за годы болезни и холодности Юэль-прежней, начала разглаживаться.

– Он ведь прав в одном, – голос Милада стал глуше, – я не могу дать тебе той легкости… балов, танцев, долгих прогулок под луной без этого громоздкого кресла. Я видел, как ты смотрела на него раньше. Как на спасательный круг.

– О, дорогой, – я переплела свои пальцы с его, чувствуя его мозоли от колес кресла и шрамы, которые теперь казались мне картой его силы, а не слабости, – Маркус не был спасательным кругом. Он был камнем на шее, который тянул меня в мутную воду сплетен и саморазрушения. А насчет легкости… Разве сегодня утром нам было тяжело?

Милад вспыхнул. Тот самый очаровательный румянец снова тронул его скулы. Он кашлянул, пытаясь вернуть себе маску строгого ректора, но уголки губ предательски дрогнули.

– Это было… необычно.

– Это было правильно, – отрезала я. – И будет повторяться. Так что привыкай, ваша светлость. У тебя теперь очень энергичная жена, которой совершенно некогда бегать по свиданиям, потому что у нее дома непаханое поле работы. Нужно вытащить тебя из кабинета, заставить сына полюбить магомеханику больше, чем азартные игры, и, возможно, обновить гардероб. Тебе очень идет синий, а ты вечно носишь это черное министерское уныние.

Милад вдруг коротко, хрипло рассмеялся.

– Синий? Хорошо, пусть будет синий. Раз уж ты решила взять власть в свои руки.

– Именно. – Я поднялась и, проходя мимо него, легонько щелкнула его по носу. – А теперь, дорогой муж, марш к делам. Но помни: обед по расписанию. И если я увижу в твоих руках бумаги Маркуса или отчеты о Разломе вместо нормальной еды, я заставлю тебя читать Айдену лекцию о вреде тотализаторов в стихах.

– Это жестоко, Юэль, – улыбнулся он, провожая меня взглядом.

– Это педагогично, – подмигнула я и вышла из столовой, чувствуя, как внутри поет какая-то безумная, неправильная, но совершенно восхитительная радость.

Милад

Мне казалось, что я умер и переродился в раю. Или в то время сразу после прорыва, когда моя тогда еще не жена обожала меня и говорила, что мы справимся со всем вместе.

В какой момент она так резко поменялась? Когда появился этот Маркус? Или раньше? Я плохо помню, был еще не совсем здоров, но, кажется, это случилось после одного неприятного происшествия, во время которого моя жена пострадала.

Юэль была без сознания несколько суток. А потом доктора аккуратно предупредили нас, что в ее характере возможны некоторые странности. Небольшие и ненадолго.

Увы, лучшие целители из королевской академии ошиблись. Юэль сначала вроде бы была прежней, но с каждым днем что-то все же неуловимо менялось. Пока вдруг не полетело в пропасть…

Неужели в ее поведении действительно была виновна та авария? Настолько сильно? Я думал, она меня просто разлюбила, устала жить с изуродованным калекой, встретила другого мужчину. Неужели…

– Корвин! – Я повысил голос, и мой помощник, словно только и ждал этого, мгновенно возник в дверях столовой с неизменным блокнотом в руках. – Люди, посланные охранять мою жену, еще звонили? Чем она занята уже третий час?

Корвин замялся. Это была плохая заминка, та, после которой обычно следуют новости уровня «сгорело хозяйственное крыло академии» или «ваша жена только что поскандалила с королевской бабушкой».

– Докладывали, ваша светлость, – начал он, старательно глядя в блокнот, – но я хотел сначала проверить информацию, прежде чем…

– Корвин!

– Ее светлость перед отъездом сделала один телефонный звонок. Кому – неизвестно, аппарат был в холле, слуги не расслышали. – Он поджал губы. – Затем она отправилась в большой универсальный магазин братьев Фингер. Тот самый, который недавно открылся и где, по их рекламе, «есть все от булавки до паровой машины».

– Дальше, – велел я, чувствуя, как внутри закипает нехорошее предчувствие.

– Сейчас ее светлость… – Корвин запнулся, – громит бутики с мужской одеждой. В прямом смысле. Она скупает костюмы, галстуки, запонки, нижнее белье… Я цитирую донесение: «Ее светлость ведет себя как ребенок в кондитерской, если бы у ребенка была безлимитная кредитная карта и полное отсутствие чувства меры».

Я моргнул.

– Мужской одежды?

– Так точно, ваша светлость.

– И… нижнего белья?

– Тоже. Особенно шелкового.

Я откинулся на спинку кресла, пытаясь переварить информацию. Моя жена, которая три года не могла вынести моего присутствия, а сегодня утром вылизывала мои шрамы языком, сейчас тратит мои деньги на мужское шелковое белье.

– Она что, решила приодеть Маркуса? – вырвалось у меня прежде, чем я успел прикусить язык.

Корвин вздохнул с видом человека, который тысячу раз проклял день, когда поступил на службу к Грейвисам.

– Не могу знать, ваша светлость. Но я приказал не спускать с леди глаз.

– Правильно сделал. – Я сжал подлокотник. – Если она хоть что-то…

И не договорил. Потому что внутри меня вскипела дикая, животная ревность. Опять! А ведь я думал, что там все уже выгорело дотла, что мне больше почти не больно… Зачем она это делает? Зачем снова дает мне надежду? Специально, чтобы потом отобрать?! Юэль не хочет развода. Она желает остаться вдовой?!

– Корвин, – я заставил голос звучать ровно, – продолжай докладывать каждые полчаса. И если она направится в сторону… известных нам кварталов…

– Сразу сообщу, – кивнул помощник и бесшумно исчез.

Я остался один в опустевшей столовой, глядя на остывший чай и надкусанную булочку, которую Юэль оставила на моей тарелке. Рядом с булкой лежала маленькая салфетка, аккуратно сложенная треугольником. Ее запах – мятный, чуть сладковатый – все еще витал в воздухе.