Текст книги "Мастера русского стихотворного перевода. Том 2"

Автор книги: Эдгар Аллан По

514. Пропасть

 
Паскаль носил в душе водоворот без дна.
– Всё пропасть алчная: слова, мечты, желанья.
Мне тайну ужаса открыла тишина,
И холодею я от черного сознанья.
 
 
Вверху, внизу, везде – бездонность, глубина,
Пространство страшное с отравою молчанья.
Во тьме моих ночей встает уродство сна
Многообразного – кошмар без окончанья.
 
 
Мне чудится, что ночь – зияющий провал,
И кто в нее вступил, тот схвачен темнотою.
Сквозь каждое окно – бездонность предо мною.
 
 
Мой дух с отрадой бы в ничтожестве пропал,
Чтоб тьмой бесчувствия закрыть свои терзанья.
– Но никогда не быть вне Чисел, вне Сознанья!
 

1899

В. Я. Брюсов

515. Ветер

 
Вот, зыбля вереск вдоль дорог,
Ноябрьский ветер трубит в рог.
Вот ветер вереск шевелит,
Летит
По деревням и вдоль реки,
Дробится, рвется на куски, —
И дик и строг,
Над вересками трубит в рог.
 
 
И над колодцами бадьи,
Качаясь, жалобно звенят,
Кричат
Под ветром жалобы свои.
Под ветром ржавые бадьи
Скрипят
В тупом и тусклом забытьи.
 
 
Ноябрьский ветер вдоль реки
Нещадно гонит лепестки
И листья желтые с берез;
Поля, где пробежал мороз,
Метлой железною метет;
Вороньи гнезда с веток рвет;
Зовет,
Трубя в свой рог,
Ноябрьский ветер, дик и строг.
 
 
Вот старой рамой
Стучит упрямо;
Вот в крыше стонет, словно просит,
И молкнет с яростью бессилья.
А там, над красным краем рва,
Большие мельничные крылья
Летящий ветер косят, косят —
Раз-два, раз-два, раз-два, раз-два!
 
 
Вкруг церкви низкой и убогой
На корточки присев, дома
Дрожат и шепчутся с тревогой,
И церковь вторит им сама.
Раскинув распятые руки,
Кресты на кладбище глухом
Кричат от нестерпимой муки
И наземь падают ничком.
 
 
Дик и строг,
Ноябрьский ветер трубит в рог
На перекрестке ста дорог!
 
 
Встречался ль вам
Ноябрьский ветер здесь и там,
Трубач, насильник и бродяга,
От стужи зол и пьян отвагой?
Видали ль вы, как нынче в ночь
Он месяц с неба сбросил прочь,
Когда всё скудное село
От ужаса занемогло
И выло, как зверей ватага?
 
 
Слыхали ль вы, как, дик и строг,
По верескам и вдоль дорог
Ноябрьский ветер трубит в рог?
 

<1906>

516. Не знаю, где

 
Это где-то на севере, где – я не знаю,
Это где-то на полюсе, в мире стальном,
Там, где стужа когтями скребется по краю
Селитренных скал, изукрашенных льдом.
 
 
Это – холод великий, едва отраженный
В серебряном зеркале мертвых озер;
Это – иней, что точит, морочит бессонный,
Низкорослый, безлиственный бор.
 
 
Это – полночь, огромный скелет обнаженный
Над серебряным зеркалом мертвых озер,
Это – полночь, что точит, морочит, хохочет,
Но раздвинуть руками гигантскими хочет
Холодный и звездный простор.
 
 
В дали полуночной, безвольной
Это – смолкнувший звон колокольный,
Это – убранный снегом и льдами собор.
 
 
Это – хор похоронный, с которым без слов я рыдаю,
Литургия Великого Холода в мире стальном.
Это где-то, – не в старом ли северном крае? – не знаю!
Это где-то, – не в старом ли северном сердце? – в моем!
 

<1906>

517. В вечерний час

 
Пусть тот, кто некогда, в неведомых веках,
Склонив в вечерний час над этой книгой вежды,
Моих забвенных строк встревожит давний прах,
Чтоб наших дней понять желанья и надежды, —
 
 
О, пусть он ведает, с каким восторгом я,
Сквозь ярость и мятеж, борьбы внимая кличу,
Бросался в бой страстей и в буйство бытия,
Чтоб вывести из мук – Любовь, свою добычу!
 
 
Люблю свой острый мозг, огонь своих очей,
Стук сердца своего и кровь своих артерий,
Люблю себя и мир, хочу природе всей
И человечеству отдаться в полной мере!
 
 
Жить: это – взяв, отдать с весельем жизнь свою.
Со мною равны те, кто миром так же пьяны!
С бессонной жадностью пред жизнью я стою,
Стремлюсь в ее самум, в ее поток багряный!
 
 
Паденье и полет, величье и позор —
Преображает всё костер существованья.
О, только б, кругозор сменив на кругозор,
Всегда готовым быть на новые исканья!
 
 
Кто ищет, жаждет кто – сливает трепет свой
С мятущейся толпой, с таинственной вселенной.
Ум жаждет вечности, он дышит широтой,
И надобно любить, чтоб мыслить вдохновенно!
 
 
Безмерной Нежностью всеведенье полно,
В ней – красота миров, в ней – зиждущая сила.
Причины тайные ей разгадать дано…
О ты, кого мечта в грядущем посетила,
 
 
Моих былых стихов тебе открыть ли смысл?
Я жду, что в дни твои пришедший мощный гений
Из неизбежного, из пасти мертвых числ
Исторгнет истину всемирных примирений!
 

<1923>

518.

 
Небосвод над этой крышей
     Так высок, так чист!
Темный вяз над этой крышей
     Наклоняет лист.
 
 
В небе синем и высоком
     Колокольный звон.
Чу! на дереве высоком —
     Птицы тихий стон.
 
 
Боже! всё, как в песне птицы,
     Мирно предо мной,
Лишь вдали звучит столицы
     Яростный прибой…
 
 
– Что ж ты сделал, ты, что плачешь
     Много, много дней,
Что ж ты сделал, ты, что плачешь,
     С юностью своей?
 

1899, 1905

519. Песня к ней

 
Мне говорят, что ты – блондинка,
И что блондинка – неверна,
И добавляют: «как былинка…»
Но мне такая речь смешна!
Твой глаз – яснее, чем росинка,
До губ твоих – душа жадна!
 
 
Мне говорят, что ты – брюнетка,
Что взор брюнетки – как костер,
И что в огне его нередко
Сгорает сердце… Что за вздор!
Ты целовать умеешь метко,
И по душе мне твой задор!
 
 
Мне говорят: не будь с шатенкой, —
Она бледна, скучна чуть-чуть…
Смеюсь над дружеской оценкой!
Дай запах кос твоих вдохнуть,
Моя царица, – и коленкой
Стань, торжествуя, мне на грудь!
 

1907

520.

 
Огромный, черный сон
Смежил мне тяжко вежды.
Замри, ненужный стон,
Усните, все надежды!
 
 
Кругом слепая мгла.
Теряю я сознанье,
Где грань добра и зла…
О, грустное преданье!
 
 
Я – колыбель. Слегка
Ее качает в нише
Незримая рука.
О, тише, тише, тише!
 

<1911>

521. Красота

 
О смертный! как мечта из камня, я прекрасна!
И грудь моя, что всех погубит чередой,
Сердца художников томит любовью властно,
Подобной веществу, предвечной и немой.
 
 
В лазури царствую я сфинксом непостижным;
Как лебедь я бела и холодна как снег;
Презрев движение, любуюсь неподвижным;
Вовек я не смеюсь, не плачу я вовек.
 
 
Я – строгий образец для гордых изваяний,
И, с тщетной жаждою насытить глад мечтаний,
Поэты предо мной склоняются во прах.
 
 
Но их ко мне влечет, покорных и влюбленных,
Сиянье вечности в моих глазах бессонных,
Где всё прекраснее, как в чистых зеркалах.
 

<1909>

522. Река забвения

 
Лета, ты, чей ропот клонит
В дрему элисейский мрак,
Ты, в чьих волнах равно тонет
Память бед и память благ, —
Прочь! жестоких утешений
Пусть не славит мне твой звук.
Я забвеньем наслаждений
Не куплю забвенья мук.
 

<1913>

523. Дремота кондора

 
За лестницей крутой, что вздвигли Кордильеры,
За мглами дымными, куда летят орлы,
И выше всех вершин, где зевами скалы
С кровавой лавою выходит запах серы, —
 
 
Таков же грозностью, порою так же ал,
Громадный кондор, полн угрюмо-мощной лени,
На всю Америку, на дали – без движений
Глядит, и солнца луч, в его зрачках, – опал.
 
 
С Востока ночь плывет, где дикие пампасы
Простерлись без конца; уже находит сон
На Чили, на дома, на горные террасы,
На тихий океан, на дивный небосклон.
 
 
Материком немым ночь властно овладела;
С песков на берега, с ущелий к склонам гор,
По остриям вершин, скользит, темня простор
Взрастаньем царственным разлива без предела.
 
 
Как привиденье, он, на страшной вышине,
Омыт сиянием, что кровь струит по снегу,
Ждет жуткой темноты, готов к ее набегу:
И кроет, подойдя, она его вполне.
 
 
В бездонной глубине, с неведомого мыса,
Зажегся Южный Крест, маяк из крупных звезд;
Он шеей, в радости, мускулистой и лысой,
Трясет, и хохлится, и слышен хрип окрест.
 
 
Потом взлетает, снег взметая без усилья,
Он, с хриплым выкриком, ввысь, где всегда покой,
Прочь от комка теней, прочь от звезды живой, —
Спать, в льдистом воздухе, раскинув мощно крылья.
 

<1913>

524. Лебедь

 
Бессмертный, девственный, властитель красоты,
Ликующим крылом ты разобьешь ли ныне
Былое озеро, где спит, окован в иней,
Полетов ясный лед, не знавших высоты!
 
 
О лебедь прошлых дней, ты помнишь: это ты!
Но тщетно, царственный, ты борешься с пустыней:
Уже блестит зима безжизненных уныний,
А стран, где жить тебе, не создали мечты.
 
 
Белеющую смерть твоя колеблет шея,
Пространство властное ты отрицаешь, но
В их ужасы крыло зажато, всё слабея.
 
 
О призрак, в этой мгле мерцающий давно!
Ты облекаешься презренья сном холодным
В своем изгнании – ненужном и бесплодном!
 

<1913>

525. На отмели

 
Прилечь на отмели, двумя руками взять
(Чтоб за песчинкою песчинку высыпать)
Горсть белого песка, что золотит закат,
И, раньше чем глаза закроешь, бросить взгляд
На море стройное и в глубину небес;
Потом, почувствовав, что весь песок исчез
Из облегченных рук, что нет в них и крупицы,
Подумать, прежде чем опять раскрыть ресницы,
О всем, что наша жизнь берет у нас, мешая
Летучий свой песок на отмели без края.
 

<1913>

526. Марина

 
Над гладью моря вздохи ветерка
Лазурный шелк сгибают непривычно
И, в складки ровные согнув слегка,
Кладут запутанно, но симметрично.
 
 
И кажется: прозрачное шитье
Голубизной сияет углубленной,
Но зелень трав подводных сквозь нее
Просвечивает неопределенно.
 

<1916>

527.

 
Твоих бровей два сумрачных луча
Изогнуты, как меч у палача.
Всё в мире – призрак, ложь и суета,
Но будь дано испить твои уста,
Их алое вино, —
Я с радостью приму удар меча:
Твоих бровей два сумрачных луча
Изогнуты, как меч у палача.
 

<1916>

528. Песня любви

 
Нежная! милая! злая! скажи,
    Черные очи, яр! черные очи!
Что, хоть бы раз, не придешь ты ко мне
    В сумраке ночи, яр! в сумраке ночи!
 
 
Много тоски я и слез перенес,
    Полон любови, яр! полон любови!
Лоб у тебя белоснежен, дугой
    Черные брови, яр! черные брови!
 
 
Взоры твои – словно море! а я —
    Кормщик несчастный, яр! кормщик несчастный!
Вот я в тревоге путей не найду
    К пристани ясной, яр! к пристани ясной!
 
 
Ночью и днем утомленных очей
    Я не смыкаю, яр! я не смыкаю.
Выслушай, злая! тебя, как твой раб,
    Я умоляю, яр! я умоляю!
 
 
Все говорят, ты – целитель души…
    Вылечи раны, яр! вылечи раны!
Больше не в силах я этот сносить
    Пламень багряный, яр! пламень багряный!
 
 
Ночью и днем от любви, всё – к тебе,
    В горести слез я, яр! в горести слез я!
Злая, подумай: не камень же я!
    Что перенес я, яр! что перенес я!
 
 
Сна не найти мне, напрасно хочу
    Сном позабыться, яр! сном позабыться!
Плача брожу и назад прихожу —
    Снова томиться, яр! снова томиться!
 
 
Ночью и днем от тоски по тебе
    Горько вздыхаю, яр! горько вздыхаю,
Имя твое порываюсь назвать —
    И замолкаю, яр! и замолкаю!
 
 
Более скрытно я жить не могу,
    Произнесу я, яр! произнесу я!
Злая, подумай: не камень же я!
    Гибну, тоскуя, яр! гибну, тоскуя!
 
 
Ах, Степаннос! думал ты, что умен, —
    Всё же другим занялся ты, как видно!
Бога оставил и девой пленен…
    Будет на Страшном суде тебе стыдно!
 

<1916>

529.

 
Как дни зимы, дни неудач недолго тут: придут – уйдут.
Всему есть свой конец, не плачь! – Что бег минут: придут – уйдут.
Тоска потерь пусть мучит нас, но верь, что беды лишь на час:
Как сонм гостей, за рядом ряд, они снуют: придут – уйдут.
 
 
Обман, гонение, борьба и притеснение племен,
Как караваны, что под звон в степи идут: придут – уйдут.
Мир – сад, и люди в нем цветы! но много в нем увидишь ты
Фиалок, бальзаминов, роз, что день цветут: придут – уйдут.
 
 
Итак, ты, сильный, не гордись! итак, ты, слабый, не грусти!
События должны идти, творя свой суд, – придут – уйдут!
Смотри: для солнца страха нет скрыть в тучах свой палящий свет,
И тучи, на восток спеша, плывут, бегут: придут – уйдут.
 
 
Земля ласкает, словно мать, ученого, добра, нежна;
Но диких бродят племена, они живут: придут – уйдут…
Весь мир – гостиница Дживан! а люди – зыбкий караван!
И всё идет своей чредой: любовь и труд, – придут – уйдут!
 

<1916>

Вяч. Иванов

530. Предсуществование

 
Моей обителью был царственный затвор.
Как грот базальтовый, толпился лес великий
Столпов, по чьим стволам живые искрил блики
Сверкающих морей победный кругозор.
 
 
В катящихся валах, всех слав вечерних лики
Ко мне влачил прибой, и пел, как мощный хор;
Сливались радуги, слепившие мой взор,
С великолепием таинственной музыки.
 
 
Там годы долгие я в негах изнывал, —
Лазури солнц и волн на повседневном пире,
И сонм невольников нагих, омытых в мирре,
 
 
Вай легким веяньем чело мне овевал, —
И разгадать не мог той тайны, коей жало
Сжигало мысль мою и плоть уничтожало.
 

<1912>

531. Буря

 
Пойми, кто может, буйную дурь ветров!
Валы катятся – этот отсюда, тот
        Оттуда… В их мятежной свалке
    Носимся мы с кораблем смоленым,
 
 
Едва противясь натиску злобных волн.
Уж захлестнула палубу сплошь вода;
        Уже просвечивает парус,
    Весь продырявлен. Ослабли скрепы.
 
 
Но – злейший недруг – голову выше всех
Гребней подъемля, новый чернеет вал,
        Беду суля и труд великий,
    Прежде чем в гавань спасут нас боги.
 

532. Заговорщикам

 
Медью воинской весь блестит,
Весь оружием убран дом —
        Арею в честь!
 
 
Тут шеломы как жар горят,
И колышутся белые
        На них хвосты.
 
 
Там медяные пóножи
На гвоздях поразвешаны;
        Кольчуги там.
 
 
Вот и панцири из холста;
Вот и полые, круглые
        Лежат щиты.
 
 
Есть булаты халкидские,
Есть и пояс, и перевязь:
        Готово всё!
 
 
Ничего не забыто здесь;
Не забудем и мы, друзья, —
        За что взялись!
 

533. К Сафо

 
        Святая Сáфо!
С нежной улыбкой Сафо!
        С кудрями цвета
Темной фиалки, Сафо!
 
 
        Слететь готово
С уст осмелевших слово…
        Но стыд промолвить
Мне запрещает слово!
 

534. Черплем из кубков мы

 
Негу медвяную.
С негой медвяною
В сердце вселяются
Ярого бешенства
Оводы острые.
 

<1914>

535. Гимн Афродите

 
Радужно-престольная Афродита,
Зевса дочь бессмертная, кознодейка!
Сердца не круши мне тоской-кручиной!
          Сжалься, богиня!
 
 
Ринься с высей горних, – как прежде было:
Голос мой ты слышала издалече;
Я звала – ко мне ты сошла, покинув
          Отчее небо!
 
 
Стала на червонную колесницу;
Словно вихрь, несла ее быстрым летом,
Крепкокрылая, над землею темной
          Стая голубок.
 
 
Так примчалась ты, предстояла взорам,
Улыбалась мне несказанным ликом…
«Сафо! – слышу: – вот я! О чем ты молишь?
          Чем ты болеешь?
 
 
Что тебя печалит и что безумит?
Всё скажи! Любовью ль томится сердце?
Кто ж он, твой обидчик? Кого склоню я
          Милой под иго?
 
 
Неотлучен станет беглец недавний;
Кто не принял дара, придет с дарами;
Кто не любит ныне, полюбит вскоре —
          И безответно…»
 
 
О, явись опять – по молитве тайной
Вызволить из новой напасти сердце!
Стань, вооружась, в ратоборстве нежном
          Мне на подмогу!
 

536. Любовь

 
Мнится мне: как боги, блажен и волен,
Кто с тобой сидит, говорит с тобою,
Милой в очи смотрит и слышит близко
          Лепет умильный
 
 
Нежных уст!.. Улыбчивых уст дыханье
Ловит он… А я – чуть вдали завижу
Образ твой – я сердца не чую в персях,
          Уст не раскрыть мне!
 
 
Бедный нем язык, а по жилам тонкий
Знойным холодком пробегает пламень;
Гул в ушах; темнеют, потухли очи;
          Ноги не держат…
 
 
Вся дрожу, мертвею; увлажнен пóтом
Бледный лед чела: словно смерть подходит…
Шаг один – и я, бездыханным телом,
          Сникну на землю.
 

537. Моления Афродите

 
Белую козу принесу я в жертву,
И на твой алтарь возлиять я стану…
 
 
Я твои дела величала лирой,
Слава дел твоих мне хвалу стяжала…
 
 
Дай, златовенечная Афродита,
Пó сердцу мне вынуть желанный жребий!
 

538.

Я негу люблю,

 
Юность люблю,
Радость люблю
        И солнце.
 
 
Жребий мой – быть
В солнечный свет
И в красоту
        Влюбленной.
 

<1914>

539-542. Сонеты на жизнь Лауры

 
        * * *
Мгновенья счастья на подъем ленивы,
Когда зовет их алчный зов тоски;
Но, чтоб уйти, мелькнув, – как тигр, легки.
Я сны ловить устал. Надежды лживы.
 
 
Скорей снега согреются, разливы
Морей иссохнут, невод рыбаки
В горах закинут – там, где две реки,
Евфрат и Тигр, влачат свои извивы
 
 
Из одного истока, Феб зайдет, —
Чем я покой найду иль от врагини,
С которой ковы на меня кует
 
 
Амур, мой бог, дождуся благостыни,
И мед скупой – устам, огонь полыни
Изведавшим, – не сладок, поздний мед!
 
 
        * * *
Благословен день, месяц, лето, час
И миг, когда мой взор те очи встретил!
Благословен тот край и дол тот светел,
Где пленником я стал прекрасных глаз!
 
 
Благословенна боль, чтó в первый раз
Я ощутил, когда и не приметил,
Как глубоко пронзен стрелой, чтó метил
Мне в сердце бог, тайком разящий нас!
 
 
Благословенны жалобы и стоны,
Какими оглашал я сон дубрав,
Будя отзвучья именем Мадонны!
 
 
Благословенны вы, что столько слав
Стяжали ей, певучие канцоны —
Дум золотых о ней, единой, сплав!
 
 
        * * *
Коль не любовь сей жар, какой недуг
Меня знобит? Коль он – любовь, то что же
Любовь? Добро ль?.. Но эти муки, боже!..
Так злой огонь?.. А сладость этих мук!..
 
 
На что ропщу, коль сам вступил в сей круг?
Коль им пленен, напрасны стоны. То же,
Что в жизни смерть, – любовь. На боль похоже
Блаженство. «Страсть», «страданье» – тот же звук.
 
 
Призвал ли я иль принял поневоле
Чужую власть?.. Блуждает разум мой.
Я – утлый челн в стихийном произволе,
 
 
И кормщика над праздной нет кормой.
Чего хочу, – с самим собой в расколе, —
Не знаю. В зной – дрожу; горю – зимой.
 
 
        * * *
Прекрасная рука! Разжалась ты
И держишь сердце на ладони тесной.
Я на тебя гляжу, дивясь небесной
Художнице столь строгой красоты.
 
 
Продолговато-нежные персты,
Прозрачней перлов Индии чудесной,
Вершители моей судьбины крестной,
Я вижу вас в сияньи наготы.
 
 
Я завладел ревнивою перчаткой!
Кто, победитель, лучший взял трофей?
Хвала, Амур! А ныне ты ж украдкой
 
 
Фату похить иль облаком развей!..
Вотще! Настал конец услады краткой:
Вернуть добычу должен лиходей.
 

<1915>

543—541. Сонеты на смерть Лауры

 
        * * *
Повержен Лавр зеленый. Столп мой стройный
Обрушился. Дух обнищал и сир.
Чем он владел, вернуть не может мир
От Индии до Мавра. В полдень знойный
 
 
Где тень найду, скиталец беспокойный?
Отраду где? Где сердца гордый мир?
Всё смерть взяла. Ни злато, ни сапфир,
Ни царский трон – мздой не были б достойной
 
 
За дар двойной былого. Рок постиг!
Что делать мне? Повить чело кручиной —
И так нести тягчайшее из иг.
 
 
Прекрасна жизнь – на вид. Но день единый,
Что долгих лет усильем ты воздвиг,
Вдруг по ветру развеет паутиной.
 
 
        * * *
Ни ясных звезд блуждающие станы,
Ни полные на взморье паруса,
Ни с пестрым зверем темные леса,
Ни всадники в доспехах средь поляны,
 
 
Ни гости, с вестью про чужие страны,
Ни рифм любовных сладкая краса,
Ни милых жен поющих голоса
Во мгле садов, где шепчутся фонтаны, —
 
 
Ничто не тронет сердца моего.
Всё погребло с собой мое светило,
Что сердцу было зеркалом всего.
 
 
Жизнь однозвучна. Зрелище уныло.
Лишь в смерти вновь увижу то, чего
Мне лучше б никогда не видеть было.
 

<1915>

545.

 
С посохом в руке дрожащей, удручен, согбен, уныл,
После долгих лет, скиталец, я завидел милый дол.
Перешел семь гор высоких, семь морей я переплыл,
Всё утратил, нищий странник, но до родины добрел.
 
 
Подходя к селенью, с сердцем, переполненным тоской,
За околицею, в поле, друга детства повстречал.
«Старина, – вскричал, – бог помочь. Узнаешь, кто я такой?
Изменился?» Мой товарищ поглядел и промолчал.
 
 
Мерю улицу клюкою. Вот и милый частокол,
И сама, с душистой розой, показалась у крыльца.
«Здравствуй, – молвил я, – сестрица! Бог нам свидеться привел».
Отвернулась, отмахнулась от бродяги-пришлеца.
 
 
Никну ниже я. Родную вижу хижину, и тын,
И старуху мать. «Хозяйка, гостю на ночь дай приют!»
Содрогнулась и всплеснула мать руками: «Как ты тут?»
И ко мне в слезах прильнула: «Сын мой милый. Бедный сын!»
 

<1916>

546. Пахарь

 
Плуг, забирай! Ну, ну, волы!
Дотянем понемногу
К полудню вон до той скалы, —
Господь нам будь в подмогу!
 
 
Дай силы, боже, их плечам!..
Свернем-ка глыбу, ну же!
Хлестни их, мальчик!.. Черным дням
Конца нет. Жить всё туже.
 
 
Не выйти из долгов по гроб:
Сосед пошел судиться;
Задаром пел молебен поп, —
Проклясть теперь грозится.
 
 
Да недоимки не малы;
Намедни тож раскладку
Затеяли… Ну, ну, волы!
Дерите землю-матку!..
 
 
Долги плати, семью корми,
Повинность справь… А хата
(Эй, парень!) – голыми детьми
Да голодом богата.
 
 
Плуг, забирай! Ну, ну, волы!
Дотянем понемногу
К полудню вон до той скалы, —
Господь нам будь в подмогу!
 

<1916>

547. Истинно, и это – кара божья

 
И горшую кару пошлет Элоим:
Вы лгать изощритесь – пред сердцем своим,
 
 
Ронять свои слезы в чужие озера,
Низать их на нити любого убора.
 
 
В кумир иноверца и мрамор чужой
Вдохнете свой пламень с душою живой.
 
 
Что плоть вашу ели, – еще ль не довольно?
Вы дух отдадите во снедь добровольно!
 
 
И, строя гордыни египетской град,
В кирпич превратите возлюбленных чад.
 
 
Когда ж из темницы возропщут их души,
Крадясь под стенами, заткнете вы уши.
 
 
I I, если бы в роде был зачат орел,
Он, крылья расправив, гнезда б не обрел:
 
 
От дома далече б он взмыл к поднебесью,
Не стал бы ширяться над вашею весью.
 
 
Прорезал бы тучи лучистой тропой,
Но луч не скользнул бы над весью слепой,
 
 
И отклик нагорный на клекот орлиный
Расслышан бы не был могильной долиной.
 
 
Так, лучших отринув потомков своих,
Вы будете сиры в селеньях глухих.
 
 
Краса не смеется в округе бездетной;
Повиснет лохмотьем шатер многоцветный,
 
 
И светочи будут мерцать вам темно,
И милость господня не стукнет в окно;
 
 
Когда ж в запустенья потщитесь молиться,
Слезам утешенья из глаз не пролиться:
 
 
Иссохшее сердце – как выжатый грозд,
Сметенный в давильне на грязный помост, —
 
 
Из сморщенных ягод живительной дани
Не высосать жажде палимой гортани.
 
 
Очаг развалился, мяучит во мгле
Голодная кошка в остылой золе.
 
 
Застлалось ли небо завесою пепла?
Потухло ли солнце? Душа ли ослепла?
 
 
Лишь крупные мухи ползут по стеклу,
Да ткет паутину Забвенье в углу.
 
 
В трубе с Нищетою Тоска завывает,
И ветер лачугу трясет и срывает.
 

<1918>