Текст книги "Мастера русского стихотворного перевода. Том 2"

Автор книги: Эдгар Аллан По

459. Сонет

 
Отшельницам не тесно жить по кельям;
В пещерах жизнь пустыннику легка;
Весь день поэт не сходит с чердака;
Работница поет за рукодельем;
 
 
Ткач любит стан свой; в Форнер-Фелльс к ущельям
Пчела с полей летит издалека,
Чтоб утонуть там в чашечке цветка;
И узники живут в тюрьме с весельем.
 
 
Вот почему так любо мне замкнуть,
В час отдыха, мысль вольную поэта
В размере трудном тесного сонета.
 
 
Я рад, когда он в сердце чье-нибудь,
Узнавшее излишней воли бремя,
Прольет отраду, как и мне, на время.
 

<1875>

А. Н. Апухтин

460.

 
Вечер бурный и дождливый
Гаснет… Всё молчит кругом;
Только грустно шепчут ивы,
Наклоняясь над прудом.
 
 
Я покинул край счастливый…
Слезы жгучие тоски —
Лейтесь, лейтесь… Плачут ивы,
Ветер клонит тростники.
 
 
Ты одна сквозь мрак тоскливый
Светишь, друг, мне иногда,
Как сквозь плачущие ивы
Светит вечера звезда.
 

1858

461.

 
Три мудрых царя из полуденных стран
    Кричали, шатаясь по свету:
«Скажите, ребята, нам путь в Вифлеем!» —
    И шли, не дождавшись ответу.
 
 
Дороги в тот город не ведал никто,
    Цари не смущалися этим:
Звезда золотая их с неба вела
    Назло непонятливым детям.
 
 
Над домом Иосифа стала звезда;
    Цари туда тихо вступали;
Теленок ревел там, ребенок кричал,
    Святые цари подпевали.
 

1858

462.

 
Я каждую ночь тебя вижу во сне
    В толпе незнакомых видений;
Приветливо ты улыбаешься мне,
    Я плачу, упав на колени.
 
 
Ты грустно и долго глядишь на меня
    И светлой качаешь головкой,
И капают слезы из глаз у меня,
    И что-то твержу я неловко.
 
 
Ты тихое слово мне шепчешь в ответ,
    Ты ветку даешь мне открыто.
Проснулся – и ветки твоей уже нет,
    И слово твое позабыто.
 

1858

463. Пепите

 
Когда на землю ночь спустилась
И сад твой охватила мгла;
Когда ты с матерью простилась
И уж молиться начала;
 
 
В тот час, когда, в тревоги света
Смотря усталою душой,
У ночи просишь ты ответа,
И чепчик развязался твой;
 
 
Когда кругом всё тьмой покрыто,
А в небе теплится звезда, —
Скажи, мой друг, моя Пепита,
О чем ты думаешь тогда?
 
 
Кто знает детские мечтанья?
Быть может, мысль твоя летит
Туда, где сладки упованья
И где действительность молчит;
 
 
О героине ли романа,
Тобой оставленной в слезах;
Быть может, о дворцах султана,
О поцелуях, о мужьях;
 
 
О той, чья страсть тебе открыта
В обмене мыслей молодом;
Быть может, обо мне, Пепита…
Быть может, ровно ни о чем.
 

1865

464. Разбитая ваза

 
Ту вазу, где цветок ты сберегала нежный,
Ударом веера толкнула ты небрежно,
И трещина, едва заметная, на ней
Осталась… Но с тех пор прошло не много дней,
Небрежность детская твоя давно забыта,
А вазе уж грозит нежданная беда!
Увял ее цветок; ушла ее вода…
    Не тронь ее: она разбита.
Так сердца моего коснулась ты рукой —
    Рукою нежной и любимой, —
И с той поры на нем, как от обиды злой,
    Остался след неизгладимый.
Оно как прежде бьется и живет,
    От всех его страданье скрыто,
Но рана глубока и каждый день растет…
    Не тронь его: оно разбито.
 

<1883>

К. К. Случевский

465.

 
Со дня на день живешь, шумишь под небесами,
По книгам держишь речь с былыми мудрецами —
С Вергилием и Дантом. Ну, а там
Поедешь погулять по избранным местам,
В трактире, посмеясь, готовишься к ночлегу,
А взгляды женщины в вас вносят мысль и негу;
Любимый искренно – безумно любишь сам!
Рад слушать песни птиц, скитаясь по лесам;
Проснешься поутру – семья давно одета;
Она целует вас и ждет от вас привета!
За завтраком журнал, и каждый божий день
С любовью – ненависть, с трудом мешаешь лень!
А там приходит жизнь, жизнь, полная волнений,
В собранья вносишь мысль и ждешь от них решений;
Пред целью близкою, перед игрой судьбы
Мы слабы и сильны, мы деспоты-рабы.
Волна в семействе волн, дух в вечном колебаньи,
Всё, всё проносится то в смехе, то в рыданьи.
Идешь и пятишься, скользит, скользит нога…
А там загадка – смерть: безмолвна и строга.
 

1857

466. Ночь

 
Безмолвна ночь; погас восток.
     По смолкнувшим полям
Проходит путник, одинок,
     И плачется к звездам:
 
 
«На сердце грусть – болеть ему!
     Я одинок брожу;
Откуда я, куда, к чему
     По миру прохожу?
 
 
     Вы, звезды-огонечки
     На лоне темной ночки,
     Вверяюсь сердцем вам,
     Ночных небес звездам!»
 
 
И вдруг кругом него звучит —
     Зашевелилась ночь,
К нему звездами говорит
     И гонит горе прочь:
 
 
«О человек, ты близок нам!
     И ты не одинок!
Будь тверд. Поверь, твоим очам
     Засветит вновь восток!
 
 
     А до зари, до света
     С улыбкою привета
     Приилежно будем мы
     Светить тебе из тьмы».
 

<1877>

П. А. Козлов

467. Песня Фортунио

 
Названье милой вы хотите,
        Друзья, узнать, —
Не в силах я, хоть трон сулите,
        Ее назвать.
 
 
Мы можем петь, что я ревниво
        Отдался ей,
Что не светлее летом нива
        Ее кудрей.
 
 
Мое блаженство и отрада
        Лишь ей внимать,
И я готов, коль это надо,
        Ей жизнь отдать.
 
 
Увы, любовью безнадежной
        Душа полна;
Ее сгубил огонь мятежный,
        Болит она.
 
 
Немая смерть под сень могилы
        Меня зовет;
Пускай умру – названье милой
        Со мной умрет.
 

468. Дон Жуан. Из песни IX

 
Герой моей поэмы (ваш он тоже,
Надеюсь я) отправлен в Петроград,
Что создал Петр Великий, силы множа,
Чтоб тьмою не был край его объят.
Хвалить Россию в моде, но за что же?
Мне жаль, что сам Вольтер кадить ей рад;
Но в этом брать пример с него не стану
И деспотизм карать не перестану.
 
 
Я выступать всегда готов бойцом,
Не только на словах, но и на деле,
За мысль и за свободу. С тяжким злом,
Что рабство создает, мириться мне ли?
Борьбу я увенчаю ль торжеством —
Не ведаю, – навряд достигну цели;
Но всё, что человечество гнетет,
Всегда во мне противника найдет.
 
 
Я вовсе не намерен льстить народу;
Найдутся демагоги без меня,
Готовые всегда, ему в угоду,
Всё разрушать, толпу к себе маня,
Чтоб властвовать над ней. Зову свободу,
Но к демагогам не пристану я;
Чтоб равные права имели все мы,
Веду борьбу. (Увы, теперь все немы!)
 
 
Я всяких партий враг, и оттого
Все партии озлоблю, без сомненья;
Но непритворны мнения того,
Кто держится противного теченья.
Ничем не связан я, и никого
Я не боюсь. Пусть, полны озлобленья,
Шакалы рабства поднимают вой, —
В их хоре не раздастся голос мой.
 
 
С шакалами, что близ руин Эфеса
Стадами мне встречались, я сравнил
Противников свободы и прогресса,
Которым голос лести только мил
(Они без власти не имеют веса);
Но я шакалов этим оскорбил:
Шакалы кормят льва, тогда как эти
Для пауков лишь расставляют сети.
 
 
Народ, очнись от сна! Не дай себя
Опутать их зловещей паутиной;
Иди вперед, тарантулов губя!
Бояться их не будет уж причины;
Борись со злом, свои права любя!
Когда ж протест раздастся хоть единый?
Теперь одно жужжанье тешит слух
Пчел Аттики и злобных шпанских мух.
 

<1888>

И. Ф. и А. А. Тхоржевские

469. Бегство музы

8 декабря 1821 г.

 
Брось на время, Муза, лиру
И прочти со мной указ:
В преступленьях – на смех миру —
Обвиняют нынче нас.
Наступает час расправы,
И должны мы дать ответ.
Больше песен нет для славы!
Для любви их больше нет!
        Муза! в суд!
        Нас зовут,
Нас обоих судьи ждут.
 
 
Мы идем. Лежит дорога Мимо
Луврского дворца:
Там в дни Фронды воли много
Было песенкам певца[3]3
  В эпоху Фронды куплетисты Бло и Мариньи не подвергались никаким преследованиям.


[Закрыть].
И на оклик часового:
«Кто идет?» – припев звучал:
«Это Франция!» Без слова
Сторож песню пропускал.
        Муза! в суд!
        Нас зовут,
Нас обоих судьи ждут.
 
 
На другой конец столицы
Через мост изволь идти.
Буало лежит гробница,
Между прочим, на пути.
Из обители покоя
Что б воскреснуть вдруг ему?!
Верно, автора «Налоя»
Засадили бы в тюрьму!
        Муза! в суд
        Нас зовут,
Нас обоих судьи ждут.
 
 
Над Жан-Жаком суд свершился —
И «Эмиль» сожжен был им;
Но, как феникс, возродился
Он из пепла невредим.
Наши песни – невелички;
Но ведь, Муза, враг хитер:
Он и в них отыщет спички,
Чтоб разжечь опять костер.
        Муза! в суд
        Нас зовут,
Нас обоих судьи ждут.
 
 
Вот и зала заседаний…
Что ж ты, Муза? как, бежать
От напудренных созданий?
Ты же любишь их щелкать…
Возвратись: взгляни, вострушка,
Сколько смелости в глупцах,
Взявших весить погремушку
На Фемидиных весах.
        Муза! в суд
        Нас зовут,
Нас обоих судьи ждут.
 
 
Но бежит моя буянка…
Я один являюсь в суд.
Угадайте ж, где беглянка
Отыскать могла приют?
С председательской гризеткой,
Смело к столику подсев,
За вином и за котлеткой
Повторяет нараспев:
        Муза! в суд
        Нас зовут,
Нас обоих судьи ждут.
 

<1893>

470. Невольники и куклы

 
В далекий край на пароходе
Купец рабов перевозил;
Но от кручины по свободе
Мор негров сотнями валил…
Пришлось приняться за леченье…
От скуки и от худобы
Одно лекарство – развлеченье…
     Потешьтесь, добрые рабы!
 
 
И капитан распорядился:
Театр в мгновенье был готов;
Полишинель на нем явился
Для утешения рабов…
Сперва они, должно признаться,
Глядели мрачно, хмуря лбы…
Но вскоре стали улыбаться…
     Потешьтесь, добрые рабы!..
 
 
Вот полицейский выступает,
Грозит он палкой горбуну…
Но сам горбун с ним в бой вступает
И сносит голову ему…
Хохочут зрители как дети —
Их веселит исход борьбы, —
Забыли цепи… всё на свете…
     Потешьтесь, добрые рабы!..
 
 
Явился черт и цветом черным
Рабов симпатию привлек…
Он сразу, с хохотом задорным,
Всех белых кукол в ад увлек…
Увидев в кукольной забаве
Намек на милости судьбы,
Рабы задумались о славе…
     Потешьтесь, добрые рабы!..
 
 
Так, бедных негров забавляя,
Негроторговец груз сберег
И, барыши свои считая,
Себя назвать гуманным мог…
Подобной тактики примеры
С тех пор плодятся как грибы…
К чему, зачем крутые меры?
     Потешьтесь, добрые рабы!..
 

<1893>

471. Десять тысяч франков[4]4
  10-го декабря 1828 года Беранже был приговорен к уплате 10 000 франков штрафа и к девятимесячному заключению в тюрьму La Force за песни, направленные против Бурбонов; из числа этих песен наиболее преступными были признаны «Карл простоватый» и «Будущность Франции».


[Закрыть]

 
Штраф в десять тысяч!.. Боги! да за что же?
В тюрьме квартиры, вижу я, в цене!..
А тут и хлеб становится дороже, —
Ужели впредь поститься надо мне?!
О строгий суд! Нельзя ль хоть малость сбавить?
«Нет, нет, – постись! Тяжка твоя вина:
Ты смел народ на наш же счет забавить —
И десять тысяч выплатишь сполна».
 
 
Извольте, вот: вот десять тысяч франков…
На что ж, увы, у вас они пойдут?
На пышный гроб для чьих-нибудь останков?
На приз тому, кто в ход пускает кнут?
Уж вижу я протянутую руку:
В ней держит счет тюремщик за тюрьму…
Он Музу сам отвел туда на муку, —
И – прежде всех – две тысячи ему!..
 
 
Хочу я сам раздать и остальные…
Как, например, певцов не оделить?
Заржаветь могут арфы покупные;
Настройте их, чтоб век наш восхвалить!..
Я пел не так; вы спойте так, как надо…
За лесть даются деньги и певцам!
Смотрите: вот готовая награда —
Кладу еще две тысячи льстецам.
 
 
А вот вдали – какие-то гиганты:
В ливреях все, все знатны на подбор!
Служа из чести, рады эти франты
Нести весь век какой угодно вздор.
Когда ж пирог дадут им за отличье,
То каждый съесть успеет за троих;
Они утроят Франции величье!..
Кладу еще три тысячи для них.
 
 
А там мелькает, в блеске пышной свиты,
Особый штат блюстителей страны.
Я знаю их: они – иезуиты, —
Свой пай во всем иметь они должны.
Один из них мишенью обвинений
Избрал меня, – и вот уж я в аду!
Ощипан чертом там мой добрый гений…
За подвиг тот три тысячи кладу.
 
 
Проверим счет, – ведь стоит он проверки:
Тем – две да две, и три да три – другим,
Да, ровно десять тысяч, как по мерке.
Ах, Лафонтен без штрафов был гоним!..
В те времена я б не подвергся риску
Остаться впредь без хлеба и вина…
Ну-с, а теперь – позвольте мне расписку:
Вот десять тысяч франков вам сполна!
 

<1893>

472. Крестины Вольтера

 
Вся толпа в костел стремится,
Наступает час крестин:
Нынче должен там креститься
Казначея хилый сын[5]5
  Сын бывшего нотариуса, а после казначея Счетной Палаты, Аруэ, знаменитый под псевдонимом Вольтера, философ, был настолько хилым ребенком, что его долго не решались крестить; родившись в феврале 1694 года, он был окрещен только в ноябре.


[Закрыть].
Сам кюре распорядился,
Чтоб звонарь поторопился…
     Диги-дон! диги-дон!
Льется праздничный трезвон.
 
 
Денег хватит, по расчету
Дальновидного ксендза,
С тех крестин на позолоту
Всех сосудов за глаза;
Может – если постараться —
И на колокол остаться!..
     Диги-дон! диги-дон!
Льется праздничный трезвон.
 
 
Органист – и тот в волненьи,
В ожидании крестин,
И пророчит в умиленьи:
«По отцу пойдет и сын!
Будет старостой в костеле,
Ну, и с нами будет в доле…»
     Диги-дон! диги-дон!
Льется праздничный трезвон.
 
 
Крестной матери прекрасной
Шепчет ксендз: «Как хороши
Ваши глазки! Свет их ясный —
Признак ангельской души.
Крестник ангела земного!
Вижу я в тебе святого…»
     Диги-дон! диги-дон!
Льется праздничный трезвон.
 
 
А причетник добавляет:
«По уму пойдешь ты в мать,
В мать родную; всякий знает —
Ей ума не занимать!
Строгий нравом, – будешь, малый,
Инквизитором, пожалуй!»
     Диги-дон! диги-дон!
Льется праздничный трезвон.
 
 
Вдруг с небес, как привиденье,
Тень насмешника Раблэ
Появилась на мгновенье
Над малюткой Аруэ —
И пошла сама пророчить,
В мудрецы ребенка прочить…
     Диги-дон! диги-дон!
Льется праздничный трезвон.
 
 
«Франсуа-Марией нами
Назван мальчик этот…» Нет!
Под такими именами
Знать его не будет свет;
Но ему – с поместьем пэра —
Слава имя даст Вольтера.
     Диги-дон! диги-дон!
Льется праздничный трезвон.
 
 
– Как философ и новатор
Скоро мир он поразит
И как смелый реформатор
Даже Лютера затмит.
Суждено ему, малютке,
С корнем вырвать предрассудки.
     Диги-дон! диги-дон!
Льется праздничный трезвон.
 
 
Тут кюре прикрикнул строго:
«Взять под стражу тень Раблэ!
И крестины стóят много,
И обед уж на столе…
Мы управимся с ребенком,
Будь он после хоть чертенком!..»
     Диги-дон! диги-дон!
Льется праздничный трезвон.
 
 
Но Раблэ умчался быстро,
Крикнув: – Чур! меня не тронь!
Бойтесь крошки: в нем есть искра,
Вас сожжет его огонь, —
Иль повеситесь вы сами
На ряду с колоколами.
     Диги-дон! диги-дон!
Льется праздничный трезвон.
 

<1893>

473. Конь (Пегас)

 
Летит мой конь вперед, дорог не разбирая,
А черный ворон вслед зловещий крик свой шлет.
Лети, мой конь, лети, усталости не зная,
И по ветру развей печальной думы гнет!
 
 
Наперерыв ветрам, скачи чрез горы, воды,
И жизненный мой путь, молю, укороти!
Не бойся, о мой конь, жары и непогоды;
Не бойся утомить ты всадника в пути.
 
 
Пусть кину край родной, в душе по нем тоскуя,
И не увижу вновь ни милых, ни родных;
Где свет рассеет тьму – там родину найду я,
Там звездам расскажу все тайны чувств моих.
 
 
Стон сердца – след любви – поймут волна морская
И полный красоты безумный твой полет!..
Лети, мой конь, лети, усталости не зная,
И по ветру развей печальной думы гнет!
 
 
Пусть труп мой не снесут на кладбище родное,
Пусть милая к нему не припадет в слезах,
Пусть ворон выклюет глаза мои, и, воя,
Пусть ветер занесет песком мой жалкий прах, —
 
 
Возлюбленной слезу – роса небес заменит,
А карканье ворон – заменит плач друзей.
Лети, мой конь, себе твой витязь не изменит:
Не быв рабом судьбы, он не изменит ей!
 
 
Пусть будет одинок твой всадник, умирая;
Навстречу смерти сам, бесстрашный, он пойдет!
Лети, мой конь, лети, усталости не зная,
И по ветру развей печальной думы гнет!
 
 
Безумных сил твоих не пропадет затрата,
И не заглохнет путь, протоптанный тобой:
Им облегчу я путь грядущий для собрата,
Им облегчу борьбу грядущему с судьбой!..
 
 
Летит мой конь вперед, дорог не разбирая,
А черный ворон вслед зловещий крик свой шлет.
Лети, мой конь, лети, усталости не зная,
И по ветру развей печальной думы гнет!
 

<1897>

Н. А. Холодковский

474. К молодому другу

 
Не много лет с тех пор умчалось,
Как были мы друзья с тобой,
И детства искренность, казалось,
Скрепила тот союз святой.
 
 
Но знаешь ты, я знаю тоже,
Что в суете, среди утех,
Того, кто был нам всех дороже,
Мы забываем прежде всех.
 
 
И память сердца так ничтожна
В непрочной дружбе юных дней,
Что в месяц, в день один возможно
Иным отвыкнуть от друзей.
 
 
Что ж, если так – жалеть сердечно
Не стал бы я потери той,
И не твоя вина, конечно,
Коль по природе ты – пустой.
 
 
В морях приливы и отливы,
В душе людской то зыбь, то гладь;
Когда грозят страстей порывы,
Возможно ль сердцу доверять?
 
 
Хоть вместе мы росли с тобою,
Делили счастье детских лет, —
Простился я с моей весною,
Да и в тебе уж детства нет.
 
 
Когда мы с юностью расстались,
Влиянью светской лжи подпав,
Мы также с правдой распрощались:
Свет портит даже лучший нрав.
 
 
Но мне те годы незабвенны,
Когда лишь ложь внушала страх,
Все речи были откровенны,
Светились мысли все в глазах.
 
 
Совсем не то, когда мы зрелы,
Когда для выгоды везде
Мечтам и страхам есть пределы,
Любовь и гнев у нас в узде!
 
 
Глупцам, себе подобным, вторя,
Грехам мы учимся чужим,
И, дружбы имя лишь позоря,
Мы верим им – и только им.
 
 
Таков наш жребий; участь наша
Такая ль будет, как у всех?
Иль нас минует эта чаша
И не впадем мы в общий грех?
 
 
Чем ни грози мне рок, на силы
Свои надеюсь я вполне:
Мне свет и люди так немилы,
Что бросить их не страшно мне.
 
 
Тебя же ветреность толкает
Блеснуть, хотя б на краткий срок;
Так ночью блещет и сверкает,
А днем таится светлячок.
 
 
Увы, едва войдешь в обитель,
Где паразиты к принцам льнут
(Зал королевских посетитель
Найдет там ласковый приют), —
 
 
С тех пор, все ночи там блистая,
Ты рой умножишь светляков,
И будет млеть душа пустая
Меж суеты, средь гордецов.
 
 
От дамы к даме там порхая,
Улыбки строить будешь ты;
Так муха, мед едва вкушая,
Напрасно пачкает цветы.
 
 
Какой же нимфе будет лестно,
Что ей любовь предложит тот,
Кто лишь порхает повсеместно,
Как огонек среди болот?
 
 
Какой же друг тебя приблизит
К себе, хоть будь ему ты мил?
До дружбы кто себя унизит
С тем, кто с любым глупцом дружил?
 
 
Пока еще небезысходно
Погряз ты в омуте таком, —
Опомнись, друг! Будь чем угодно,
Но только будь не пошляком!
 

<1905>

475. Фауст. Из части II

Большой двор перед дворцом. Факелы.

Мефистофель

(в качестве смотрителя, впереди)

 
Сюда, сюда! Смелей, дружней,
Дрожащие лемуры,
Из жил, и связок, и костей
Сплетенные фигуры!
 

Лемуры

(хором)

 
Везде, всегда мы за тобой!
Велишь ты, без сомненья,
Расширить новою страной
Господские владенья?
С собой мы колья принесли,
И цепь для меры с нами.
Что делать нам? Зачем мы шли, —
О том забыли сами.
 

Мефистофель

 
Несложен будет труд на этот раз!
Себя самих за меру вы примите:
Пусть ляжет тот, кто всех длинней из вас,
А остальные дерн вокруг снимите
И, как отцам все делают своим,
В земле квадратик выройте под ним.
В дом тесный из дворца! Такою
Всегда кончают люди чепухою.
 

Лемуры

(роя, поют с ужимками)

 
Когда я юн и пылок был,
Мне всё казалось мило;
Где пир был, дым столбом ходил,
Туда меня манило.
Но старость злобная меня
Клюкой своей хватила, —
И вдруг о гроб споткнулся я.
Откуда ты, могила?
 

Фауст

(выходя из дворца ощупью, у дверных косяков)

 
Как звон лопат ласкает ухо мне!
Здесь вся толпа мой замысл исполняет:
Она кладет предел морской волне,
С самой собою землю примиряет,
Грань строгую для моря создает.
 

Мефистофель

(в сторону)

 
Лишь нам на пользу всё пойдет!
Напрасны здесь и мол и дюна:
Ты сам готовишь для Нептуна,
Морского черта, славный пир!
Как ни трудись – плоды плохие!
Ведь с нами заодно стихии,
Уничтоженья ждет весь мир.
 

Фауст

 
                Смотритель!
 

Мефистофель

 
                Здесь!
 

Фауст

 
          Громаду за громадой
Рабочих здесь нагромождай;
Приманкой действуй, платой и наградой,
И поощряй и принуждай!
И каждый день являйся с донесеньем,
На сколько ров подвинут исполненьем.
 

Мефистофель

(вполголоса)

 
А мне доносят, что не ров,
А гроб скорей тебе готов.
 

Фауст

 
До гор болото, воздух заражая,
Стоит, весь труд испортить угрожая.
Прочь отвести гнилой воды застой —
Вот высший и последний подвиг мой!
Я целый край создам обширный, новый,
И пусть мильоны здесь людей живут,
Всю жизнь в виду опасности суровой,
Надеясь лишь на свой свободный труд.
Среди холмов, на плодоносном поле,
Стадам и людям будет здесь приволье;
Рай зацветет среди моих полян,
А там, вдали, пусть яростно клокочет
Морская хлябь, пускай плотину точит:
Исправят мигом каждый в ней изъян.
Я предан этой мысли! Жизни годы
Прошли не даром, ясен предо мной
Конечный вывод мудрости земной:
Лишь тот достоин жизни и свободы,
Кто каждый день за них идет на бой!
Всю жизнь в борьбе суровой, непрерывной
Дитя, и муж, и старец пусть ведет,
Чтоб я увидел в блеске силы дивной
Свободный край, свободный мой народ!
Тогда сказал бы я: мгновенье,
Прекрасно ты, продлись, постой!
И не смелó б веков теченье
Следа, оставленного мной!
В предчувствии минуты дивной той
Я высший миг теперь вкушаю свой.
 

Фауст падает. Лемуры подхватывают его и кладут на землю.

Мефистофель

 
Нигде, ни в чем он счастьем не владел, —
Влюблялся лишь в свое воображенье;
Последнее он удержать хотел,
Бедняк, пустое, жалкое мгновенье!
Но время – царь; пришел последний миг,
Боровшийся так долго пал старик,
Часы стоят!
 

Хор

 
        Стоят! Остановилась,
Упала стрелка их. Как мрак ночной,
Они молчат.
 

Мефистофель

 
        Всё кончено. Свершилось!
 

<1910>

П. Ф. Якубович

476. Уединение

 
Будь мудрой, Скорбь моя! Не унывай без меры!
Ты вечер всё звала – и вот он настает.
Весь город полумрак окутывает серый,
Одним неся покой, другим – ярмо забот.
Но пусть толпа невежд, под плетью наслажденья,
На рабском празднике, в забвении тупом
Проводит эту ночь и копит угрызенья
На совести своей… Уйдем от них, уйдем!..
Дай руку мне свою! Взгляни на свод небесный:
Не прошлые ль Года стоят там кучкой тесной
В одеждах старины, с поникшей головой?
Не Сожаление ль там, над рекой, всплывает
С улыбкой кроткою? Уж солнце умирает:
Взгляни – закат горит, как тяжелобольной…
И слушай, Скорбь моя, – о, слушай, дорогая, —
Как нежно сходит ночь, парчою гробовой
С востока дальнего таинственно сползая!
 

1880

477.

 
Ты целый мир вместить могла бы в свой альков,
Исчадье похоти! От праздности ты злобна!
С зарею новою на жерновах зубов
Ты сердце новое измалывать способна.
Глаза твои блестят, как вывески купцов,
Как пламя факелов на торжествах публичных;
Для наглости твоей нарядов нет циничных,
На языке твоем нет заповедных слов.
Машина страшная, глухая и слепая,
Спасительный вампир, сосущий кровь земли!
Как не стыдишься ты? Как, зеркала встречая,
Не видишь прелести увядшие свои?
Иль вид могучий зла, что от тебя родится,
Ни разу ужасом не поражал тебя?
Меж тем природа-мать, свои пути любя,
Тебя, о женщина, людских грехов царица,
Тебя, животное бездушное, берет,
Лепя и гения, которым мир гордится…
О, грязь блестящая! О, мерзостный почет!
 

<1909>