Текст книги "Мастера русского стихотворного перевода. Том 2"

Автор книги: Эдгар Аллан По

613. Ад. Из песни XXII

 
Мы шли с десятком бесов; вот уж в милом
Сообществе! Но в церкви, говорят,
Почет святым, а в кабачке – кутилам.
 
 
Лишь на смолу я обращал свой взгляд,
Чтоб видеть свойства этой котловины
И что за люди там внутри горят.
 
 
Как мореходам знак дают дельфины,
Чтоб те успели уберечь свой струг,
И над волнами изгибают спины, —
 
 
Так иногда, для облегченья мук,
Иной всплывал, лопатки выставляя,
И, молнии быстрей, скрывался вдруг.
 
 
И как во рву, расположась вдоль края,
Торчат лягушки рыльцем из воды,
Брюшко и лапки ниже укрывая, —
 
 
Так грешники торчали в две гряды,
Но, увидав, что Борода крадется,
Ныряли в кипь, спасаясь от беды.
 
 
Один – как вспомню, сердце ужаснется —
Заждался; так одна лягушка, всплыв,
Нырнет назад, другая остается.
 
 
Собачий Зуд, всех ближе, зацепив
Багром за космы, слипшиеся туго,
Втащил его, как выдру, на обрыв.
 
 
Я помнил прозвища всего их круга:
С тех пор, как их избрали, я в пути
Следил, как бесы кликали друг друга.
 
 
«Эй, Рыжий, забирай его, когти, —
Наперебой проклятые кричали, —
Так, чтоб ему и шкуры не найти!»
 
 
И я сказал: «Учитель мой, нельзя ли
Узнать, кто этот жалкий лиходей,
Которого враги к рукам прибрали?»
 
 
Мой вождь к нему подвинулся плотней,
И тот сказал, в ответ на обращенье:
«Я был наваррец. Матерью моей
 
 
Я отдан был вельможе в услуженье,
Затем что мой отец был дрянь и голь,
Себя сгубивший и свое именье.
 
 
Меня приблизил добрый мой король,
Тебальд; я взятки брал, достигнув власти,
И вот плачусь, окунут в эту смоль».
 
 
Тут Боров, у которого из пасти
Торчали бивни, как у кабана,
Одним из них стал рвать его на части.
 
 
Увидели коты, что мышь вкусна;
Но Борода, обвив его руками,
Сказал: «Оставьте, помощь не нужна».
 

1938

А. И. Оношкович-Яцына

614. Томлинсон

 
На Берклей-сквере Томлинсон скончался в два часа.
Явился Призрак и схватил его за волоса,
Схватил его за волоса, чтоб далеко нести,
И он услышал шум воды, шум Млечного Пути;
Шум Млечного Пути затих, рассеялся в ночи,
Они стояли у Ворот, где Петр хранит ключи.
«Восстань, восстань же, Томлинсон, и говори скорей,
Какие добрые дела ты сделал для людей,
Творил ли добрые дела для ближних ты иль нет?»
И стала голая душа белее, чем скелет.
 
 
«О, – так сказал он, – у меня был друг любимый там,
И если б был он здесь сейчас, он отвечал бы вам».
– «Что ты любил своих друзей – прекрасная черта,
Но только здесь не Берклей-сквер, а Райские врата.
Хоть с ложа вызван твой друг сюда – не скажет он ничего.
Ведь каждый на гонках бежит за себя, а не двое за одного».
И Томлинсон взглянул вокруг, но выигрыш был небольшой,
Смеялись звезды в высоте над голой его душой,
А буря мировых пространств его бичами жгла,
И начал Томлинсон рассказ про добрые дела.
«О, это читал я, – он сказал, – а это был голос молвы,
А это я думал, что думал другой про графа из Москвы».
Столпились стаи добрых душ, совсем как голубки,
И загремел ключами Петр от гнева и тоски.
«Ты читал, ты слыхал, ты думал, – он рек, – но толку в сказе нет!
Во имя плоти, что ты имел, о делах твоих дай ответ!»
И Томлинсон взглянул вперед, потом взглянул назад, —
Был сзади мрак, а впереди – створки небесных врат.
«Я так ощущал, я так заключил, а это слышал потом,
А так писали, что кто-то писал о грубом норвежце одном».
– «Ты читал, заключал, ощущал, добро! Но в райской тишине,
Среди высоких, ясных звезд, не место болтовне.
О, не тому, кто у друзей взял речи напрокат
И в долг у ближних все дела, от бога ждать наград.
Ступай, ступай к Владыке зла, ты мраку обречен,
Да будет вера Берклей-сквера с тобою, Томлинсон!»
… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …
 
 
Его от солнца к солнцу вниз та же рука несла
До пояса Печальных звезд, близ Адского жерла.
Одни как молоко белы, другие красны как кровь,
Иным от черного греха не загореться вновь.
Держат ли путь, изменяют ли путь, никто не отметит никак,
Горящих во тьме и замерзших давно, поглотил их Великий мрак,
А буря мировых пространств леденила насквозь его,
И он стремился на Адский огонь, как на свет очага своего.
Дьявол сидел среди толпы погибших темных сил,
И Томлинсона он поймал и дальше не пустил.
«Не знаешь, видно, ты, – он рек, – цены на уголь, брат,
Что, пропуск у меня не взяв, ты лезешь прямо в Ад.
С родом Адама я в близком родстве, не презирай меня,
Я дрался с богом из-за него с первого же дня.
Садись, садись сюда на шлак и расскажи скорей,
Что злого, пока еще был жив, ты сделал для людей».
И Томлинсон взглянул наверх и увидел в глубокой мгле
Кроваво-красное чрево звезды, терзаемой в адском жерле.
И Томлинсон взглянул к ногам, пылало внизу светло
Терзаемой в адском жерле звезды молочное чело.
«Я любил одну женщину, – он сказал, – от нее пошла вся беда,
Она бы вам рассказала всё, если вызвать ее сюда».
– «Что ты вкушал запретный плод – прекрасная черта,
Но только здесь не Берклей-сквер, но Адские врата.
Хоть мы и свистнули ее, и она пришла, любя,
Но каждый в грехе, совершенном вдвоем, отвечает сам за себя».
И буря мировых пространств его бичами жгла,
И начал Томлинсон рассказ про скверные дела:
«Раз я смеялся над силой любви, дважды – над смертным концом,
Трижды давал я богу пинков, чтобы прослыть храбрецом».
На кипящую душу Дьявол подул и поставил остыть слегка:
«Неужели свой уголь потрачу я на безмозглого дурака?
Гроша не стоит шутка твоя, и нелепы твои дела!
Я не стану своих джентльменов будить, охраняющих вертела».
И Томлинсон взглянул вперед, потом взглянул назад:
Легион бездомных душ в тоске толпился близ Адских врат.
«Это я слышал, – сказал Томлинсон, – за границею прошлый год,
А это в бельгийской книге прочел покойный французский лорд».
– «Ты читал, ты слышал, ты знал, добро! Но начни сначала рассказ —
Из гордыни очей, из желаний плотских согрешил ли ты хоть раз?»
За решетку схватился Томлинсон и завопил: «Пусти!
Мне кажется, я чужую жену сбил с праведного пути!»
Дьявол громко захохотал и жару в топки поддал.
«Ты в книге прочел этот грех?» – он спросил, и Томлинсон молвил: «Да!»
А Дьявол на ногти себе подул, и явился взвод дьяволят:
«Пускай замолчит этот ноющий вор, что украл человечий наряд.
Просейте его между звезд, чтоб узнать, что стóит этот урод,
Если он вправду отродье земли, то в упадке Адамов род».
В аду малыши – совсем голыши, от жары им легко пропасть,
Льют потоки слез, что малый рост не дает грешить им всласть, —
По угольям гнали душу они и рылись в ней без конца.
Так дети шарят в вороньем гнезде или в шкатулке отца.
В клочьях они привели его, как после игр и драк,
Крича: «Он душу потерял, не знаем, где и как!
Мы просеяли много газет и книг, и ураган речей,
И много душ, у которых он крал, но нет в нем души своей.
Мы качали его, мы терзали его, мы прожгли его насквозь,
И если зубы и ногти не врут, души у него не нашлось».
Дьявол главу склонил на грудь и начал воркотню:
«С родом Адама я в близком родстве, я ли его прогоню?
Мы лежим глубоко, мы лежим далеко, но когда он останется тут,
Мои джентльмены, что так горды, совсем меня засмеют.
Скажут, что я – хозяин плохой, что мой дом – общежитье старух,
И уж, конечно, не стоит того какой-то никчемный дух».
И Дьявол глядел, как отрепья души пытались в огонь пролезть,
О милосердьи думал он, но берег свое имя и честь:
«Я, пожалуй, могу не жалеть углей и жарить тебя всегда,
Если сам до кражи додумался ты?» – и Томлинсон молвил: «Да!»
И Дьявол тогда облегченно вздохнул, и мысль его стала светла:
«Душа блохи у него, – он сказал, – но я вижу в ней корни зла.
Будь я один здесь властелин, я бы впустил его,
Но Гордыни закон изнутри силен, и он сильней моего.
Где сидят проклятые Разум и Честь, – при каждом Блудница и Жрец,
Бываю там я редко сам, тебе же там конец.
Ты не дух, – он сказал, – и ты не гном, ты не книга, и ты не зверь,
Не позорь же доброй славы людей, воплотись еще раз теперь.
С родом Адама я в близком родстве, не стал бы тебя я гнать,
Но припаси получше грехов, когда придешь опять.
Ступай отсюда! Черный конь заждался твоей души.
Сегодня они закопают твой гроб. Не опоздай! Спеши!
Живи на земле и уст не смыкай, не закрывай очей
И отнеси Сынам Земли мудрость моих речей:
Что каждый грех, совершенный двумя, и тому и другому вменен,
И… бог, что ты вычитал из книг, да будет с тобой, Томлинсон!»
 

1922

615. Пыль. (Пехотные колонны)

 
День – ночь – день – ночь – мы идем по Африке,
День – _^Ночь – день – ночь – всё по той же Африке —
(Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог!)
        Отпуска нет на войне!
 
 
Восемь – шесть – двенадцать – пять – двадцать миль на этот раз,
Три – двенадцать – двадцать две – восемнадцать миль вчера —
(Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог!)
        Отпуска нет на войне!
 
 
Брось – брось – брось – брось – видеть то, что впереди.
(Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог!)
Все – все – все – все – от нее сойдут с ума,
        И отпуска нет на войне!
 
 
Ты – ты – ты – ты – пробуй думать о другом,
Бог – мой – дай – сил – обезуметь не совсем!
(Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог!)
        Отпуска нет на войне!
 
 
Счет – счет – счет – счет – пулям в кушаке веди,
Чуть – сон – взял – верх – задние тебя сомнут,
(Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог!)
        Отпуска нет на войне!
 
 
Для – нас – всё – вздор – голод, жажда, длинный путь,
Но – нет – нет – нет – хуже, чем всегда одно —
Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог,
        И отпуска нет на войне!
 
 
Днем – все – мы – тут – и не так уж тяжело,
Но – чуть – лег – мрак – снова только каблуки.
(Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог!)
        Отпуска нет на войне!
 
 
Я – шел – сквозь – ад – шесть недель, и я клянусь,
Там – нет – ни – тьмы – ни жаровен, ни чертей,
Но – пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог,
        И отпуска нет на войне!
 

1922

616. Мухамбази

 
Открывает март свой весенний сад,
Что закрыт стоял столько дней подряд,
Страстью нежною целый мир объят,
Полной радостью все сердца горят.
Ты, что волею сладких чувств богат,
Всласть любовию насладись, мой брат.
 
 
Вы, чей светел был горделивый взор,
Что вы в горестный облеклись убор?
Или час судьбы так суров и скор?
 
 
Ароматами напоив простор,
Вам несет весна многоцветный клад.
Ты, что волею сладких чувств богат,
Всласть любовию насладись, мой брат.
 
 
Замела зима всякий след весны,
Отцвели цветы, и стволы черны,
Но придет пора, и они должны
Принести плоды, что, как мед, сочны.
Этот бег времен повторим стократ.
Ты, что волею сладких чувств богат,
Всласть любовию насладись, мой брат.
 
 
Верь незыблемо в торжество чудес,
И опять придет синева небес,
Сладколикая будет роза цвесть;
Коль шипов ее перетерпишь месть,
Дерзновения обретешь в них яд,
Ты, что волею сладких чувств богат,
Всласть любовию насладись, мой брат.
 
 
Если розою изукрашен луг,
Не томись вдали, не броди вокруг,
Сразу сердце ей подари, мой друг.
Если смерть тебя не похитит вдруг,
Ты своей судьбы прочитаешь взгляд!
Ты, что волею сладких чувств богат,
Всласть любовию насладись, мой брат.
 

1940

Б. К. Лившиц

617. Ролан

 
1
Нет рассудительных людей в семнадцать лет!
Июнь. Вечерний час. В стаканах лимонады.
Шумливые кафе. Кричаще-яркий свет.
Вы направляетесь под липы эспланады.
 
 
Они теперь в цвету и запахом томят.
Вам хочется дремать блаженно и лениво.
Прохладный ветерок доносит аромат
И виноградных лоз и мюнхенского пива.
2
Вот замечаете сквозь ветку над собой
Обрывок голубой тряпицы, с неумело
Приколотой к нему мизерною звездой,
Дрожащей, маленькой и совершенно белой.
 
 
Июнь! Семнадцать лет! Сильнее крепких вин
Пьянит такая ночь… Как будто бы спросонок,
Вы смотрите вокруг, шатаетесь один,
А поцелуй у губ трепещет, как мышонок.
3
В сороковой роман мечта уносит вас…
Вдруг – в свете фонаря, – прервав виденья ваши,
Проходит девушка, закутанная в газ,
Под сенью страшного воротника папаши,
 
 
И, находя, что так растерянно, как вы,
Смешно бежать за ней без видимой причины,
Оглядывает вас… И замерли, увы,
На трепетных губах все ваши каватины.
4
Вы влюблены в нее. До августа она
Внимает весело восторженным сонетам.
Друзья ушли от вас: влюбленность им смешна.
Но вдруг… ее письмо с насмешливым ответом.
 
 
В тот вечер… вас опять влекут толпа и свет…
Вы входите в кафе, спросивши лимонаду…
Нет рассудительных людей в семнадцать лет
Среди шлифующих усердно эспланаду!
 

1910

618. Ощущение

 
В сапфире сумерек пойду я вдоль межи,
Ступая по траве подошвою босою.
Лицо исколют мне колосья спелой ржи,
И придорожный куст обдаст меня росою.
 
 
Не буду говорить и думать ни о чем —
Пусть бесконечная любовь владеет мною —
И побреду, куда глаза глядят, путем
Природы – счастлив с ней, как с женщиной земною.
 

1910

619. Скверный пейзаж

 
Песок и прах. Волна хрипит и тает,
Как дальний звон. Волна. Еще волна.
 
 
Зловонное болото, где глотает
Больших червей голодная луна.
 
 
Здесь медленно варится лихорадка,
Изнемогает бледный огонек,
 
 
Колдует заяц и трепещет сладко
В гнилой траве, готовый наутек.
 
 
На волчьем солнце расстилает прачка
Белье умерших – грязное тряпье,
И, все грибы за вечер перепачкав
 
 
Холодной слизью, вечное свое
Несчастие оплакивают жабы
Размеренно-лирическим «когда бы».
 

1910

620. Надпись на экземпляре

«Божественной комедии»

 
Однажды вечером, переходя дорогу,
Я встретил путника: он в консульскую тогу,
Казалось, был одет; в лучах последних дня
Он замер призраком и, бросив на меня
Блестящий взор, чья глубь, я чувствовал, бездонна,
Сказал мне: «Знаешь ли, я был во время оно
Высокой, горизонт заполнившей горой;
Затем, преодолев сей пленной жизни строй,
По лестнице существ пройдя еще ступень, я
Священным дубом стал; в час жертвоприношенья
Я шумы странные струил в немую синь;
Потом родился львом, мечтал среди пустынь,
И ночи сумрачной я слал свой рев из прерий;
Теперь – я человек; я – Данте Алигьери».
 

<1934>

621. Идеал

 
Нет, ни красотками с зализанных картинок —
Столетья пошлого разлитый всюду яд! —
Ни ножкой, втиснутой в шнурованный ботинок,
Ни ручкой с веером меня не соблазнят.
 
 
Пускай восторженно поет свои хлорозы,
Больничной красотой прельщаясь, Гаварни.
Противны мне его чахоточные розы:
Мой красный идеал никак им не сродни!
 
 
Нет, сердцу моему, повисшему над бездной,
Лишь, леди Макбет, вы близки душой железной,
Вы, воплощенная Эсхилова мечта,
 
 
Да ты, о Ночь, пленить еще способна взор мой,
Дочь Микеланджело, обязанная формой
Титанам, лишь тобой насытившим уста!
 

<1934>

622.

 
В трактирах пьяный гул, на тротуарах грязь,
В промозглом воздухе платанов голых вязь,
Скрипучий омнибус, чьи грузные колеса
Враждуют с кузовом, сидящим как-то косо
И в ночь вперяющим два тусклых фонаря,
Рабочие, гурьбой бредущие, куря
У полицейского под носом носогрейки,
Дырявых крыш капель, осклизлые скамейки,
Канавы, полные навозом через край, —
Вот какова она, моя дорога в рай!
 

<1934>

623. Погибшее вино

 
Когда я пролил в океан —
Не жертва ли небытию? —
Под небом позабытых стран
Вина душистую струю,
 
 
Кто мной тогда руководил?
Быть может, голос вещуна,
Иль, думая о крови, лил
Я драгоценный ток вина?
 
 
Но, розоватым вспыхнув дымом,
Законам непоколебимым
Своей прозрачности верна,
 
 
Уже трезвея в пьяной пене,
На воздух подняла волна
Непостижимый рой видений.
 

<1934>

624. Песнь пехотинца

 
Я хотел бы на дороге
Старым быть каменотесом;
Он сидит на солнцепеке
И булыжники дробит,
Широко расставив ноги.
 
 
Кроме этого труда,
Нет с него иного спроса.
В полдень, удаляясь в тень,
Он съедает корку хлеба.
 
 
       __________
 
 
Знаю я глубокий лог,
Где укрылась в дикой чаще
Старая каменоломня,
Позабытая людьми.
 
 
Там и солнца луч не светит,
Не накрапывает дождик,
Там залетная лишь птица
Вопрошает тишину.
 
 
Это – древняя морщина
На лице земли суровом,
Небом проклятая щель.
Съежившись под ежевикой,
Я хотел бы там лежать!
 
 
       __________
 
 
Я хотел бы быть слепцом
Что стоит у входа в церковь:
Звучной ночью окружен,
Он поет, в себе лелея
Время, плещущее в нем,
Как под сводом чистый воздух,
 
 
Потому что он на берег
Выброшен рекой угрюмой,
И его уж не увлечь
Мутной ненависти волнам.
 
 
       ___________
 
 
Я хотел бы быть солдатом,
Наповал убитым первой
Пулей в первый день войны.
 

<1934>

625.

 
Я вижу Бельфора.
Пруды, силуэт
Печальный собора,
        Которого нет;
 
 
И осень, как рок,
Чья поступь всё губит,
Трубящую в рог,
        Который не трубит;
 
 
И тетку Селест,
Что, рдея от злости,
Убила бы гостя,
        Который не ест, —
 
 
Всю юность мою
В тупом захолустье;
И желчи и грусти
        Я слез не таю.
 

<1934>

626. Иорская ночь

 
Нескончаемые вздохи,
Липой шелестит луна,
Удальцом в обновке-чохе
Всплыл рассвет с ночного дна.
 
 
Кто, луны средь небосклона
Став портным, скроил ее?
Кто, как мяч неугомонный,
Сердце выхватил мое?
 
 
Ты меня качала, Иора,
Брызгами кропя елея,
Выменем стиха вскормив, —
И чудесней нет узора,
Чем процеженный твоею
Сетью берегов извив.
 
 
В буйном тонут винограде
Бубны и столы со мцвади.
 
 
Ты своих форелей в ситцы
Не напрасно облекла,
Не напрасно тащат птицы
Клювом утро из дупла:
 
 
Мельницу ли на канаве,
Мощь ли глыб иль древний храм —
Всё, что ты дала мне въяве,
Я в стихах тебе отдам.
 
 
Не во мне ли беспрестанно
Сок кипит твоих запруд?
Покупателем я стану,
Если Иору продадут.
 
 
Нескончаемые вздохи,
Липой шелестит луна.
Удальцом в обновке-чохе
Всплыл рассвет с ночного дна.
 
 
Спотыкнулся о Гомбори
Месяц, молоко разлив…
С ивами пою на Иope,
Сам одна из этих ив.
 

1936

627. В горах, покинутых морем

 
Схлынули воды давно. На пустынных
Скалах ущелий их путь узнаю.
Черное море, в глубоких притинах
Памяти поступь я слышу твою.
 
 
Реки несутся по долам, сквозь горы,
Словно желают былое настичь.
Им, как соратникам, полный задора
Победоносный кидаю я клич.
 
 
Знаю: клокочет уже в многоустом
Говоре воля мятежная их,
И по проложенным заново руслам
Реки и люди прорвутся, как стих.
 

1936

Ю. Н. Тынянов

628. Песнь маркитантки

(Из Тридцатилетней войны)

 
А ведь гусаров я люблю,
Я очень к гусарам склонна.
И синих, и желтых люблю я, всех,
Любого эскадрона.
 
 
И кирасиров я люблю,
Я так люблю кирасиров;
Пусть он рекрут, пусть ветеран,
Простой, из командиров.
 
 
Кавалерист, артиллерист,
Я всех люблю до отвала,
И тоже в инфантерии я
Довольно ночей продремала.
 
 
Люблю я немца, француза люблю,
Люблю я чеха и грека,
Я шведа, испанца люблю, поляка, —
Я в них люблю человека.
 
 
Мне всё равно, из какой страны,
И веры он старой иль новой,
Мне люб и мил любой человек,
Когда человек он здоровый.
 
 
Отечество их и религия их,
Ведь всё это только платья —
Тряпье долой! Чтоб его к груди
Нагого могла прижать я!
 
 
Я – человек, человечеству я
Отдаюсь душой и телом;
А кто не может уплатить,
Записываю мелом.
 
 
Смеются над шатром моим
Зеленые веночки.
Сейчас мадеру я даю
Из самой свежей бочки!
 

<1925>

629.

 
А ведь кастраты плачут,
Лишь песня сорвется с губ;
И плачут, и судачат,
Что голос мой слишком груб.
 
 
И нежно поют хоралы
Малые голоски,
Колокольчики, кристаллы, —
Они высоки и легки.
 
 
Поют о любовных муках,
Любви, наитии грез;
Дамы при этих звуках
Плавают в море слез.
 

<1925>

630.

 
Не верую я в Небо,
Ни в Новый, ни в Ветхий Завет.
Я только в глаза твои верю,
В них мой небесный свет.
 
 
Не верю я в господа бога,
Ни в Ветхий, ни в Новый Завет.
Я в сердце твое лишь верю,
Иного бога нет.
 
 
Не верю я в духа злого,
В геенну и муки ее.
Я только в глаза твои верю,
В злое сердце твое.
 

<1927>

631.

 
Мне снился сон, что я господь,
Сижу на небе, правя,
И ангелы сидят кругом,
Мои поэмы славя.
 
 
Я ем конфеты, ем пирог,
И это всё без денег,
Бенедиктин при этом пью,
А долгу ни на пфенниг.
 
 
Но скука мучает меня,
Не лезет чаша ко рту,
И если б не был я господь,
Так я пошел бы к черту.
 
 
Эй, длинный ангел Гавриил,
Лети, поворачивай пятки,
И милого друга Эугена ко мне
Доставь сюда без оглядки.
Его в деканской не ищи,
 
 
Ищи за рюмкой рома,
И в церкви Девы не ищи,
А у мамзели, дома.
 
 
Расправил крылья Гавриил
И на землю слетает,
За ворот хвать, и в небо, глядь,
Эугена доставляет.
 
 
Ну, братец, я, как видишь, бог,
И вот – землею правлю.
Я говорил ведь, что себя
Я уважать заставлю.
 
 
Что день, то чудо я творю, —
Привычка, друг, господня, —
И осчастливить, например,
Хочу Берлин сегодня.
 
 
И камень должен на куски
Распасться тротуарный,
И в каждом камне пусть лежит
По устрице янтарной.
 
 
Да окропит лимонный сок
Ее живой росою,
Да растекается рейнвейн
По улицам рекою.
 
 
И как берлинцы веселы,
И все спешат на ужин;
И члены земского суда
Припали ртами к лужам.
 
 
И как поэты веселы,
Найдя жратву святую!
Поручики и фендрики
Оближут мостовую,
 
 
Поручики и фендрики
Умнее всех на свете,
И думают: не каждый день
Творятся дива эти.
 

<1927>

632.

 
Девица, стоя у моря,
Вздыхала сто раз подряд —
Такое внушал ей горе
Солнечный закат.
 
 
Девица, будьте спокойней,
Не стоит об этом вздыхать;
Вот здесь оно спереди тонет
И всходит сзади опять.
 

<1927>

633. Невольничий корабль

 
       1
Сам суперкарго мейнгер ван Кук
Сидит, считая, в каюте;
Он сличает верный приход
С убылью в нетте и брутте.
 
 
«И гумми хорош, и перец хорош,
Мешков и бочек тыща;
Песок золотой, слоновая кость —
Но черный товар почище.
 
 
Четыреста негров за сущий пустяк
Я выменял у Сенегала.
Тугое мясо, и жила тверда, —
Как брус литого металла.
 
 
Для мены сталь была у меня,
Стеклянные бусы и вина;
Семьсот процентов я наживу,
Если дойдет половина.
 
 
Двести негров останься в живых
До гавани Рио-Жанейро,
И сотню дукатов даст с головы
Мне дом Гонзалес-Перейро».
 
 
Но в этот миг мейнгер ван Кук
Оторван от этих чисел;
Входит в двери морской хирург,
Доктор ван дер Смиссен.
 
 
Морской хирург и тощ и прям,
А нос в угрях багровых.
«Ну, водный лекарь, – воскликнул ван Кук, —
А как арапчата здоровы?»
 
 
Хирург благодарен ему за вопрос:
«Я шел доложить мейнгеру,
Что смертность за нынешнюю ночь
Слегка превысила меру.
 
 
В среднем мрут ежедневно три,
Но нынче умерло восемь,
Мужчин и женщин. – Убыль мы
Немедля в журнал заносим.
 
 
Я тщательно все эти трупы вскрыл,
Я знаю эту породу:
Они симулируют часто смерть,
Чтобы их бросили в воду.
 
 
Засим я цепи с мертвых снял,
И, как всегда при этом,
Я в море бросить их велел
За час перед рассветом.
 
 
И тотчас целая стая акул
Стрелою к ним юркнула, —
Любители черного мяса они,
Столуется здесь акула.
 
 
Они за нами стадом шли,
Когда мы плыли заливом:
Чует, бестия, мертвый дух
Нюхом своим похотливым.
 
 
Весьма забавно на них смотреть,
Как мертвых они обступят:
Та голову цап, та за ногу хвать,
А эта лохмотья лупит.
 
 
А всё проглотят – улягутся в ряд,
Довольные, и оттуда
Пялятся вверх, как будто хотят
Сказать спасибо за блюдо».
 
 
Но тут прерывает хирургову речь
Мейнгер ван Кук, вздыхая:
«Скажите, как нам зло пресечь,
Откуда напасть такая?»
 
 
Хирург возразил: «По своей вине
Процент значительный умер:
Своим дурным дыханьем они
Испортили воздух в трюме.
 
 
От меланхолии тоже мрут, —
Они смертельно скучают;
Танцы, музыка, вольный дух
При этом всегда помогают».
 
 
И крикнул тогда мейнгер ван Кук:
«Другого такого найдете ль!
Какой совет! Мой милый хирург
Умен как Аристотель.
 
 
Хотя председатель Лиги Друзей
Улучшенья Тюльпанной Культуры
И очень ловок, – но нет у него
И трети вашей натуры.
 
 
Эй, музыки! музыки! Негры должны
Плясать и резвиться как дети;
А кто, танцуя, станет скучать,
Того подгонят плети».
 
 
       2
Высоко с синего свода небес
Тысячи звезд сладострастных,
Большие и умные, глядят
Глазами женщин прекрасных.
 
 
Они на море сверху глядят,
А море во всю круговую
Фосфорноблещущим сжато кольцом;
Сладостно волны воркуют.
 
 
Ни паруса. Весь невольничий бриг
Как будто растакелажен;
Но ярко на мачте горят фонари,
На палубе бал налажен.
 
 
На старой скрипице боцман пилит,
И повар на флейте играет,
Юнга бьет в такт в барабан,
А доктор в трубу задувает.
 
 
И сотни негров – женщин, мужчин —
Прыгают, вьются, взлетают,
Как полоумные; с каждым прыжком
Мерно цепи бряцают.
 
 
Яростно топчут доски они,
И девушка полунагая
К нагому товарищу страстно льнет
И с ним кружится, вздыхая.
 
 
Надсмотрщик – maître des plaisirs[9]9
  Распорядитель танцев (франц.). – Ред.


[Закрыть],
И плеть его воловья
Бодрит ленивых танцовщиков, —
Пускай прибавляют здоровья.
 
 
И дидельдумдей, и шнеддереденг,
И шум морского бала
Морскую нечисть разбудил,
Которая тупо дремала.
 
 
И, сонные, тупо всплывают из волн
Акулы, за стаей стая,
И пялятся вверх на светлый дек,
Смущаясь, не понимая.
 
 
Они замечают, что завтрака час
Еще не настал, и рядами
Зевают, выгнув спину; а пасть
Усажена зубами.
 
 
И дидельдумдей, и шнеддереденг,
И шум не умолкает.
От нетерпенья ряд акул
Свой собственный хвост кусает.
 
 
Не любят музыки, верно, они,
Как все из акульего мира.
«Неверен не любящий музыки зверь», —
Гласит изреченье Шекспира.
 
 
И шнеддереденг, и дидельдумдей,
И шум не умолкает.
У мачты стоит мейнгер ван Кук
И руки, молясь, воздевает:
 
 
«Сих грешников черных помилуй, спаси,
Исус Христос распятый!
Не гневайся, боже, на них: они
Глупее, чем скот рогатый.
 
 
Спаси их жизнь, Исус Христос,
За мир отдавший тело!
Ведь если двести штук не дойдет,
Погибло всё мое дело».
 

<1927>

634. Юдоль плача

 
Сквозь щели ветер ночной свистит,
А на чердачном ложе
Две бедных тени улеглись;
Их лица – кости да кожа.
 
 
Первая бедная тень говорит:
«Меня обойми рукою,
Ко рту моему прижми свой рот,
Хочу согреться тобою».
 
 
Вторая бедная тень говорит:
«Когда я гляжу в твои очи,
Скрывается голод, и бедность, и боль,
И холод этой ночи».
 
 
Целовались они, рыдали они,
Друг другу руки сжимали,
Смеялись порой, даже спели раз,
И вот под конец замолчали.
 
 
Наутро с комиссаром пришел
Лекарь, который, пощупав
Пульс, на месте установил.
Отсутствие жизни у трупов.
 
 
«Полый желудок, – он пояснил, —
Вместе с диетою строгой
Здесь дали летальный исход, – верней,
Приблизили намного.
 
 
Всегда при морозах, – прибавил он, —
Нужно топить жилище
До теплоты и – вообще —
Питаться здоровой пищей».
 

<1927>

635. К политическому поэту

 
Поешь, как некогда Тиртей
Пел своего героя,
Но плохо выбрал публику,
И время не такое.
 
 
Усердно слушают тебя
И хвалят дружным хором,
Как благородна мысль твоя,
Какой ты мастер форм.
 
 
И за твое здоровье пить
Вошло уже в обычай,
И боевую песнь твою
Подтягивать мурлыча.
 
 
Раб о свободе любит петь
Под вечер, в заведеньи.
От этого питье вкусней,
Живей пищеваренье.
 

<1927>

636.

 
«Да не будет он помянут!»
Это сказано когда-то
Эстер Вольф, старухой-нищей,
И слова я помню свято.
 
 
Пусть его забудут люди,
И следы земные канут,
Это высшее проклятье —
Да не будет он помянут!
 
 
Сердце, сердце, эти пени
Кровью течь не перестанут;
Но о нем – о нем ни слова:
Да не будет он помянут!
 
 
Да не будет он помянут,
Да в стихе исчезнет имя, —
Темный пес, в могиле темной
Тлей с проклятьями моими!
 
 
Даже в утро воскресенья,
Когда звук фанфар разбудит
Мертвецов, и поплетутся
На судилище, где судят,
 
 
И когда прокличет ангел
Оглашенных, что предстанут
Пред небесными властями, —
Да не будет он помянут!
 

<1934>