Текст книги "Мастера русского стихотворного перевода. Том 2"

Автор книги: Эдгар Аллан По

478. Затерявшийся крик

 
Игрой мечты ушел я в глубь веков
И вижу юношу: болезненный, печальный,
Возводит он с толпой других рабов
Хеопсу мавзолей пирамидальный.
 
 
Вот он несет на согнутой спине
Чудовищный гранит. Дрожащая походка…
Глаза глядят страдальчески и кротко…
И страшный крик раздался в тишине!
 
 
Тот крик потряс весь воздух, строй эфира,
Дошел до звезд – и там, за гранью мира,
Всё вверх идет в пространстве вековом.
 
 
Он ищет божества и правды бесконечной…
Прошли века. Гигант остроконечный
Над деспотом стоит в величии немом!
 

1880

479. Могила

 
Его сочли бездушным мертвецом,
Но он проснулся. Рот окостенелый
Хотел кричать, но крик его несмелый
Был заглушен каким-то потолком.
 
 
И в странной пустоте, холодной и бездонной,
Без звуков, без лучей, лежит он одинок,
Тревожно слушая… Испуганный зрачок
Пронизывает мрак безжизненный и сонный.
 
 
Кругом царит загадочный покой…
Вот хочет он привстать… и – ужас! – головой
Ударился о доски гробовые!
 
 
     Усни и ты, душа моя,
Не плачь, не рвись в небесные края,
Чтоб цепи не почувствовать земные!
 

1880

480. Из «Песен Мирзы-Шафи»

 
Манифест собственноручно
Написал персидский шах,
А народ его дивился
И шумел на площадях.
Мудрость царскую, ликуя,
До небес превознесли:
«Слава, слава падишаху
За пределами земли!»
 
 
Но Мирза-Шафи в сторонке
Головой седой поник…
«Неужели я как должно
Понимаю этот крик?
Глубоко же уваженье
К властелину здешних мест,
Если смотрят с изумленьем
На разумный манифест!..»
 

1879

Н. Минский

481. Илиада. Из песни IV

 
Боги собрались в совет, на помосте из золота сидя
Подле Зевеса-отца, а в средине почтенная Геба
Черпала нектар для них. И, друг друга приветствуя, боги
Пили из чаш золотых и взирали на город троянцев.
Вдруг вознамерился Зевс рассердить волоокую Геру
Колкою речью своей и насмешливо так ей промолвил:
«Две есть защитницы между богинь у царя Менелая —
Гера Аргивская, с ней и Афина, заступница в битвах.
Но вдалеке они сели, довольствуясь зрелищем боя.
А между тем Афродита, сияя улыбкою нежной,
Всюду следит за Парисом, от парок его защищая.
Так и сегодня спасла уж близкого в мыслях от смерти.
Всё же в бою победил Менелай, любимец Арея.
Ныне давайте обсудим, как эти дела нам устроить:
Снова ль подымем войну и смятение битвы жестокой,
Или же дружбу и мир учредим средь обоих народов.
Если одобрите все и покажется так вам приятным,
Город Приама-царя пусть останется впредь населенным,
Вместе же с тем Менелай пусть вернет аргивянку Елену».
 
 
Так он сказал. И в душе возроптали Афина и Гера.
Рядом сидели они и троянцам беды замышляли.
Но молчалива была и не молвила слова Афина:
Гнев против Зевса-отца и ярость ее обуяли.
Гера же злобы в душе не сдержала и так говорила:
«О жесточайший Кронид! Какое ты слово промолвил!
Хочешь ли сделать мой труд бесполезным? Ужели напрасно
Пóтом, трудясь, обливалася я? Мои кони устали,
Войско ахейцев сбирая на горе Приаму и детям.
Делай. Но мы, остальные все боги, тебя не одобрим».
 

<1896>

482.

 
В час, когда расставались
Мы в слезах и без слов
И душой содрогались
Пред разлукой годов, —
Были льдом твои руки,
Поцелуй – холодней.
Предвещал миг разлуки
Горе будущих дней.
 
 
Утро льдистой росою
Мне кропило чело,
Угрожая бедою —
Тем, что ныне пришло.
Ты забыла обеты,
Твое имя – укор.
Грустно слышу наветы
И делю твой позор.
 
 
Пусть молва нас связала, —
Не она мне тяжка.
О, скажи: чем ты стала
Так душе дорога?
Нас не люди накажут,
Я лишь знаю тебя,
И слова не расскажут,
Как жалею, скорбя.
 
 
Мы сроднились душою,
И грущу в тишине,
Что ты стала чужою
Мне в чужой стороне.
Если ж вновь тебя встречу
После многих годов,
На привет твой отвечу
Вновь слезами без слов.
 

<1904>

483. Сонет к Шильону

 
Дух вечной мысли, ты, над кем владыки нет,
Всего светлей горишь во тьме темниц, свобода.
Там ты живешь в сердцах, столь любящих твой свет,
Что им с тобой мила тюремная невзгода.
 
 
Когда твоих сынов, хранящих твой завет,
Бросают скованных под сень глухого свода, —
В их муках торжество восходит для народа,
И клич свободы вмиг весь облетает свет.
 
 
Шильон! Твоя тюрьма – святыня. Пол гранитный —
Алтарь. Его топтал страдалец беззащитный
Так долго, что в скалу, как в дерн, вдавил следы.
 
 
Их не сотрет никто, клянусь я Бонниваром.
Пусть к богу вопиют они о рабстве старом,
Пусть возвещают смерть насилья и вражды.
 

<1904>

484. Осенняя песня

 
Осенний стон —
Протяжный звон,
Звон похоронный —
В душе больной
Звучит струной
Неугомонной.
 
 
Томлюсь в бреду.
Бледнея, жду
Ударов ночи.
Твержу привет
Снам прежних лет,
И плачут очи.
 
 
Под бурей злой
Мчусь в мир былой
Невозвратимый,
В путь без следа —
Туда, сюда,
Как лист гонимый.
 

1903

И. Ф. Анненский

485. Шарманщик

 
В дальнем закоулке
Дед стоит седой
И шарманку вертит
Дряхлою рукой.
 
 
Пó снегу да босый
Еле бродит дед;
На его тарелке
Ни копейки нет.
 
 
Мимо úдут люди,
Слушать не хотят —
Только псы лихие
Деда теребят.
 
 
Уж давно о счастье
Дед не ворожит,
Старую шарманку
Знай себе крутит…
 
 
Эй, старик! Не легче ль
Вместе нам терпеть…
Ты верти шарманку,
А я буду петь…
 

486. Двойник

 
Ночь, и давно спит закоулок;
Вот ее дом – никаких перемен,
Только жилицы не стало, и гулок
Шаг безответный меж каменных стен.
 
 
Тише… Там тень… руки ломает,
С неба безумных не сводит очей…
Месяц подкрался и маску снимает.
«Это – не я: ты лжешь, чародей!
 
 
Бледный товарищ, зачем обезьянить?
Или со мной и тогда заодно
Сердце себе приходил ты тиранить
Лунною ночью под это окно?»
 

<1904>

487. Совы

 
Зеницей нацелясь багровой,
Рядами на черных березах,
Как идолы, старые совы
Застыли в мечтательных позах.
 
 
И с места не тронется птица,
Покуда, алея, могила
Не примет останков светила
И мрак над землей не сгустится.
 
 
А людям пример их – наука,
Что двигаться лишняя мука,
Что горшее зло – суета,
Что если гоняться за тенью
Кого и заставит мечта,
Безумца карает – Движенье.
 

<1904>

488. Сплин

 
Бывают дни – с землею точно спаян,
Так низок свод небесный, так тяжел,
Тоска в груди проснулась, как хозяин,
И бледный день встает, с похмелья зол.
 
 
И целый мир для нас одна темница,
Где лишь мечта надломленным крылом
О грязный свод упрямо хочет биться,
Как нетопырь, в усердии слепом.
 
 
Тюремщик – дождь гигантского размера
Задумал нас решеткой окружить,
И пауков народ немой и серый
Под черепа к нам перебрался жить…
 
 
И вдруг удар сорвался как безумный, —
Колокола завыли и гудят,
И к облакам проклятья их летят
     Ватагой злобною и шумной.
 
 
И вот… без музыки за серой пеленой
Ряды задвигались… Надежда унывает,
И над ее поникшей головой
Свой черный флаг Мученье развевает…
 

<1904>

489. Слепые

 
О, созерцай, душа: весь ужас жизни тут
Разыгран куклами, но в настоящей драме.
Они, как бледные лунатики, идут
И целят в пустоту померкшими шарами.
 
 
И странно: впадины, где искры жизни нет,
Всегда глядят наверх, и будто не проронит
Луча небесного внимательный лорнет,
Иль и раздумие слепцу чела не клонит?
 
 
А мне, когда их та ж сегодня, что вчера,
Молчанья вечного печальная сестра,
Немая ночь ведет по нашим стогнам шумным
 
 
С их похотливою и наглой суетой,
Мне крикнуть хочется – безумному безумным:
«Что может дать, слепцы, вам этот свод пустой?»
 

<1904>

490. Старый колокол

 
Я знаю сладкий яд, когда мгновенья тают
И пламя синее узор из дыма вьет,
А тени прошлого так тихо пролетают
Под вальс томительный, что вьюга им поет.
О, я не тот, увы! над кем бессильны годы,
Чье горло медное хранит могучий вой
И, рассекая им безмолвие природы,
Тревожит сон бойцов, как старый часовой.
В моей груди давно есть трещина, я знаю,
И если мрак меня порой не усыпит
И песни нежные слагать я начинаю —
Всё, насмерть раненный, там будто кто хрипит,
Гора кровавая над ним всё вырастает,
А он в сознаньи и недвижно умирает.
 

491.

 
Пускай избитый зверь, влачася на цепочке,
Покорно топчет ваш презренный макадам,
Сердечных ран своих на суд ваш не отдам,
Принарядивши их в рифмованные строчки.
 
 
Чтоб оживить на миг огонь заплывших глаз,
Чтоб смех ваш вымолить, добиться сожаленья,
Я ризы светлые стыда и вдохновенья
Пред вами раздирать не стану напоказ.
 
 
В цепях молчания, в заброшенной могиле
Мне легче будет стать забвенной горстью пыли,
Чем вдохновением и мукой торговать.
 
 
Мне даже дальний гул восторгов ваших жуток, —
Ужель заставите меня вы танцевать
Средь размалеванных шутов и проституток?
 

492. Последнее воспоминание

 
Глаза открыты и не видят… Я – мертвец…
Я жил… Теперь я только падаю… Паденье,
Как мука, медленно, и тяжко, как свинец.
 
 
Воронка черная без жалоб, без боренья
Вбирает мертвого. Проходят дни… года…
И ночь, и только ночь, без звука, без движенья.
 
 
Я понимаю всё… Но сердце? И сюда
Схожу ли стариком иль пору молодую
Покинул… и любви сияла мне звезда?..
 
 
Я – груз, и медленно сползаю в ночь немую;
Растет, сгущается забвенье надо мной…
Но если это сон?.. О нет, и гробовую
Я помню тень, и крик, и язву раны злой…
Всё это было… и давно… Иль нет? Не знаю…
О ночь небытия! Возьми меня… я твой…
 
 
Там… сердце на куски… Припоминаю.
 

<1904>

493. Над умершим поэтом

 
О ты, чей светлый взор на крыльях горней рати
Цветов неведомых за радугой искал
И тонких профилей в изгибах туч и скал,
Лежишь недвижим ты, – и на глазах печати.
 
 
Дышать – глядеть – внимать – лишь ветер, пыль и гарь…
Любить? Фиал златой, увы! но желчи полный.
Как бог скучающий, покинул ты алтарь,
Чтобы волной войти туда, где только волны.
 
 
На безответный гроб и тронутый скелет
Слеза обрядная прольется или нет,
И будет ли тобой банальный век гордиться, —
 
 
Но я твоей, поэт, завидую судьбе:
Твой тих далекий дом, и не грозит тебе
Позора – понимать, и ужаса – родиться.
 

<1904>

494.

 
Начертания ветхой триоди
Нежным шепотом будит аллея,
И, над сердцем усталым алея,
Загораются тени мелодий.
 
 
Их волшебный полет ощутив,
Сердце мечется в узах обмана,
Но навстречу ему из тумана
Выплывает банальный мотив.
 
 
О, развеяться в шепоте елей…
Или ждать, чтоб мечты и печали
Это сердце совсем закачали,
И, заснувши… скатиться с качелей?
 

<1904>

495. Песня без слов

 
Сердце исходит слезами,
Словно холодная туча…
Сковано тяжкими снами,
Сердце исходит слезами.
 
 
Бьются мелодией ноты
Шелеста, шума, журчанья,
В сердце под игом дремоты
Льются дождливые ноты…
 
 
Только не горем томимо
Плачет, а жизнью наскуча,
Ядом измен не язвимо,
Мерным биеньем томимо.
 
 
Разве не хуже мучений
Эта тоска без названья?
Жить без борьбы и влечений
Разве не хуже мучений?
 

<1904>

496.

 
     Я долго был безумен и печален
От темных глаз ее, двух золотых миндалин.
 
 
     И всё тоскую я, и всё люблю,
Хоть сердцу уж давно сказал: «Уйди, молю»,
 
 
     Хотя от уз, от нежных уз печали
И ум и сердце вдаль, покорные, бежали.
 
 
     Под игом дум, под игом новых дум,
Волнуясь, изнемог нетерпеливый ум,
 
 
    И сердцу он сказал: «К чему ж разлука,
    Когда она всё с нами, эта мука?»
 
 
    А сердце, плача, молвило ему:
    «Ты думаешь, я что-нибудь пойму?
 
 
     Не разберусь я даже в этой муке,
Да и бывают ли и вместе, и в разлуке?»
 

<1904>

497. Томление. Сонет

 
Я – бледный римлянин эпохи Апостата.
Покуда портик мой от гула бойни тих,
Я стилем золотым слагаю акростих,
Где умирает блеск пурпурного заката.
 
 
Не медью тяжкою, а скукой грудь объята,
И пусть кровавый стяг там веет на других,
Я не люблю трубы, мне дики стоны их,
И нестерпим венок, лишенный аромата.
 
 
Но яд или ланцет мне дней не прекратят.
Хоть кубки допиты, и паразит печальный
Не прочь бы был почтить нас речью погребальной!
 
 
Пускай в огонь стихи банальные летят:
Я всё же не один: со мною раб нахальный
И скука желтая с усмешкой инфернальной.
 

<1904>

498. Сомнение

 
Белеет Истина на черном дне провала.
Зажмурьтесь, робкие, а вы, слепые, прочь!
Меня безумная любовь околдовала:
Я к ней хочу, туда, туда, в немую ночь.
 
 
Как долго эту цепь разматывать паденьем…
Вся наконец и цепь… И ничего… круги…
Я руки вытянул… Напрасно… Напряжением
Кружим мучительно… Ни точки и ни зги…
 
 
А Истины меж тем я чувствую дыханье:
Вот мерным сделалось и цепи колыханье,
Но только пустоту пронзает мой размах…
 
 
И цепи, знаю я, на пядь не удлиниться, —
Сиянье где-то там, а здесь, вокруг – темница,
Я – только маятник, и в сердце – только страх.
 

<1904>

499. Феи расчесанных голов

 
На лобик розовый и влажный от мучений
Сзывая белый рой несознанных влечений,
К ребенку нежная ведет сестру сестра,
Их ногти – жемчуга с отливом серебра.
И, посадив дитя пред рамою открытой,
Где в синем воздухе купаются цветы,
Они в тяжелый лен, прохладою омытый,
Впускают грозные и нежные персты.
Над ним, мелодией дыханья слух балуя,
Незримо розовый их губы точат мед:
Когда же вздох порой его себе возьмет,
Он на губах журчит желаньем поцелуя.
Но черным веером ресниц их усыплен,
И ароматами, и властью пальцев нежных,
Послушно отдает ребенок сестрам лен,
И жемчуга щитов уносят прах мятежных.
Тогда истомы в нем подъемлется вино,
Как мех гармонии, когда она вздыхает…
И в ритме ласки их волшебной заодно
Всё время жажда слез, рождаясь, умирает.
 

500. Богема. Сонет

 
Последний мой приют – сей пошлый макадам,
Где столько лет влачу я старые мозоли
В безумных поисках моей пропавшей доли,
А голод, как клеврет, за мною по пятам.
 
 
Твоих, о Вавилон, вертепов блеск и гам
Коробку старую мою не дразнят боле!
Душа там скорчилась от голода и боли,
И черви бледные гнездятся, верно, там.
 
 
Я призрак, зябнущий в зловонии отребий,
С которыми сравнял меня завидный жребий,
И даже псов бежит передо мной орда;
 
 
Я струпьями покрыт, я стар, я гнил, я – парий,
Но ухмыляюсь я презрительно, когда
Помыслю, что ни с кем не хаживал я в паре.
 

<1904>

501-502. Два Парижа

 
        Ночью
Ты – море плоское в тот час, когда отбой
Валы гудящие угнал перед собой,
А уху чудится прибоя ропот слабый,
И тихо черные заворошились крабы.
 
 
Ты – Стикс, но высохший, откуда, кончив лов,
Уносит Диоген фонарь, на крюк надетый,
И где для удочек «проклятые» поэты
Живых червей берут из собственных голов.
 
 
Ты – щетка жнивника, где в грязных нитях рони
Прилежно роется зловонный рой вороний,
И от карманников, почуявших барыш,
Дрожа спасается облезлый житель крыш.
 
 
Ты – смерть. Полиция храпит, а вор устало
Рук жирно-розовых взасос целует сало.
И кольца красные от губ на них видны
В тот час единственный, когда ползут и сны.
 
 
Ты – жизнь, с ее волной певучей и живою
Над лакированной тритоньей головою,
А сам зеленый бог в мертвецкой и застыл,
Глаза стеклянные он широко раскрыл.
 
 
        Днем
Гляди, на небесах, в котле из красной меди,
Неисчислимые для нас варятся снеди.
Хоть из остаточков состряпано, зато
Любовью сдобрено и пóтом полито!
 
 
Пред жаркой кухнею толкутся побирашки,
Свежинка с запашком заманчиво бурлит,
И жадно пьяницы за водкой тянут чашки,
И холод нищего оттертого долит.
 
 
Не думаешь ли, брат, что, растопив червонцы,
Журчаще-жаркий жир для всех готовит солнце?
Собачьей мы и той похлебки подождем.
 
 
Не всем под солнцем быть, кому и под дождем.
С огня давно горшок наш черный в угол сдвинут,
И желчью мы живем, пока нас в яму кинут.
 

<1904>

Ф. Сологуб

503. Сплин

 
Алеют слишком эти розы,
И эти хмели так черны.
 
 
О дорогая, мне угрозы
В твоих движениях видны.
 
 
Прозрачность волн, и воздух сладкий,
И слишком нежная лазурь.
 
 
Мне страшно ждать за лаской краткой
Разлуки и жестоких бурь.
 
 
И остролист, как лоск эмали,
И букса слишком яркий куст,
 
 
И нивы беспредельной дали —
Всё скучно, кроме ваших уст.
 

1897

504.

 
Я в черные дни
Не жду пробужденья.
Надежда, усни,
Усните, стремленья!
 
 
Спускается мгла
На взор и на совесть.
Ни блага, ни зла, —
О, грустная повесть!
 
 
Под чьей-то рукой
Я – зыбки качанье
В пещере пустой…
Молчанье, молчанье!
 

1897

505.

 
Я не люблю тебя одетой, —
Лицо прикрывши вуалетой,
Затмишь ты небеса очей.
Как ненавистны мне турнюры,
Пародии, карикатуры
Столь пышной красоты твоей!
 
 
Глядеть на платье мне досадно —
Оно скрывает беспощадно
Всё, что уводит сердце в плен:
И дивной шеи обаянье,
И милых плеч очарованье,
И волхвование колен.
 
 
А ну их, дам, одетых модно!
Спеши прекрасную свободно,
Сорочка милая, обнять,
Покров алтарный мессы нежной
И знамя битвы, где, прилежный,
Не уставал я побеждать.
 

1908

506. Калейдоскоп

 
В том городе в мучительной земле
Настанет вновь, как встарь жилось кому-то,
И страшная, и горькая минута.
О, это солнце, скрытое во мгле!
 
 
О, этот крик в морях! О, вопль дубравный!
Как в старину, проснется не спеша,
Перерожденья кончивши, душа
И мир найдет, былому миру равный,
 
 
В той улице средь города мечты,
Где в ночь орган сыграет плясовую,
Где будет музыка напропалую,
Где замурлычат в лавочках коты.
 
 
Всё неизбежно будет, как могила:
Вдоль щек смиренные потоки слез,
Рыданья смеха в трескотне колес,
И зовы: «Смерть, хоть ты б освободила!»
 
 
Букет увялый, древний перепев!
Народный бал опять назойлив станет.
Вдова повязкою свой лоб затянет,
Да и пойдет в среде продажных дев,
 
 
Что шляются с толпою развращенной
Мальчишек и поганых стариков,
И ротозеи треском бураков
Потешатся на площади зловонной.
 
 
И будет так, как будто кто заснул,
Едва проснувшись, – и опять он в этом
Волшебном мире, убаюкан летом
Под шум травы и пчел волнистый гул.
 

<1923>

507. Песни любви

 
По тебе, мой друг, тоскую, да и как не тосковать!
Кто тебя ко мне проводит, душу спросит – рад отдать.
Много муки, много горя мне пришлося испытать.
Что мне в долгой жизни, если без тебя мне вековать!
 
 
Пожалей меня, голубка, – верный раб твой одинок.
Горьким плачем изойду ли? неужель таков мой рок?
У тебя в саду есть розы: мне, рабу, пришли венок, —
Поцелую и надену, чтобы слез прервался ток.
 
 
Как красиво расцветали все кусты в бахче моей!
Но цветы похитил кто-то, льются слезы из очей.
Я мечусь, как перепелка, потерявшая детей.
Сеть свою скорей раскинь, чтоб запутался я в ней.
 
 
Сердце здесь пред жарким сердцем, как осенний лист,
дрожит.
Слезы льются, словно щеки мне весенний дождь кропит.
Только нежность белой груди исцеленье мне сулит!
С грудью грудь сомкнем, – но кто, кто, скажи, к тебе спешит?
 
 
Ты сказала: «Я – твоя!» Неужели это – ложь?
Ты закаялась любить! Иль иного ты найдешь?
Мне такое будет горе, что к иному ты прильнешь
И к следам моих лобзаний ты уста его прижмешь!
 
 
«Высоко ты ходишь, – милой передай привет, луна!»
– «Передам привет я милой, но не знаю, где она».
– «Видишь дерево в саду, где высокая стена?
Пьет из чаши голубой там под деревом она
И армянской речью славит сладость ласки и вина».
 
 
Спорят с морем под Меорой эти очи глубиной,
Эти кудри разметались ветром зыблемой волной.
Возросла ты, точно ива, ты как яблок наливной.
Ты напоишь ароматом белой розы мир земной.
 

1916

Д. С. Мережковский

508. Альбатрос

 
Во время плаванья, когда толпе матросов
Случается поймать над бездною морей
Огромных белых птиц, могучих альбатросов,
Беспечных спутников отважных кораблей, —
 
 
На доски их кладут; и вот, изнемогая,
Труслив и неуклюж, как два больших весла
Влачит недавний царь заоблачного края
По грязной палубе два трепетных крыла.
 
 
Лазури гордый сын, что бури обгоняет,
Он стал уродливым, и жалким, и смешным,
Зажженной трубкою матрос его пугает
И дразнит с хохотом, прикинувшись хромым.
 
 
Поэт – как альбатрос: отважно, без усилья,
Пока он в небесах, витает в бурной мгле,
Но исполинские, невидимые крылья
В толпе ему ходить мешают по земле.
 

<1912>

К. Д. Бальмонт

509. Ворон

 
Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
Над старинными томами я склонялся в полусне,
Грезам странным отдавался, вдруг неясный звук раздался,
Будто кто-то постучался – постучался в дверь ко мне.
«Это, верно, – прошептал я, – гость в полночной тишине,
        Гость стучится в дверь ко мне».
 
 
Ясно помню… Ожиданья… Поздней осени рыданья…
И в камине очертанья тускло тлеющих углей…
О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа
На страданье, без привета, на вопрос о ней, о ней,
О Леноре, что блистала ярче всех земных огней,
        О светиле прежних дней.
 
 
И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,
Скорбный лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.
Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:
«Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,
Поздний гость приюта просит в полуночной тишине, —
        Гость стучится в дверь ко мне».
 
 
Подавив свои сомненья, победивши опасенья,
Я сказал: «Не осудите замедленья моего!
Этой полночью ненастной я вздремнул, и стук неясный,
Слишком тих был стук неясный, – и не слышал я его,
Я не слышал», – тут раскрыл я дверь жилища моего:
        Тьма, и больше ничего.
 
 
Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,
Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;
Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,
Лишь – «Ленора!» – прозвучало имя солнца моего, —
Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, —
        Эхо, больше ничего.
 
 
Вновь я в комнату вернулся – обернулся – содрогнулся, —
Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.
«Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,
Там, за ставнями, забилось у окошка моего, —
Это ветер, усмирю я трепет сердца моего, —
        Ветер, больше ничего».
 
 
Я толкнул окно с решеткой, – тотчас важною походкой
Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,
Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво,
И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей,
Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,
        Он взлетел – и сел над ней.
 
 
От печали я очнулся и невольно усмехнулся,
Видя важность этой птицы, жившей долгие года.
«Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно, —
Я промолвил, – но скажи мне: в царстве тьмы, где Ночь всегда,
Как ты звался, гордый Ворон, там, где Ночь царит всегда?»
        Ворон крикнул: «Никогда».
 
 
Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало,
Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.
Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,
Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь когда
Сел над дверью говорящий без запинки, без труда
        Ворон с кличкой: «Никогда».
 
 
И, взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,
Точно всю он душу вылил в этом слове «никогда»,
И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он;
Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,
Завтра он меня покинет, как Надежды, навсегда».
        Ворон каркнул: «Никогда».
 
 
Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной,
«Верно, был он, – я подумал, – у того, чья жизнь – Беда,
У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье
Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда
В песне вылилось – о счастье, что, погибнув навсегда,
        Вновь не вспыхнет никогда».
 
 
Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,
Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,
И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной
Отдался душой мятежной: «Это – Ворон, Ворон, да.
Но о чем твердит зловещий этим черным „Никогда“,
        Страшным криком „Никогда“».
 
 
Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,
Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,
И, с печалью запоздалой, головой своей усталой
Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:
«Я один, на бархат алый та, кого любил всегда,
        Не прильнет уж никогда».
 
 
Но, постой, вокруг темнеет, и как будто кто-то веет,
То с кадильницей небесной серафим пришел сюда?
В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости, мученье!
Это бог послал забвенье о Леноре навсегда,
Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»
     Каркнул Ворон: «Никогда».
 
 
И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты иль дух ужасный,
Искусителем ли послан иль грозой прибит сюда, —
Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,
В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!
О, скажи, найду ль забвенье, я молю, скажи, когда?»
        Каркнул Ворон: «Никогда».
 
 
«Ты пророк, – вскричал я, – вещий! Птица ты иль дух зловещий,
Этим Небом, что над нами, – богом, скрытым навсегда, —
Заклинаю, умоляя, мне сказать: в пределах рая
Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,
Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?»
        Каркнул Ворон: «Никогда».
 
 
И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда, птица злая!
Ты из царства тьмы и бури, – уходи опять туда,
Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,
Удались же, дух упорный! Быть хочу – один всегда!
Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь – всегда!»
        Каркнул Ворон: «Никогда».
 
 
И сидит, сидит зловещий, Ворон черный, Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда.
Он глядит, уединенный, точно демон полусонный,
Свет струится, тень ложится, на полу дрожит всегда,
И душа моя из тени, что волнуется всегда,
        Не восстанет – никогда!
 

1894

510. Аннабель-Ли

 
Это было давно, это было давно,
    В королевстве приморской земли:
Там жила и цвела та, что звалась всегда,
    Называлася Аннабель-Ли.
Я любил, был любим, мы любили вдвоем,
    Только этим мы жить и могли.
 
 
И, любовью дыша, были оба детьми
    В королевстве приморской земли.
Но любили мы больше, чем любят в любви,
    Я и нежная Аннабель-Ли.
И, взирая на нас, серафимы небес
    Той любви нам простить не могли.
 
 
Оттого и случилось когда-то давно,
    В королевстве приморской земли:
С неба ветер повеял холодный из туч,
    Он повеял на Аннабель-Ли;
И родные толпою печальной сошлись
    И ее от меня унесли,
Чтоб навеки ее положить в саркофаг,
    В королевстве приморской земли.
 
 
Половины такого блаженства узнать
    Серафимы в раю не могли, —
Оттого и случилось (как ведомо всем
    В королевстве приморской земли):
Ветер ночью повеял холодный из туч
    И убил мою Аннабель-Ли.
 
 
Но, любя, мы любили сильней и полней
    Тех, что старости бремя несли,
    Тех, что мудростью нас превзошли, —
И ни ангелы неба, ни демоны тьмы
    Разлучить никогда не могли,
Не могли разлучить мою душу с душой
    Обольстительной Аннабель-Ли.
 
 
И всегда луч луны навевает мне сны
    О пленительной Аннабель-Ли;
    И зажжется ль звезда, вижу очи всегда
Обольстительной Аннабель-Ли;
И в мерцаньи ночей я всё с ней, я всё с ней,
С незабвенной – с невестой – с любовью моей —
    Рядом с ней распростерт я вдали,
    В саркофаге приморской земли.
 

1894

511. Улялюм

 
Небеса были серого цвета,
    Были сухи и скорбны листы,
    Были сжаты и смяты листы.
За огнем отгоревшего лета
    Ночь пришла, сон глухой черноты,
Близ туманного озера Обер,
    Там, где сходятся ведьмы на пир,
    Где лесной заколдованный мир,
Возле дымного озера Обер,
    В зачарованной области Вир.
 
 
Там однажды, в аллее Титанов,
    Я с моею Душою блуждал,
    Я с Психеей, с Душою блуждал.
В эти дни трепетанья вулканов
    Я сердечным огнем побеждал,
    Я спешил, я горел, я блистал, —
Точно серные токи на Яник,
    Бороздящие горный оплот,
Возле полюса, токи, что Яник
    Покидают, струясь от высот.
 
 
Мы менялися лаской привета,
    Но в глазах затаилася мгла,
    Наша память неверной была,
Мы забыли, что умерло лето,
    Что октябрьская полночь пришла,
    Мы забыли, что осень пришла,
И не вспомнили озеро Обер,
    Где открылся нам некогда мир,
Это дымное озеро Обер
    И излюбленный ведьмами Вир.
 
 
Но когда уже ночь постарела
    И на звездных небесных часах
    Был намек на рассвет в небесах, —
Что-то облачным сном забелело
    Перед нами, в неясных лучах,
И внезапно предстал серебристый
    Полумесяц, двурогой чертой,
Полумесяц Астарты лучистый,
    Очевидный двойной красотой.
 
 
Я промолвил: «Астарта нежнее
    И теплей, чем Диана, она —
    В царстве вздохов, и вздохов полна;
Увидав, что, в тоске не слабея,
    Здесь душа затомилась одна, —
Чрез созвездие Льва проникая,
    Показала она в облаках
    Путь к забвенной тиши в небесах,
И, чело перед Львом не склоняя,
    С нежной лаской в горящих глазах,
Над берлогою Льва возникая,
    Засветилась для нас в небесах».
 
 
Но Психея, свой перст поднимая,
    «Я не верю, – промолвила, – в сны
    Этой бледной богини Весны.
О, не медли, – в ней бледность больная!
    О, бежим! Поспешим! Мы должны!»
И, в испуге, в истоме бессилья,
    Не хотела, чтоб дальше мы шли,
И ее ослабевшие крылья
    Опускались до самой земли —
    И влачились – влачились в пыли.
 
 
Я ответил: «То страх лишь напрасный,
    Устремимся на трепетный свет,
    В нем кристальность, обмана в нем нет.
Сибиллически-ярко-прекрасный,
    В нем Надежды манящий привет,
    Он сквозь ночь нам роняет свой след.
О, уверуем в это сиянье,
    Так зовет оно вкрадчиво к снам,
Так правдивы его обещанья
    Быть звездой путеводною нам,
    Быть призывом, сквозь ночь, к Небесам!»
 
 
Так ласкал, утешал я Психею
    Толкованием звездных судеб,
    Зоркий страх в ней утих и ослеп.
И прошли до конца мы аллею,
    И внезапно увидели склеп,
    С круговым начертанием склеп.
«Что гласит эта надпись?» – сказал я,
    И, как ветра осеннего шум,
Этот вздох, этот стон услыхал я:
    «Ты не знал? Улялюм – Улялюм —
    Здесь могила твоей Улялюм».
 
 
И, сраженный словами ответа,
    Задрожав, как на ветке листы,
    Как сухие под ветром листы,
Я вскричал: «Значит, умерло лето,
    Это осень и сон черноты,
Небеса потемневшего цвета,
Ровно – год, как на кладбище лета
    Я здесь ночью октябрьской блуждал,
    Я здесь с ношею мертвой блуждал.
Эта ночь была ночь без просвета,
    Самый год в эту ночь умирал, —
    Что за демон сюда нас зазвал?
О, я знаю теперь, это – Обер,
    О, я знаю теперь, это – Вир,
Это – дымное озеро Обер
    И излюбленный ведьмами Вир».
 

<1899>

512.

 
Я не скорблю, что мой земной удел
Земного мало знал самозабвенья,
Что сон любви давнишней отлетел
Перед враждой единого мгновенья.
Скорблю я не о том, что в блеске дня
Меня счастливей нищий и убогий,
Но что жалеешь ты, мой друг, меня,
Идущего пустынною дорогой.
 

<1899>

513. Эльдорадо

 
     Между гор и долин
     Едет рыцарь, один,
Никого ему в мире не надо.
     Он всё едет вперед,
     Он всё песню поет,
Он замыслил найти Эльдорадо.
 
 
     Но, в скитаньях – один,
     Дожил он до седин,
И погасла былая отрада.
     Ездил рыцарь везде,
     Но не встретил нигде,
Не нашел он нигде Эльдорадо.
 
 
    И когда он устал,
    Пред скитальцем предстал
Странный призрак – и шепчет: «Что надо?»
    Тотчас рыцарь ему:
    «Расскажи, не пойму,
Укажи, где страна Эльдорадо?»
 
 
    И ответила Тень:
    «Где рождается день,
Лунных гор где чуть зрима громада.
    Через ад, через рай,
    Всё вперед поезжай,
Если хочешь найти Эльдорадо!»
 

<1899>