Текст книги "Давай притворимся (ЛП)"

Автор книги: Э. Сальвадор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

11

Сайлас



Пятница, 13 декабря

Как только мы допиваем первый кувшин, его сразу меняют на другой – на этот раз жидкость зеленая.

– «Гринч», – объявляет официант.

– Мне нужно кое в чем признаться, – Анна подвигается ближе, касаясь голым бедром моего. Дыхание перехватывает, когда она кладет ладонь на мою ногу и цепляется ногтями, будто пытается удержать равновесие. – Только не осуждай и не смейся.

Резко втягивая воздух, я отрываю взгляд от ее руки и поднимаю на лицо. Губы наполовину окрашены от напитка, глаза цвета виски блестят от легкой дымки, а по лицу пляшут красивые оттенки – спасибо огням в этом месте.

Уголки губ лениво поднимаются.

– Говори, – я подаюсь ближе, вдыхая ее аромат. – Обещаю: ни осуждать, ни смеяться не буду.

Анна приближается еще сильнее, пальцы то сжимаются, то разжимаются, едва-едва царапая бедро.

– Я немного... нет, наверное, сильно набралась, и точно не стоит пить дальше, но я не хочу останавливаться.

Я не удерживаюсь от смеха.

Анна пытается изобразить злой взгляд, но выглядит слишком счастливой.

– Ты сказал, что не будешь смеяться.

Голова становится легкой, лицо горячее, тело пульсирует от блаженства, а все вокруг словно замедляется, но продолжает раскачиваться из стороны в сторону.

– Знаю. Кажется, я тоже поддатый.

– В последнем было много текилы, – она облизывает губы, пытаясь снова ощутить тот вкус.

Я киваю, глаза впиваются в ее язык и в то, как проводит им по верхней губе.

– Слишком... много.

– Но я все равно хочу еще, – Анна поднимает кувшин и наливает зеленую жидкость в стакан. – Тебе тоже налить, или уже хочешь уходить?

В этот момент я должен остановиться и отвезти ее домой. Мы поели, я провел с ней время – формально вечер можно было бы завершить, но не хочу, чтобы он заканчивался.

Я пододвигаю стакан к ее.

– Наливай. К тому же, раз уж нам его принесли... нехорошо будет оставлять недопитым.

– Думаешь? – она наполняет стакан, едва не проливая, а после, поставив кувшин на место, поднимает свой и ждет, пока я сделаю то же самое.

Я поднимаю и спрашиваю:

– За что теперь пьем?

Анна разворачивается на стуле, скрещенными ногами упираясь во внутреннюю сторону моего колена. Я сглатываю, стараясь оставаться в реальности, а не думать о том, как она стонала, получая оргазма.

– За все, – улыбается она.

Не знаю, замечает ли Анна, как трется ногой о мою. А если замечает, то не останавливается.

– За все, – уверен, что выгляжу таким же глуповато счастливым, как и она.

Мы чокаемся и пьем.

– Водка, – она довольно гудит. – Это вкусно.

– Очень вкусно, – я делаю долгий глоток, позволяя алкоголю литься по венам, притупляя пульсацию, и словно начинаю парить. Я закидываю руку на спинку ее стула; не нарочно, но пальцы задевают спину. – Извини.

– Все нормально, – ее взгляд на секунду спускается к моим губам, а потом снова поднимается. – Мне нравится, когда они там.

– Да? – слово звучит хрипло даже для меня самого.

– Да, – ее тело расслабляется, пока я круговыми движениями скольжу подушечками пальцев по мягкой коже. – Расскажи о себе.

– Что хочешь знать? – я продолжаю водить пальцами вдоль ее лопатки, наслаждаясь тем, как по коже бегут мурашки и тело пробирает.

– Не знаю... акцент? Твоя мама бразильянка, а папа британец. Ты родился в Англии?

Я усмехаюсь внезапному вопросу, но выпрямляюсь, осознавая, что Анна признается: она знает о моих родителях, хотя утверждала, что не искала информацию в интернете.

– Я думал, ты не интересуешься моей семьей?

– Нас наняли они, так что невольно узнала, просто не вслушивалась. Я пришла работать. Но моя соседка, Дженни, немного покопалась. Не хотела, чтобы я пошла на свидание с чудиком, – Анна снова вздрагивает и делает глоток. И я совершаю ошибку, бросив взгляд вниз, когда та сжимает бедра.

Перестань ее трогать , думаю я, но не могу себя перебороть.

– Хорошо, что она не посчитала меня чудиком. Я бы чертовски расстроился, пропусти возможность увидеть тебя в этом платье.

Ее щеки розовеют.

– О нет, ты все еще кажешься чудаковатым, но, наверное... адекватный или что-то вроде того.

Я мягко подталкиваю ее.

– Или что-то вроде того?

– Или что-то вроде того, – повторяет она, голос звучит громче и хрипловато-игриво. – Давай, теперь ты расскажи о себе.

Я заставляю себя дышать, когда ее свободная ладонь снова ложится на бедро.

– Родился в Нью-Йорке, но отец хотел, чтобы я знал его родной город и семью в Британии, так что провел там большую часть детства. Думаю, сам того не осознавая, я перенял акцент, и тот закрепился. Не такой сильный, как у отца, но все же.

– М-м-м... – тянет она. – Это горячо.

Я вскидываю брови, грохот сердца отдается в ушах.

– Горячо?

Анна медленно моргает, словно только поняв, что ляпнула.

– Могу взять слова назад, но знаешь что? Не буду. Ты, наверное, слышишь такое постоянно, да?

Я пожимаю плечами, изображая наивность. Пару лет назад – стыдно признаться – я бы упивался вниманием. Теперь уже все равно, но услышать это от Анны

? Да я ради одной только этой похвалы буду продолжать говорить.

Она закатывает глаза, но ухмыляется широко и по-дурацки.

– Так, насколько ты свободно говоришь по-испански?

– Более чем. Еще говорю по-португальски. И могу более-менее понимать и говорить по-французски и по-итальянски.

– Вау, мистер маленький отличник, – тянет она, тоном нарочито покровительственным.

– Мои родители самые что ни на есть отличники, – я снова мягко подталкиваю ее. – А сам я далеко не маленький.

Уголок ее губ дерзко поднимается, затем смягчается в почти стеснительную улыбку.

– Прости.

Рука замирает у нее на спине.

– За что ты извиняешься?

– За то, что предположила...

– Предположила что? – я продолжаю выводить пальцами какие-то узоры, касаясь ее спины всюду, куда могу дотянуться.

– Что ты собираешься... не знаю... принести мое тело в жертву или что-то такое. Дженни права, я слишком много смотрю телевизор, но в свое оправдание скажу, богатые иногда творят странные вещи.

Рука останавливается, я подношу бокал к губам, запрокидываю голову, и смех прорывается сам собой. Не знаю, что именно ожидал услышать, но точно не это.

– Обычно мы делаем это по вторникам. Тебе повезло.

Ее губы приоткрываются.

– Повезло?

Я подыгрываю.

– Ага. По вторникам ритуалы, потом жертвоприношение. Если тянуть до выходных, могут что-то заподозрить, – я делаю глоток. – Как говорится, никогда не давай понять свой следующий ход.

Ее губы вытягиваются в линию от явной попытки сдержать смех, но выходит плохо.

– Но сегодня же пятница тринадцатого. Разве не идеальный день для завершения того самого ритуала?

Я пожимаю плечами.

– Декабрь же. Мы чувствуем рождественский дух или что-то в этом роде.

Анна уже не сдерживает смеха.

– Или что-то в этом роде?

– Или что-то в этом роде, – повторяю я, продолжая выглядеть невозмутимым, хотя из-за Анны это почти невозможно.

Она делает долгий глоток.

– Ну, спасибо, что не принес меня в жертву. Это плохо сказалось бы на бизнесе.

Я тоже отпиваю, осушая половину бокала.

– У тебя есть бизнес?

Ее лицо светится – нет, светится вся она, да так бурно, что сложно не перенять ее радость. Анна подвыпившая, но уверен: мое опьянение не от алкоголя, а от нее.

– Да, продаю выпечку.

Все и всякое, – она выделяет это «все», и теперь я понимаю, к чему был тост «за все». – Иногда принимаю заказы, пеку то, чего никогда прежде не делала. Я учитываю любые пищевые ограничения. Беру половину цены, и пусть это не лучший ход для кошелька, но дает мне опыт. А если клиенты довольны, они рассказывают другим.

– Почему половину? – я упираю локоть в стол и кладу на него подбородок, впитывая ее мимику и блеск в глазах.

– Потому что так легче убедить человека дать шанс. В Нью-Йорке слишком много пекарней и лавок: кто угодно может просто купить выпечку. Где-то дешевле, где-то ближе к дому.

Она права. Куда ни глянь, везде витрины, на которых рекламируют круассаны, пончики или еще что-нибудь. Нью-Йорк – город, где конкуренция дышит в затылок: либо подстраиваешься, либо переезжаешь туда, где поспокойнее.

– Считай, меня ты уже склонила к покупке.

Глаза Анны распахиваются, а сама она выпрямляется.

– Что?

– Испеки для меня что-нибудь, но возьми полную стоимость.

– Правда? Что ты хочешь? Есть аллергии? Какие-нибудь предпочтения? – она осыпает меня вопросами так быстро, что едва успеваю их усваивать; некоторые слова чуть смазаны, и Анна хихикает, не пытаясь это скрыть. – Я могу испечь практически все.

– Да ну, – я вытаскиваю выбившуюся прядь из ее пучка и наматываю на палец. – У меня нет аллергий, и вообще не привередливый, так что удиви меня.

Ее взгляд мечется из стороны в сторону, потом на лице вспыхивает самая яркая улыбка, и она кивает.

– Я знаю, что испеку для тебя. Когда хочешь это получить?

– Когда сможешь приготовить.

– Ладно, – она улыбается, осушая остатки напитка и доливает нам обоим. – Испекла бы сегодня, но мне нельзя приближаться к духовке. Или, если уж честно, к кухне в целом. И еще – никаких ножниц. Проследи, чтобы рядом со мной их вообще не было.

Я усмехаюсь.

– Очень конкретно. Почему именно ножниц?

– Потому что в итоге отрежу себе волосы или подравняю челку, а я, между прочим, пытаюсь ее отрастить.

Я провожу пальцами по ее челке, осторожно, чтобы не растрепать.

– А мне нельзя доверять кредитку. Скупаю все подряд и наутро вообще не помню, что натворил. Или меня подбивают на какую-нибудь идиотию, вроде того, чтобы набить первое попавшееся тату.

Анна делает большой глоток, глядя на меня поверх края бокала.

– Что ты сделал и где?

– Помнишь этих медуз из «Губка Боб Квадратные Штаны»? Они у меня на груди, – я закатываю глаза, вспоминая, как проснулся с ноющей грудью. Показываю пальцем, где это, поверх рубашки.

– Ты обязан показать, – она тянется к моей руке и отбрасывает ее.

– Покажу... – я кладу ладонь поверх ее руки, прижимая к своей груди. – Но придется сделать со мной парное тату.

Она смотрит так, будто я предложил что-то немыслимое, брови сдвигаются.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас, – сердце колотится от того, как близко она сидит, бьется быстрее и сильнее, чем раньше. И даже если Анна чувствует то же самое, то ничего не говорит.

– Что набьем и где? Уже поздно и...

– Это же Нью-Йорк. Что-нибудь будет открыто, – подталкиваю я.

Просьба безрассудная, но я слегка пьян, а ее близость напрочь выключает способность мыслить здраво.

Анна крепко зажмуривается, а после распахивает глаза.

– Ладно, сделаем парное тату, но когда женишься, ты не сможешь рассказать своей жене, что набил тату с девчонкой, которую встретил в клубе и там довел до оргазма. Не хочу, чтобы в будущем меня принесли в жертву. Слишком много планов на жизнь, и Дженни тебя не простит. Она тот еще сталкер.

Я смеюсь над абсурдностью сказанного, но подыгрываю.

– Выследит меня? Разве не твой муж должен этим заняться? Хотя, стоп, не стоит предполагать... ты хочешь когда-нибудь выйти замуж?

Голова затуманивается, но я припоминаю отрывки диалога и слова о том, что отношения ее не интересуют.

Опуская руку, я откидываюсь на стуле и делаю глоток.

– Хочу... Не знаю когда, но, наверное, пойму, когда пойму, – ее взгляд встречается с моим. Темный лес, завораживающий, затягивающий. Он зовет, и я иду, плавно, без сопротивления. Я тону в нем, застреваю в сладком забытьи, из которого не хочу выбираться.

Господи, какая же она красивая.

Я громко, резко смеюсь, и Анна сразу подхватывает. Алкоголь будто перезагружает мозг, все внутри дергается, искрит. Не понимаю, что со мной, но нравится это чувство и нравится тот факт, что Анна рядом. Я снова кладу руку на спинку ее стула, пальцами лениво скользя по обнаженной коже.

О чем мы говорили ?

Татуировки. Точно, мы же собираемся набить тату. Безумие какое-то. Уверен ли я, что хочу это сделать ?

Я смотрю на нее – и уверенность накрывает так сильно, что залпом опустошаю бокал, желая поскорее прикончить кувшин, чтобы уже уйти.

– Что набьем? – спрашивает она, и я пытаюсь придумать, но в голову не приходит ровным счетом ничего, а мозги сейчас работают не так, как надо. Они зациклены на том, насколько мягкая кожа под пальцами, как чертовски красива Анна в этом платье, как ее губы стали зелено-красными от напитка. Она раз за разом облизывает их, а я все сильнее хочу стать тем, кто сделает это вместо нее.

– Кажется, есть у меня одна идея.

12

Анна



Суббота, 14 декабря

Голова раскалывается.

Непрекращающаяся пульсация словно бьет по внутренностям, расползаясь до самых кончиков пальцев ног.

Я стону и натягиваю одеяло на голову. В комнате ненормально ярко, что странно, потому что обычно весь солнечный свет достается гостиной.

Боль в голове заставляет забыть про яркость. Я еще глубже зарываюсь в постель, но замираю, как только тело натыкается на другое – и слышу, как оно тоже стонет.

– Перестань тереть об меня задницей, – Сайлас хватая меня за бедро, не давая пошевелиться.

Я лежу на боку неподвижно, даже не дышу.

Этого не может быть. Что я сделала ?

Почему он здесь ?

Почему ноет рука?

Господи, голова. Что во...

Поток панических вопросов резко обрывается, когда я чувствую, как что-то твердое упирается в зад.

Мне это, надеюсь, привиделось ?

Но мысль рушится, когда я вновь ощущаю твердость.

– Черт, – он тут же отпускает меня и быстро отодвигается.

Я поворачиваюсь, щурюсь, пытаясь его разглядеть, ненавидя тот факт, что зрение, увы, оставляет желать лучшего. Я даже горжусь собой за то, что сняла ночью линзы, но теперь понятия не имею, куда делись очки.

– Вот, – говорит Сайлас, потянувшись к спинке дивана и протягивая очки.

Не помню, чтобы оставляла их там.

– Спасибо, – я надеваю их. Размытая фигура становится четкой.

Одеяло сползает к его талии, и я замечаю три вещи. Первое – Сайлас без рубашки, и его прекрасный, выточенный торс полностью открыт: мощные, переплетенные мышцами руки, жилы проступают до самых костяшек, а пресс будто списан со скульптуры. Второе – это не моя комната, мы на полу в гостиной. Третье – на его правой руке, чуть ниже плеча, татуировка. Новая, потому что закрыта заживляющей пленкой.

Размытые вспышки произошедшего мелькают в голове, и до меня наконец доходит, почему ноет рука. Я опускаю взгляд – но та закрыта, и резко всхлипываю, понимая, во что одета. Но осознав, что совершила ошибку, голова начинает гудеть сильнее.

– Мы... мы что, занимались сексом? – я смачиваю пересохшие губы, ощущая слабый привкус выпитого прошлой ночью.

На мне больше нет платья. Вместо него – белая рубашка Сайласа, и некоторые пуговицы застегнуты неправильно, а какие-то и вовсе пропущены. Я пытаюсь собрать воспоминания по кусочкам, но после второго кувшина все становится далеким и смазанным.

– Нет, – отвечает он, голос все еще пропитан усталостью. Я должна думать только о том, что случилось, но хрипловатый, просипевший утренний тембр напрочь сбивает с мысли.

У его голоса нет никакого права звучать настолько привлекательно.

– Нет? – переспрашиваю я.

– Нет, – взгляд скользит по мне, потом по рубашке, и задерживается там на пару секунд, прежде чем Сайлас снова встречается со мной глазами. Он проводит языком по слегка размазанным красно-зеленым губам, кадык резко дергается. – Я помню, ты сказала... – он закрывает глаза, пальцами массируя виски. – Что не хочешь спать в платье. Так что я дал тебе рубашку, потому что... ну, это показалось правильным.

Всплывает мутный образ, как Сайлас ее протягивает. Не понимаю, почему не взяла пижаму, когда комната всего в нескольких шагах – собственно, как и кровать.

– Клянусь, я был паинькой, – в голосе что-то среднее между смешком и серьезностью.

И я в это верю. Если уж на то пошло, боюсь, это я была не в порядке. В баре все время клала руку ему на бедро и придвигалась ближе. Уверена, пару раз за ночь прямо спрашивала себя, почему он не делает шаг навстречу.

И теперь, вспоминая, вижу, как он помог мне снять платье, отвернулся, чтобы дать толику приватности, а я ненавидела Сайласа за это.

Вчера вела себя отчаянно. Размахивала всеми возможными сигналами, а он их не понимал.

Осознание чудовищно унизительное. Меня начинает мутить.

– Очень на это надеюсь, – бросаю я, надеясь, что так прячу свое унижение.

Меня передергивает: мозг будто специально показывает только те моменты, где я выгляжу хуже всего.

Я хватаю одеяло и отодвигаюсь, добавляя дистанцию между нами, но как только оно соскальзывает с его талии, замечаю бугорок, появившийся на черных брюках.

Глаза округляются, но Сайлас совсем не выглядит смущенным из-за того, как возбужденность выпирает из брюк. Я знала, что он большой, еще после той ночи в «Солт», но видеть вот так... черт.

– Перестань так на него смотреть. Это твоя вина, – он лишь дергает ткань брюк. Думаю, пытается снизить давление, но это только заставляет член сменить угол.

Я ошарашена.

– Моя вина?

– Ты лежала и терлась об него задницей, да еще в моей рубашке.

– Не говори так, будто делала это специально. Я не знала, что ты развалился прямо за спиной.

Меж его бровей прорезается складка, челюсть напрягается.

– А кого ты успела представить, если не меня?

– Никого, – я стукаю его по ноге. – Я думала, что одна в кровати. Думала, мы разошлись после второго кувшина... – мысли рассеиваются, слова обрываются, потому что меня накрывает.

Татуировки.

– Мы сделали татуировки, – рот раскрывается, когда Сайлас кивает. – О, боже, – писк вырывается сам, и он запрокидывает голову, разражаясь хохотом. Смех глубокий, раскатистый. Я теряюсь в этом завораживающем звуке и тоже начинаю смеяться.

– Это было взаимное решение, правда, – смех стихает. – Но мы напились в хлам. Уверен, взяли еще выпивки... наверное. Нет... определенно взяли, – он делает паузу, обдумывая мысль. – Если от этого станет хоть чуточку легче, выбирала ты, а я поклялся, что не скажу жене о парных татуировках.

– У нас парные татуировки? – я отшатываюсь, уставившись на него и на свежую тату с неподдельным потрясением.

Рука сама тянется к ноющему месту, но я не касаюсь его ладонью – и вместо этого расстегиваю пуговицу, совершенно не заботясь о том, что оголяю грудь. В конце концов, Сайлас ее уже видел, да и к тому же на мне силиконовые накладки.

Я стягиваю рукав, открывая левую руку, и резко выдыхаю, увидев рисунок, выгравированный на коже.

– Ты же не злишься, да? – он проводит пальцами по взъерошенным волосам. – Черт, я...

Я моргаю, выходя из ступора.

– Нет, не злюсь, – я смеюсь, все еще не веря в произошедшее. – Я просто... я... – выдыхаю, сбитая с толку. Это правда красиво. Маленькая цепочка держит диско-шар, а от него вниз тянется веревочка, на которой висит перевернутый венчик. А на кончике проволочек еще одна нитка, удерживающая один-единственный хоккейный конек. И вокруг – россыпь крошечных звездочек. – Хоккейный конек.

Хоккейный конек, Сайлас. Я ничего не знаю о хоккее. Ни разу даже на игре не была.

Он выглядит облегченным, но затем откидывает голову назад, прищурившись. Кажется... оскорбленным?

– Ты никогда не была на игре?

Я пожимаю плечами.

– Даже не думала об этом, пока не переехала сюда. И то – мне было как-то все равно.

Королевский Двор – университет первого дивизиона. Здесь спорт нечто святое, но именно хоккей известен больше всего. Закрыв глаза на все это, спорт никогда не привлекал внимания, да и времени на него толком не было.

Сайлас уставился на меня, одновременно обиженный и разочарованный.

– Это придется исправить. Ты придешь на игру и...

Приходится улыбнуться от того, с какой живостью он об этом говорит.

– Не могу, работа. Я правда не смогу позволить себе выходной.

– Понятно, – он оседает.

Неприятно видеть его расстроенным. Я ведь могла бы взять выходной. Никогда такого не делала, но теперь, с появлением небольшого запаса денег, что он дал, это бы не убило... нет, как я вообще могу об этом думать? Я же не рассмотрю всерьез возможность взять выходной ради парня, которого едва знаю. Что со мной не так?

Его деньги никогда не закончатся, а мои – да, если начну поступать необдуманно.

– Доброе утро, – напевает Дженни, выплывая из комнаты в пушистом розовом халате. – Ох, блин.

Она замирает, глаза становятся по пять копеек, брови поднимаются до самой линии роста волос. Переводит взгляд с моей распахнутой рубашки на Сайласа, по-прежнему расположившегося на полу – с выпуклостью в штанах. Уже не такой, как прежде, но член настолько большой, что разницы почти нет.

Боже . Сайлас резко хватает одеяло и накидывает себе на ноги, прикрываясь.

– Доброе, – выдает он, звуча куда бодрее, чем секунду назад.

– Это не то, о чем ты подумала, – выпаливаю я ровно в тот момент, когда Дженни собирается развернуться. Я поднимаюсь – голова чуть кружится, но быстро проходит. – Мы сделали парные татуировки.

– Да ладно, – ее взгляд мечется от его руки к моей. – Охренеть, – Дженни оказывается передо мной в мгновение ока, осторожно берет за руку и рассматривает рисунок. – И они парные? Вы сумасшедшие... подождите, вы же не сбежали вчера и не поженились?

Мы с Сайласом смотрим друг на друга. Не говорим этого вслух, но думаем об одном и том же.

Нет, быть этого не может. Такого точно не произошло.

– Нет... – он отвечает первым. – Просто сделали татуировки и были слегка пьяны.

– Слегка? – она фыркает. – Да вы были в дрызг, шатались по всей квартире и орали так, что стены дрожали, но я хотя бы ценю, что никто из вас не наблевал и ничего не разнес.

Сайлас ухмыляется.

– Прости за это. Я вообще не собирался оставаться, но кое-кто никак не мог меня отпустить.

– Ты же не намекаешь, что я попросила остаться?

Он кивает. Дженни тоже.

– Буквально умоляла, – бормочет она себе под нос.

Я хмурюсь, чувствуя уже не просто смущение, а что-то похуже.

Значит, я домогалась Сайласа, согласилась сделать парную татуировку и ко всему прочему умоляла остаться. Превосходно.

Отмахиваюсь, делая вид, что меня это ни капли не задевает и что не злюсь на саму себя. Он, конечно, милый, но не могу притворяться, будто после сегодняшнего или каникул мы вдруг станем друзьями и начнем наслаждаться обществом друг друга.

Натягиваю улыбку и смотрю на Сайласа.

– Пойду почищу зубы и переоденусь, чтобы вернуть тебе рубашку, – не жду его ответа. Выхожу из гостиной, и Дженни направляется следом.

– Ты в порядке? – спрашивает она, когда мы заходим в мою комнату.

– Да... нет, – я расстегиваю оставшиеся пуговицы, снимаю рубашку и переодеваюсь во что-то свое. – Мне стыдно. Можешь открыть словарь на слове «отчаяние», и найдешь там мою фотографию, – бурчу я. – Ты должна была выгнать его и привести меня в чувство пощечиной.

Ее губы дергаются.

– Перестань драматизировать. Он вовсе не рвался уйти. Более того, я уверена, что Сайлас хотел остаться. Как только ты дала зеленый свет, он мгновенно устроился рядом, помог снять платье и отдал свою рубашку. Это, честно говоря, было очень мило.

– То есть ты все это видела и ничего не сделала? – я сверлю ее взглядом.

Она смеется.

– Не смотри на меня так. Ты сама просила  его

о помощи, а я наблюдала со стороны, чтобы Сайлас не сделал какой-нибудь глупости – которой в итоге и не произошло. Пыталась затащить вас обоих в кровать, но как только ты рухнула на пол, все, игра закончилась. Сил с тобой спорить не было, и я знала, что Сайлас ничего лишнего не сделает. Но при этом выполнял каждую твою просьбу.

– Правда? – легкое, почти невесомое трепетание прокатывается в животе, но я давлю его, заходя в ванную, чтобы почистить зубы. – Все равно звучит отчаянно.

– Отчаянно? Если он с удовольствием делал все, о чем ты просила? – Дженни ухмыляется, пожимая плечами.

Я смотрю на себя в зеркало, скривив лицо. Макияж размазался под глазами, прическа едва держится, заколки торчат в разные стороны.

Но все это вылетает из головы, когда я смотрю на татуировку. Все еще не могу поверить, что сделала ее – да еще и на пару с Сайласом.

Отгоняя остатки вчерашнего, привожу себя в порядок. Потом ищу запасные зубные щетки – знаю, что они у нас есть – и возвращаюсь в гостиную.

Дженни уходит к себе, но перед этим подмигивает мне и многозначительно играет бровями. Я игнорирую ее.

Сайлас смотрит вниз, на стол, где лежит блокнот.

– Эй! Это вообще-то вторжение в личное пространство.

Он вздрагивает, выпрямляясь. Надо было продумать последствия: теперь стоит во всем своем двухметровом великолепии без рубашки, с перекатывающимся рельефом пресса, и несмотря на усталость на лице, нарочитая небрежность делает его еще привлекательнее.

– Я и не вторгался. Он был открыт, а сами надписи ярко-красными. Трудно было не увидеть. Прости.

Я слабею, потому что Сайлас виновато улыбается, на каждой щеке проступают ямочки, а солнце создает видимость нимба. Сложно вспомнить, что я хотела сказать.

Точно, блокнот.

– Клянусь, я дальше не листал. Только взглянул одним глазком на страницу.

– Все нормально, – я протягиваю ему рубашку и новую зубную щетку. – Это не дневник, просто блокнот, куда я записываю рецепты и все прочее.

Он берет рубашку и зубную щетку, но руку не отдергивает.

– Прочее? – он переспрашивает, ошеломленно. – Это и правда ты нарисовала?

– Да, – я чувствую себя нелепо застенчивой из-за того восхищенного выражения на его лице. – Это не лучшая моя работа.

– Не лучшая? Да этот рисунок выглядит почти как фото, – он возвышается надо мной, ослепительно улыбаясь. – И заставил меня проголодаться.

Я тихо смеюсь и смахиваю челку.

– Спасибо, – комплименты и похвала иногда вводят меня в ступор. Принимать их все еще непривычно, особенно когда речь о чем-то, не стоящем обсуждения. Почему вообще накручиваю себя из-за его слов? Я отступаю на шаг. – В общем, ванная вон там.

Его брови чуть сходятся, будто Сайлас желает что-то добавить, но все же уходит по коридору. Когда возвращается, рубашка уже на нем, застегнута, а волосы влажные и зачесаны пальцами назад.

– Ты очень вкусно пахнешь.

– Что? – я моргаю, сбитая с толку.

– Я имею в виду, рубашка. Она... что бы ты вчера ни использовала, пахнет невероятно. Мой уход в той же самой одежде будет не таким ужасным.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

– По тебе и не видно, что одежда вчерашняя.

– Зато ощущается именно так... – его насмешливый тон отдается дрожью.

Мы зависаем посреди гостиной, не в силах ни отвернуться, ни заговорить. Я хочу что-то сказать – может, спросить, не хочет ли он остаться, – но вчера и так умоляла достаточно. Сайлас был мил, но по-прежнему унизительно.

– Наверное, мне пора.

– Да... – слово «останься» прилипает к кончику языка, но я не открываю рот.

Сайлас подходит к входной двери и надевает обувь.

– Спасибо еще раз за то, что пришла на аукцион и поддержала идею с фальшивыми свиданиями... и за все остальное, – он бросает взгляд на свою руку, потом на мою. – Обещаю не рассказывать будущей жене правду.

Я бросаю на Сайласа предупреждающий взгляд и грожу пальцем.

– Даже не вздумай. Дженни тебя вычислит. Помни об этом.

Он улыбается.

– Никогда не забуду, – в его голосе мелькает что-то еще, но я не пытаюсь разобраться. – Пока, Анна.

– Пока, Сайлас, – я улыбаюсь в последний раз, прежде чем он выходит и захлопывает за собой дверь.