Текст книги "Давай притворимся (ЛП)"
Автор книги: Э. Сальвадор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
20
Анна

Понедельник, 16 декабря
– Обещаешь, что не дашь мне упасть? – сомневаюсь я, переводя взгляд со сверкающего льда на людей, лихо и легко выписывающих круги.
Сайлас хватает меня за руки, мягко сжимает пальцы и подтягивает ближе, заставляя посмотреть на него. На губах играет очаровательная улыбка, ямочки прорезают щеки.
– Ты вообще понимаешь, с кем находишься в отношениях? Ты в самых надежных руках.
– Так ты... вроде... умеешь кататься или как? – саркастично тяну я; нервозность понемногу отступает при виде его невозмутимого выражения лица. – Ты и без того достаточно заносчив. Кто-то же должен держать эго в узде.
– Ха-ха, очень смешно, – ухмыляется он. – Обещаю, с тобой все будет в порядке.
Мы пришли на каток Вуллман в Центральном парке. Сейчас еще рано, чуть позже полудня, людей немного, и солнце ярко светит в лица. Все должно пройти не так уж плохо, но я никогда не была сильна в катании на конках. Раньше получалось довольно неплохо, но прошло много времени, и тогда я либо держалась за руки с Дженни, либо цеплялась за ограждение, ища опору.
Сайлас ступает на лед и сразу встает удобно и уверенно, жестом показывая направляться следом, пока тоже не оказываюсь на льду. Ноги разъезжаются, но он крепко держит меня, пока лезвия не перестают скрестись по поверхности.
– Все хорошо, я тебя держу, – он переплетает пальцы с моими холодными. – Не напрягайся. Просто расслабься и следуй за мной. Обещаю, ты справишься.
И я следую – неловко, с усилием, – а он удерживает меня в вертикальном положении, без особых усилий и очень медленно – ради моего комфорта, естественно, – ведя по гладкому льду.
Лучи света отражаются от льда и падают ему на лицо, отчего и без того сияющая улыбка кажется еще ярче.
– Только посмотри на себя. У тебя природный талант.
Я осторожно улыбаюсь.
– Не нужно быть таким тошнотворно милым. Я ужасна. А эти малыши, вон там, – я киваю в сторону мальчишек лет одиннадцати, катающихся с поразительной легкостью, – уже обогнали нас на несколько кругов.
Кругов , – подчеркиваю я.
– Хочешь, я подставлю подножку кому-нибудь из этих мелких засранцев?
Я смеюсь, качая головой – слишком уж серьезно это звучит из его уст. Мальчишки пару раз едва не врезались в нас и вели себя как мелкие засранцы, но все-таки они дети, да и каток окружают смотрители.
– Нет... или, может быть, когда никто не будет смотреть.
– Ладно, – он подмигивает. Должно быть, незаконно то, настолько до нелепости прекрасны его зеленые глаза на солнце. Бледные, но прозрачные и легкие.
– Так... – начинаю я, чувствуя, как скольжу по льду все увереннее. – Почему тебя зовут Карателем? Это как-то связано с дракой?
Сайлас смеется, снова демонстрируя ямочки.
– Ты искала обо мне информацию?
Я пожимаю плечами, не поднимая на него глаз. Я и раньше искала, но не так, как прошлой ночью, когда потратила безумное количество времени, копаясь в сведениях о Сайласе.
– Подумала, раз уж мы собираемся притворяться вплоть до конца семестра, стоит узнать тебя получше. Твои родители не задавали много вопросов, но уверена, что в конце концов они наверстают упущенное.
Оправдание хромает, и я это знаю. Сайлас, по-видимому, тоже – он фыркает.
– Так и скажи, что просто хотела снова меня увидеть?
Мои губы слегка приподнимаются.
– Заткнись. Это не...
– Чушь, – перебивает он. – Ты смотрела хайлайты? Нравилось видеть меня в форме? Тебя это возбудило? Пересматривала клипы?
Теперь я фыркаю – достаточно громко, чтобы люди, проезжая рялом, начали коситься в нашу сторону.
– Сайлас, ты такой... – я смеюсь, искренне изумленная. – Не хватит слов, чтобы описать, каков ты. В этом городе и без того полно самодовольных людей. Для тебя здесь просто нет места. Так что прекрати...
– Не могу. И не буду, – он поднимает мою руку и шокирует, поднося ее к губам и касаясь костяшек. Его дыхание щекочет и согревает холодную кожу. – Ничего не могу с собой поделать: я уверенный в себе человек, – говорит он, опуская мою руку, но все еще крепко ее удерживая.
Сайлас делает это так небрежно, словно не задумываясь. Как нечто обыденное. Как жест, который повторял бесчисленное количество раз.
И это странно – в хорошем смысле – как притворство вдруг ощущается таким настоящим.
– Уверенный в себе , – передразниваю я, наблюдая, как белое облачко дыхания уносит холодный ветер. – Самодовольный тебе подходит куда больше.
На его лице расплывается высокомерная усмешка.
– Но если серьезно, ты правда искала обо мне информацию?
Всплывают воспоминания о вчерашних видео. Его ловкость, скорость, сила – и то, как держится на люду. Я понимаю, почему Сайлас так собой гордится. Он хорош... хотя «хорош», пожалуй, слишком слабо сказано.
– Да, доволен? Ты мой парень. Кажется, я все еще слишком мало о тебе знаю. И думала о твоих родителях. Рано или поздно они начнут задавать вопросы.
И, возможно, рыскала по сайтам просто затем, чтобы увидеть его в форме.
– Хочешь что-то узнать, просто спроси. Если нужны фото или видео, я с радостью их пришлю. Все, что нужно, – попросить,
девушка .
Я усмехаюсь и замираю: взгляд притягивают оранжевые конусы, расставленные на льду в центре катка. Там девушка – судя по всему, фигуристка, потому что прыгает и крутится с поразительной легкостью.
– Я пас, – ухмыляюсь я, замечая его игривое закатывание глаз. – Так почему все-таки «Каратель»?
– Я смотрю серию «Карателя» перед каждой игрой.
– Суеверный, что ли? – дразню я.
– Не осуждай. Если не посмотрю, обязательно проиграем, – он улыбается, зная, что я не возражаю. – А еще пью чай и ем сэндвич с арахисовой пастой и желе перед каждой игрой.
Я знала. И, если честно, нахожу это милым.
– Но почему именно «Каратель»?
– Потому что в первый раз, когда посмотрел его перед игрой, сделал хет-трик. А однажды, когда не посмотрел, вылетело плечо, – его лицо мрачнеет, челюсть напрягается, прежде чем моргает – и выражение исчезает. – Прости за урок по коммуникациям...
– Все в порядке. Я уже забыла. Как плечо сейчас? – я смотрю на него, вспоминая, как Сайлас стоял после жесткого столкновения у борта, а потом упал на лед, держась за руку.
– В порядке, – но звучит он не так уверенно, как обычно. – Лучше некуда.
Я смотрю на него скептически. Он кажется отстраненным, словно мыслями где-то далеко.
– Ты уверен?
Самодовольная улыбка возвращается.
– Абсолютно. Я в порядке. Это произошло три года назад. Как и драка, – он резко выдыхает, и изо рта вырывается густое белое облако.
Смена темы слишком красноречива, поэтому разговор окончен. Я хочу дать понять, что он может поговорить со мной, но, в конце концов, все это притворство. Сайласу вовсе не обязательно что-то рассказывать. И хотя искренне хочется знать, я не уверена, насколько далеко и о чем вообще имею право спрашивать. Не хочу, чтобы ему стало неловко.
– Если когда-нибудь захочешь поговорить об этом, я рядом. Не важно, фальшивая я девушка или нет, – все же говорю я.
– Приятно видеть, как сильно ты обо мне заботишься, – он снова целует костяшки пальцев, и в животе екает.
– Только не дай этому вскружить тебе голову, – отвечаю я и игриво отмахиваюсь.
– С того самого момента, как появилась в моей жизни, все, что ты делаешь или говоришь, кружит голову, – глубокий, горячий взгляд в его глазах заставляет сердце трепетать, а лицо гореть, несмотря на холодный воздух.
– Так... – я не могу мыслить здраво. Приказываю сердцу замедлиться. – Если отбросить шутки, я правда рядом. Серьезно. Если захочешь поговорить об этом или о чем-то еще, я поддержу.
Он смотрит на меня долгую секунду: взгляд смягчается, но за ним прячется тяжесть. Затем моргает, и взгляд снова светлеет, а губы растягиваются в привычной улыбке.
– Принято. Так о чем мы там говорили?
Хочется сказать что-то еще, но я понимаю: тема закрыта. И потому отпускаю ее, хотя совсем не хочу.
– О драке. Почему? И насколько тебе влетело? Я читала, что по правилам запрещено драться.
– И насколько глубоко ты копала? – он широко улыбается, в голосе звучит понимание.
– У меня татуировка с хоккейным коньком на руке. Думаю, я вполне могу понять, в чем весь этот ажиотаж. Все еще не до конца в теме, но это круто.
– Справедливо, – Сайлас смеется. – Меня выгнали, влетело от тренера и отца, но оно того стоило. Есть много вещей, которые я могу проглотить и пропустить мимо ушей, но никто не смеет трогать Тею.
– Один из игроков говорил что-то о твоей сестре?
– Да, – его челюсть дергается. – Оказалось, приглашал ее на свидание, та отказала, и тогда он начал размазывать сопли.
– А еще говорят, что женщины эмоциональны, – насмешливо замечаю я. – И это без месячных. Представь, если бы у мужчин они тоже были.
Его губы дергаются, но затем Сайлас морщится, кривясь.
– Только не говори, что ты один из таких.
– Из каких?
– Тех, кого отвращают месячные.
– Нет. У меня есть сестра, у которой иногда напрочь отсутствует фильтр. Особенно в критические дни. Во всем виноват я, и вообще все мужики – дерьмо на ее ботинке, – тон у него серьезный, но улыбка все равно прорывается.
– Она мне нравится... но, кажется, сама, меня ненавидит.
– Тея? Нет. Она знает про нас. Бывает колкой и большую часть времени выглядит суровой, но, клянусь, когда хочет, бывает очень милой.
Мои брови удивленно приподнимаются.
– Ты рассказал про нас?
На его щеках появляется розоватый оттенок. Не могу понять, стало ли лицо ярче из-за морозного воздуха – или он все-таки смущается.
– Она все равно бы спросила. К тому же, я ей доверяю.
– Вы близки?
Сайлас кивает.
– Да, мы ладим. В детстве не так хорошо, но сейчас нашли общие темы.
Комок поднимается к горлу. Я молчу, боясь, что ревность прорвется наружу и испортит настроение. Я не близка с Майей. Пыталась, правда пыталась, но наши жизни слишком разные, она не принимала мои потребности и желания – при всей ответной поддержке.
– Она тоже играет в хоккей?
– Да, и клянется, что играет лучше меня, – он хихикает. – Не дай вбить тебе это в голову.
Я ухмыляюсь.
– Вы всегда играли?
– Я – сколько себя помню. Тея какое-то время занималась фигурным катанием, но потом прочувствовала шайбу, клюшку, адреналин, и перешла на темную сторону. Мама злилась, но со временем смирилась, – он закатывает глаза.
– Наши родители могли бы стать лучшими друзьями, – шучу я, и это немного смягчает напряжение его лица.
– Думаешь, они бы поладили?
Если бы не разница в налоговых категориях, уверена, его родители прекрасно поладили бы с моими.
– Знаешь, я никогда не смотрела «Карателя».
Он драматично ахает.
– Анна, детка... – детка . Почему мне нравится, как это звучит? – ...я знаю, чем мы займемся сегодня вечером.
Я глупо улыбаюсь.
– Не сегодня.
– У тебя есть планы? – беспечно спрашивает он, но я улавливаю любопытство в голосе.
– Да, работаю в ресторане. А потом позвоню Дженни.
– Она сегодня не пошла на работу? Или в тот день... Такое часто бывает?
– У ее бабушки проблемы со здоровьем; я сказала побыть с ней. Мы всегда подменяем друг друга, если что-то случается. Майкл строго относится к отгулам, и, честно говоря, я его понимаю, учитывая клиентуру, – объясняю я. – В общем, мы всегда на связи.
Он мычит.
– Вы очень близки?
– Она моя лучшая подруга и самое близкое к семье, что у меня есть здесь.
Я чувствую, как его взгляд обжигает от невероятного количества сочувствия.
– Не думаешь вернуться домой, навестить семью? – осторожно спрашивает он.
– Нет. Родители злятся, сестра на их стороне. Большинство остальных либо поддержат родителей, либо промолчат, но в любом случае все пройдут неловко, так что лучше не поеду.
Я даже не уверена, что это место можно назвать «домом»: если только между нами все не наладится каким-то волшебным образом, я не могу представить, что когда-нибудь вернусь.
– Хочешь провести его со мной? – спрашивает он.
Облако грусти рассеивается.
– С твоими родителями? Они будут не против?
– На вечеринке, которую устраивают в сочельник, да. Она шикарная, там будут все. И теперь, когда у меня появилась девушка, они будут ждать тебя. Просто не подумал спросить. Столько всего навалилось...
– Я понимаю, – улыбаюсь я. – Я приду, если ты этого хочешь.
– Хочу. Правда хочу, – в его голосе звучит настойчивость.
– Тогда договорились. Насколько... роскошна эта вечеринка?
– Очень. Но не беспокойся о платье. Мы можем выбрать что-то вместе. Когда у тебя будет время.
– Я могу надеть то...
Он качает головой, и я замолкаю.
Я знаю, что означает этот жест. Я не могу появиться в платье, которое уже надевала.
Это безумие, но я не спорю.
– Моя мама... щепетильна. Она будет говорить об этом месяцами, – он стонет, хмурясь.
Я смеюсь.
– Не волнуйся. Я не против принарядиться.
Я чувствую, как Сайласа накрывает облегчение.
– Но в сам день Рождества мы можем сделать что-то свое. Хотя с утра все же придется заехать к ним. Сфотографироваться, чтобы могли выложить все в соцсети. Я бы пригласил тебя, но, поверь, оно того не стоит, – я не пропускаю раздражения в его голосе. – Зато потом я весь твой. Обычно вообще никак не праздную, так что выбирай сама, чем займемся.
– Ты не фанат Рождества, да? – я слегка вздрагиваю, когда ветер усиливается.
Сайлас замечает это и направляет меня к выходу.
– Как ты догадалась? – говорит он с сарказмом.
– За все годы, что убирала в доме, ты ни разу не развешивал украшения. И... не знаю. Такое ощущение, что это тебя тяготит.
Я сажусь на скамейку, а Сайлас опускается на колени.
Сердце начинает колотиться быстрее – так же, как когда он предложил помочь надеть коньки и зашнуровать их. В этом нет необходимости, правда, но в его улыбке есть мягкость, а в глазах – тепло, от которого пробирает дрожь. Не от холода, а от того, как слои одежды становятся невыносимыми.
– Ты правда не обязан...
– Но хочу. Позволь помочь, – мягко уговаривает он.
Его глаза ярко-зеленые, как два изумрудных озера. Они настолько красивы, что трудно оторваться и сказать «нет».
– Ладно, – мне почему-то стыдно. Он делает что-то хорошее, но это так... интимно. То, как ослабляет шнурки, следит, чтобы нога не касалась земли. Руки, несмотря на их размер, держат ногу с такой заботой и вниманием, что внутренний жар лишь усиливается. Сайлас заставляет меня чувствовать себя чем-то драгоценным.
Желудок сжимается, и приходится сосредоточиться на его губах – на том, как они движутся, на словах, которые с них срываются.
– Я не ненавижу сам праздник... – говорит он. – Просто родители... прогибают его под себя. То, где и с кем мы его празднуем выглядеть наигранно. Постоянные улыбки, притворство, будто тебе нравятся все, будто со всеми в ладу, угождение каждому – это выматывает.
И ничем не отличается от нашего , хочу сказать я. Сайлас словно читает мысли, поднимая на меня взгляд.
– Я вымотан не от самого праздника, Анна. Он мне нравится, – уверяет Сайлас, и в голосе звучит такая решимость, будто это не то, над чем пришлось раздумывать или что нужно сказать, лишь бы меня успокоить. – Ты мне веришь?
– Верю, – и я ни на секунду не сомневаюсь в собственных словах.
– Тогда давай скорее согреем тебя.
21
Сайлас

Среда, 18 декабря
Берлин: Когда ты, мать твою, собирался сказать, что завел отношения? ОТНОШЕНИЯ!!!!
Фрост: С Анной Лопес?? Той самой девушкой из «Солт»? Той, что ставила на тебя?? Не могу поверить, что из всех возможных вариантов она выбрала именно тебя.
Берлин: Она вообще в курсе, что вы пара?
Фрост: Бедняжка. Наверняка вынудили. Как ты это провернул, Сай? Как заставил ее согласиться терпеть тебя?
С тех пор как ребята узнали про Анну, они не перестают сыпать вопросами. Я их игнорирую, потому что не знаю, что, собственно, сказать.
Все должно было закончиться на аукционе. Потом я соврал – и это переросло в нечто большее. Марк знает правду, как и сестра, но большему количеству людей знать необязательно.
Я мог бы рассказать ребятам – поскольку доверяю им, – но знаю, что Фрост заинтересован в Анне. Плевать, что он говорит или как пытается это приуменьшить: с той ночи в «Солт» он положил на нее глаз. Фрост хороший парень, но еще и оппортунист. Я знаю, что в тот момент, когда он выяснил, что наши отношения фальшивы, сразу протянет щупальца и попытает счастья. А Берлин близок с Фростом так же, как и я с Марком.
Хотя не о чем беспокоиться, ведь мы «встречаемся» – независимо от того, рядом родители или нет. Звучит нелепо и, в каком-то смысле, сложно – как намекнули Марк и Тея на днях.
Я знаю, что веду себя как мелкая сучка, не спросив Анну напрямую, хочет ли дать нам шанс. Очевидно же, что мы нравимся друг другу. Очевидно, что между нами что-то есть. Я не могу игнорировать то, как сердце, разум и тело реагируют и тянутся к ней, когда та рядом.
Я продолжал твердить себе, что это не влюбленность – потому что ее никогда не возникало, я не чувствовал глубокой симпатии, ни о ком по-настоящему не заботился, – но понял, что отрицать больше не имеет смысла, когда первой мыслью сегодня утром был не хоккей, а Анна. Я думал о том, как она придет сегодня, и о том, как убрался и поймал себя на мысли, что в этот раз получилось лучше, чем в прошлый. Я гадал, какие серьги она наденет – потому что каждый раз, когда ее вижу, надета новая пара. Выберет она линзы или очки. Будут ли волосы распущены, собраны или уложены в пучок.
Я продолжаю думать о вещах, о которых раньше никогда не задумывался. Даже хотеть их. О вещах, которые до Анны для меня ничего не значили.
Но, несмотря на очевидное сексуальное напряжение – а его между нами предостаточно, – я не знаю наверняка, нравлюсь ли Анне.
Мог бы спросить. Но если она скажет «нет», станет неловко, а это сейчас ни к чему.
Так что если притворство – это все, на что я могу рассчитывать, так тому и быть.
Я: Не понимаю, чего вы все так удивляетесь. Вы же понимаете, какой я красавчик. Анне понравилось увиденное – никакого принуждения с моей стороны. Знаю, ты к этому привык, Фрости, но не пришлось никем манипулировать, чтобы она была со мной.
Фрост: Ты высокомерный кусок дерьма. Иди к черту 
Берлин: Сай, я тебя видел. Ты не так уж и хорош.
Я: Я здесь ради броманса. Берлин, твоя преданность Фрости просто умиляет.
Марк: Мне нечего сказать. Побуду в роли зрителя.
Фрост: Будь честен, Сай. Мы знаем, что моногамии не для тебя. Уверен, даже аллергия на нее появилась, и ты, наверное, даже не знал, что такое слово существует, до сегодняшнего дня. Используешь Анну, чтобы избежать женитьбы с Флоренс?
Я: Неужели так трудно поверить, что у меня появились чувства?
Берлин: Да. Я удивлен, что ты вообще знаешь, что это такое.
Фрост: А я – что они у тебя к кому-то, кроме самого себя.
Я закатываю глаза, раздумывая, что ответить.
Марк: Он ревновал, когда Алекс пытался пригласить Анну на свидание. Так что чувства наверняка имеются.
Знаю, он думает, что помогает, но лучше бы держал язык за зубами. Я не ревнивый человек, и не хочется, чтобы парни это пронюхали или использовали ее в качестве стеба. Несмотря на то, что они мои друзья, при желании могут быть законченными мудаками.
Фрост: Кажется, вот-вот наступит конец света. Сайлас Ленуар Алвес ревнует? Не может быть.
Берлин: Нет, это правда. Алекс успел поплакать мне в жилетку. Теперь все ясно. Ты что, ревновал? Блин. И вправду конец света.
Я: Берлин, тоже иди к черту. Эверетт, у тебя никогда не было с ней ни шанса. Отвали. Марк, заткнись. Роуэн, и ты иди к черту – молчишь, как рыба, и не поддерживаешь.
Он в группе, но никогда не отвечает. Уверен, даже уведомления отключены.
По-детски, но я выхожу из чата. Через секунду Марк добавляет меня обратно.
Закатив глаза, я засовываю телефон в карман и достаю вместо него зажигалку. Поднимаю с островка жвачку, хватаю два мятных кубика, закидываю их в рот и встаю у лифта, ожидая Анну.
Жую с силой. Челюсть начинает ныть, но я не сбавляю темп. Верчу зажигалку, наблюдая, как пламя вспыхивает и гаснет, и снова повторяю движение. Голова болит, плечо ноет, и все бесит.
Хочется сигарету, но Анну хочется еще больше.
Сверяюсь со временем, вижу всплывающие новые сообщения, игнорирую их и перевожу взгляд обратно на лифт.
Ровно в срок раздается мягкий звон, двери лифта разъезжаются, и Анна выходит одна с тележкой, полной бутылочек с химией, с наушниками в ушах, из которых грохочет рождественская музыка.
Волосы собраны в хвост, на ней золотые сережки в виде елочек и еще какие-то маленькие гвоздики или обручи, линзы надеты, и униформа.
Но в отличие от прошлых разов, когда она вздрагивала и смотрела на меня широко раскрытыми глазами, на этот раз вытаскивает один наушник и приподнимает бровь, вопросительно глядя на меня:
а ты что тут делаешь?
– Не смотри на меня так, – одергиваю я. – Я здесь живу, или ты забыла? Но давай сейчас не обо мне. Что ты здесь делаешь... в этом?
Она смотрит на меня ошарашенно и вытаскивает второй наушник.
– Работаю. Ты же знаешь. Я прихожу сюда каждый понедельник, сред...
– Анна.
Meu bem.
Детка, – я провожу ладонью по лицу. – Ты моя девушка, – делаю ударение. – Мы
же договорились, что ты больше этого не будешь делать, – я приближаюсь, пока Анне не приходится задирать голову, чтобы смотреть на меня. – Мы все еще притворяемся, да?
Кажется, на ней макияж – ресницы гуще и темнее обычного, а веки блестят. Ее обычные розовые губы кажутся глянцевыми, и от нее приятно пахнет, по-особенному.
Анна отвечает сжатой улыбкой.
– Да, все еще притворяемся. Но я подумала, что, может, все же стоит прийти и убраться.
– Почему? – не задумываясь, я тянусь к ее руке, и когда палец касается кожи, слышу, как у нее перехватывает дыхание.
– Потому что... – теперь голос тише. – Получать деньги, ничего не делая, кажется неправильным. И в любом случае, здесь нужна генеральная уборка.
– Я убрался. Не знаю, что ты подразумеваешь под «генеральной», но я все тщательно вычистил, – ухмыляюсь я ее шоку и зацепляю палец своим. – Я, кстати, смотрел видео на «Ютуб», потому что понятия не имел, с чего и где начать. Но тебе не о чем беспокоиться. А насчет чувства вины – прекрати. Не надо.
– Ты смотрел видео? – у нее отвисает челюсть, Анна смотрит куда-то сквозь меня. – Чем ты убирался? Как убирался? Когда...
Не могу сдержаться и прикасаюсь ладонью к ее щеке. Она такая мягкая, немного холодная, но очень приятная.
– Я купил кое-что. Не спрашивай названия, потому что не помню, как они называются. Все, что я знаю, – чистящие средства справились, и здесь чисто. Я, конечно, кое-какую мебель подпортил во время уборки, но ее можно заменить.
Уверен ли я, что здесь чисто? Наверное, нет. Я никогда в жизни не убирался. За меня это всегда делал кто-то другой, но теперь, с появлением Анны, не могу позволить ей делать это за меня. Это кажется неуместным и неправильным.
– Сайлас, – она выглядит так, будто ведет внутреннюю борьбу между паникой и недоверием. Не знаю почему, и не понимаю, почему ей так трудно принять мою помощь.
– Анна, – я обнимаю ее за плечи другой рукой, притягивая ближе к себе.
– Я... я не знаю, что сказать.
– Не нужно ничего говорить. Просто прими это как должное. Перестань чувствовать себя виноватой, потому что я такого точно не ощущаю...
– Но что будет, когда ты вернешься в хоккей? Что будет, если родители нагрянут и спросят, почему я не убираюсь? Что делать, когда на самом деле нужно работатт?
– Я справлюсь. Дай все уладить, и хватит переживать. Приходи в гости, и если меня нет – все равно приходи. Тебе нравится готовить и печь, так что пользуйся кухней. Или, не знаю... посвяти время себе. Когда Тея перегружена, она любит побыть одна. Если тебе это нужно – все равно приходи. Необязательно каждый раз просить пропуск. Я уже сообщил твое имя консьержу. Просто имей при себе удостоверение.
На ее лице появляется озадаченное выражение.
– Ты сообщил мое имя? Зачем?
– Потому что ты моя девушка, – боже, мне это чертовски нравится.
– Притворство, Сайлас, это притворство, – она повторяет это слово дважды, словно нужно напоминание. Я знаю, что это так, но притворство – это еще и притворство в том, что мы не притворяемся.
– Знаю, Анна. Знаю , – пытаюсь я обуздать подступающее раздражение от этого ненужного напоминания. – Но ты все равно моя девушка. И было бы странно, если бы тебя не было в списке. Мои родители что-то заподозрят.
Пожалуйста , просто... – хотел бы я залезть ей в голову и заменить упрямство готовностью принять наши отношения. – Играй по правилам. Позволь что-то аделать для тебя. Пожалуйста.
Анна выглядит застенчивой, неуверенной, и я почти верю, что она найдет способ отказать, но вместо этого кивает.
– Ладно.
Я нежно провожу пальцем по ее щеке, наслаждаясь тем, насколько та мягкая и как расширяются ее зрачки.
– Каково это?
Ее вопрос сбивает с толку.
– Каково что?
– Когда все настолько просто.
Моя жизнь почти во всех аспектах была простой. Было бы странно отрицать это. Но бывают моменты, когда я задумываюсь, стоит ли эта легкость того, когда на кону так много. То, как мама с папой могут легко все отнять и даже глазом не моргнуть, особенно отец. Он не говорил об этом прямо, но часто отпускает небрежные фразы о том, что меня
вычеркнут
из списка, если не сделаю, как он говорит.
Я не сомневаюсь, что он это сделает, но также знаю, что хочет, чтобы я играл. Так или иначе, я не хочу в этом убеждаться. Все, чего я хочу, – это играть в хоккей. Не жениться на Флоренс. И посмотреть, к чему приведет эта игра в
притворство
с Анной.
Что бы она подумала обо мне, если бы сказал, что не всегда все дается легко? Не прозвучало бы это оправданием, учитывая ее ситуацию? Может, не стоит ничего говорить. Я все равно буду выглядеть мерзавцем, потому что легко или нет, а ей приходится вкалывать. Черт возьми, я плачу за свидания, потому что ей отчаянно нужны деньги.
– Не знаю, – отвечаю я неуверенно. – Никогда не задумывался.
Анна смеется, глаза сияют, когда моя ладонь сползает к ее шее.
– Я завидую.
– Не надо, – я провожу большим пальцем вдоль ее шеи, чувствуя, как двигается кадык. – Но я могу облегчить тебе жизнь, если позволишь и перестанешь быть такой упрямой.
– Я не упрямая, – она надувает губы.
Я ухмыляюсь.
– Так обычно и говорят упрямцы.
На ее лице появляется тень улыбки.
– Просто позволь сделать это для тебя. Доверься мне.
В ее глазах мелькает неуверенность.
– Это безумие...
– Что? – взгляд скользит к ее губам.
– Это. Мы. Как все это... просто... произошло, – ее голос тихий, с хрипотцой.
– Ты жалеешь? – теперь голос звучит приглушенно. Черт.
– Нет, но это заставляет меня нервничать.
Не могу отвести взгляд от ее губ.
– Я заставляю тебя нервничать?
– Нет... да. Но не в плохом смысле, – добавляет она с кокетливой улыбкой.
– Ты бы сказала, если бы что-то из того, что я делаю, доставляло тебе дискомфорт?
Она кивает.
– Ты заставляешь меня чувствовать многое. Дискомфорта в этом списке нет.
Я наклоняюсь вперед, губы зависают над ее.
– И что же я заставляю тебя чувствовать?
Анна выдыхает сбивчиво и хватается за мою руку, ту, что на шее. Она теплая, и пульс под челюстью колотится. Тот учащается, и ее грудь приподнимается, касаясь меня.
Анна поднимается на цыпочки, блестящие губы едва касаются моих.
– Жар...
– Правда? – я слегка прикусываю ее нижнюю губу.
– М-м, – взгляд становится томным, губы плотнее прижимаются к моим.
– У меня во рту жвачка, – хрипло говорю я, поднимая ее на руки. Анна обвивает ногами мою талию, а руками шею.
– Какая?
– Мятная, – разворачиваюсь и направляюсь в гостиную.
Анна смеется, вызывая улыбку и у меня, но мы затихаем, когда опускаюсь на угловой диван. Веселье улетучивается, когда она устраивается прямо на моем полувозбужденном члене, и я запрокидываю голову, стискивая челюсти, когда Анна начинает двигаться.
Мы смотрим друг другу в глаза, тишина затягивается, пока напряжение между нами не достигает предела. Ее взгляд становится тяжелым, дурманящим, темным, а мой член твердеет, пульсируя.
– Ты первый человек, которого я когда-либо приводил сюда, – выпаливаю я.
Она приподнимает бровь.
– Это должно заставить меня почувствовать себя особенной? И почти уверена, что видела твоего партнера по команде на днях.
Звучит глупо. Почему я не подумал? Я пытаюсь собраться с мыслями. Смотреть на нее, чувствовать, вдыхать ее запах – это прекрасно, но мне мало.
– Да, – я крепче сжимаю ее бедра, медленно прижимая к эрекции. – И я не это имел в виду, – я не привожу сюда девушек, потому что это слишком... лично, что ли. Обманчиво.
– Тогда что ты имел в виду? – настаивает она, отводя руки назад, чтобы удержать мои на месте.
– Я никогда не хотел, чтобы кто-то был здесь в таком контексте, – взгляд скользит вниз по ее телу, останавливаясь на месте соприкосновения наших тел. – Кроме тебя.
– Вау, – начинает она с ироничной интонацией. – Я чувствую себя такой... – руки все еще на моих, я перемещаю ладони на ягодицы и прижимаю Анну к себе. Ее грудь плотно прижата к моей, и частое дыхание опаляет лицо. Глаза затуманиваются, когда она прикусывает пухлую нижнюю губу, а пальцы сжимаются и впиваются в мои плечи. – Особенной, – тихо стонет она.
Анна крепче сжимает мои руки, направляя их вниз и вверх по своим ягодицам.
Она издает срывающийся, взволнованный вздох, когда я перестаю двигать руками. Я перевожу взгляд с ее губ и тону в насыщенных, цвета виски глазах.
–
Você é tão especial para mim. Eu não sei como explicar isso para você. Ou como dizer que eu gosto de você porque eu nunca sentir isso antes
17
.
Между ее бровей пролегает складка, глаза сужаются, и на лице появляется неуверенная улыбка.
– Что ты сказал?
– А сама как думаешь? – перекладываю ее руки себе на плечи, а свои кладу на бедра, слегка сжимаю, прежде чем опустить ниже.
Она медлит, улыбка становится хитрой.
– Наверное, что-то неприличное.
Она никак не могла меня понять. Просто не могла. Я говорил слишком быстро.
– Например... – я наклоняюсь вперед, провожу кончиком носа по линии ее челюсти, спускаясь к шее, и глубоко вдыхаю.
Анна тихо стонет и откидывает голову набок, открывая шею, пока сжимаю и разминаю ее задницу. Она проводит ладонью по моим коротким волосам, замирая, когда я прикусываю кожу. Сначала нежно, но во второй раз впиваюсь чуть сильнее. Ее ногти царапают затылок, она ерзает на мне и стонет.
– Например? – переспрашиваю я, усмехаясь прямо в место укуса. – Скажи, Анна, как думаешь, что я сказал?
– Что наконец дашь мне кончить, – она толкается бедрами вперед и перестает царапаться. – Потому что я была хорошей девочкой и заслужила это.
Смотрю на нее, моля сердце биться тише.
– А заслужила ли?
Ее взгляд темнеет, становится горящим и угрожающим.
– Хватит морочить мне голову.
– Но морочить тебе голову весело, – дразню я, прижимая ее к пульсирующему члену. Стискиваю зубы, стону от давления ее киски. – С тобой так легко играть, вертеть как душе угодно, делать все, что захочу.
