Текст книги "Давай притворимся (ЛП)"

Автор книги: Э. Сальвадор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

6

Анна



Воскресенье

, 8

декабря

– Только попробуй меня подвести, – я хлопаю ладонью по ручному миксеру, держащемуся буквально на соплях. Единственная насадка, что у меня осталась, застревает в горе сухих ингредиентов, после чего прибор и вовсе перестает работать. – Pinche, pu

... – он издает мягкое жужжание, затем дергается, будто приходя в себя, и начинает вращаться так, словно от этого зависит целая жизнь.

Я тяжело выдыхаю, сдувая челку со лба. Она тут же падает обратно, заставляя кожу зудеть. Я снова на нее дую, надеясь, что та хотя бы раз изменит траекторию, но, как и предыдущие семь попыток, оседает ровно туда же.

Напоминание самой себе: прятать ножницы перед тем, как пить.

Откинув челку запястьем, я перевожу взгляд на телевизор, где идет «Великое Британское Пекарское Шоу: Праздники», а после позволяю глазам свободно скользить по маленькой квартире.

Ее впору назвать картонной коробкой – столько тут места. Стыдно даже признавать, сколько мы платим за жалкие семьсот пятьдесят квадратных футов. И вид... ну, в лучшем случае посредственный.

Из позитивного: крысы дружелюбные, а соседи более-менее приятные. Для Нью-Йорка, если подумать, грех жаловаться. Я всегда мечтала жить в большом городе. Приехала из Нигде, Северная Каролина, так что, если хотите знать, я живу как раз той жизнью, которую себе представляла.

–Te juro ,

– Дженни едва не срывает дверь с петель, бурча и бормоча под нос целую цепочку испанских ругательств. – Если они не починят долбаный лифт, клянусь, я не стану платить аренду. Черт бы побрал Джерри, – это наш арендодатель. – К черту лифт, – он ломается каждые три месяца. – К черту Рождество, – она так не думает. – К черту богатых, – а вот так определенно думает. – К черту всех, – не всех. – И еще раз к черту лифт. И к черту меня за то, что согласилась жить на восьмом этаже, – мы были двумя отчаявшимися и бедными студентками, пытавшимися найти приличную квартиру рядом с университетом и работами. Схватились за первое, что подходило по параметрам, не осознавая, что все не так радужно, как показалось вначале.

Ее ярость не должна забавлять и тем более как-то снижать собственный стресс, но именно это и происходит.

Дженни хлопает дверью, сбрасывает ботинки и шумно втягивает воздух. Ее разъяренные светло-карие глаза встречаются с моими, а потом скользят по выпечке, раскиданной по кухне и гостиной.

Я мгновенно касаюсь носа и выкрикиваю:

– Чур не я!

Миллисекунду спустя она обращает на меня внимание, бурча:

– Черт, Анна, нет. У меня была дерьмовая смена, я не хочу...

Я многозначительно на нее смотрю.

– Ты знаешь правила. Сама же их и придумала.

Мы знакомы всего три года, но за это время успели научиться безошибочно считывать настроение друг друга. Малейшее изменение в мимике или одно слово, и мы уже понимаем, что что-то не так. Хотя сейчас это и без того очевидно: испечено столько, что можно накормить дом, а Дженни ругается по-испански – значит, все серьезно.

– Подожди, прежде чем начнешь, – я выключаю миксер и убираю его, пока Дженни снимает пуховик и остальные слои одежды, которыми защищалась от холода. Я беру стакан и наливаю ей любимый напиток. – Я приготовила тебе «Кокито».

Ее нижняя губа трогательно выпячивается, плечи и все тело мгновенно смягчаются, а напряжение тает, словно и не бывало.

– Ты уникальная. Люблю тебя. Забудь, о чем я только что подумала.

Ухмыляюсь, когда Дженни берет стакан у меня из рук и вдыхает аромат. Она выдыхает, и, сделав глоток, поднимает брови, а после делает еще один.

– Решила, что тебе понадобится побольше алкоголя, – обоих видов рома я не жалела. И не только потому, что знала: пуэрто-риканской подруге это необходимо, но и потому, что сама нуждаюсь в алкоголе не меньше. – А, и еще приготовила «Флан».

– Жаль, что мне нравятся мужчины, потому что без раздумий запала бы на тебя.

– Я знаю... – я хватаю стакан и осушаю оставшуюся половину белой жидкости одним махом.

– Господи, все настолько плохо? – она смотрит на меня недоверчиво, пока наливаю еще порцию «Кокито».

Я никогда не пробовала и не готовила его до встречи с Дженни. Обычно на праздники в моей мексиканской семье мы делали чампуррадо, понче, атоле или шоколад. Так что попробовать «Кокито» было равнозначно тому, чтобы открыть сундук, набитый золотом.

– Подожди, это как-то связано с Сайласом?

Я отворачиваюсь, пряча румяное лицо. Уверена, щеки уже порозовели, а со мной такое случается нечасто. Обычно я отлично скрываю эмоции, но после случившегося в «Солт» два дня назад складывается ощущение, будто меня посадили рядом с раскаленной печью.

– Ну... – я делаю глоток, но холодный напиток совершенно не охлаждает то, что творится внутри.

– Подожди! – слышу, как она куда-то несется, тяжело топая и перетряхивая вещи. – Ничего не рассказывай. Я иду в душ! Заканчивай начатое, а потом будем пить и развешивать оставшиеся украшения! – Дженни захлопывает дверь нашей общей ванной прежде, чем я успеваю ответить.

Она управляется с душем в рекордно короткое время. Хотя мыла голову вчера, так что этот этап могла и пропустить.

Дженни рассказывает все, что сегодня пришлось пережить. Я и сама навидалась мерзких клиентов – работая в ресторане, уборщицей, репетитором у богатых студентов, которым до учебы нет ни малейшего дела, и с покупателями, которым продаю выпечку.

Несмотря на это, я все равно выберу розницу в качестве работы в праздничный сезон. Если только не станет еще хуже – тогда окажусь за кассой.

Мы заканчиваем развешивать дешевые украшения, купленные в магазине за доллар и комиссионке, и наконец переходим к елке.

На телевизоре трещит камин, и играет «

Christmas Eve/Sarajevo»

группы «Trans-Siberian Orchestra». И каким-то странным образом разговор переходит к произошедшему.

Три глотка для храбрости, и я пересказываю во всех подробностях, что произошло, потому что понятия «слишком много информации» в нашей дружбе не существует. С каждым новым кусочком истории, который выкладываю Дженни, ее губы и глаза становятся шире, а руки перестают лежать неподвижно.

Несколько минут спустя я допиваю «Кокито», отчего начинает заметно шатать и выводить на эмоции.

– Скажи хоть что-нибудь, – я хватаю стакан и высыпаю лед в рот. Беспокойно хрущу им, ожидая хотя бы признака жизни. Дженни настолько неподвижна, что могла бы сойти за статую. – Дженни!

Она стискивает губы, прикладывает руку ко рту, пытаясь его прикрыть, но из-под пальцев все равно прорываются приглушенные визги «да, да!».

– Что? – я запихиваю в рот остатки льда, жуя быстрее. – Что?

– Анна Мария Лопес! – она выдыхает и снова визжит. – Прости, я... подожди, – Дженни убирает руку, выражение лица серьезнее, чем я когда-либо видела. – Но ты ведь этого хотела, да? Потому что если нет, плевать, кто он такой, я его прибью.

Я стягиваю с себя джемпер и собираю волосы в хвост, продолжая тянуть время.

– Как бы ты отреагировала, признайся я, что очень и

очень

хотела, – последнее словно выходит не громче шепота.

Откровенничая с Дженни, я никогда не чувствовала нервозности. Знаю, что бы ни рассказала, она не станет надо мной глумиться. Так что дело не в том, что боюсь ее осуждения, а в том, что самой приходится признать то, что я отрицаю с той ночи с Сайласом.

– Сучка, – она смотрит так, будто я ее озадачила и выбила из колеи. – Какого ты обо мне мнения? Я тебя ни за что не начну воспринимать иначе только потому, что тебе это понравилось. Из-за этого так странно себя ведешь?

Я иду за оставшейся частью «Кокито» и «Фланом», прекрасно осознавая, что оно точно понадобится. Про игрушки на елке мы давно забыли: я протягиваю Дженни ложку, и мы садимся на пол, наливая в кружки еще белой жидкости.

– Да...

– Здесь совершенно нечего стыдиться, – говорит она, прежде чем запихнуть в рот огромный кусок «Флана».

Забавно, он сказал то же самое.

– Иметь фетиш нормально. Да, обществу так не кажется, потому что, ну, у них есть свое «стандартное» представление о нормах, – она закатывает глаза. – Но ты ведь никого не ранишь и не совершаешь преступлений. Просто заводишься от того, что тебя используют и называют шлюхой.

Вот почему я ее люблю. Никакого осуждения – просто девчонка, делающая все, чтобы ее лучшая подруга чувствовала себя спокойнее.

– Я знаю... – я пытаюсь собрать воедино хоть одно подходящее предложение, чтобы объяснить, что чувствовала, но слов слишком много, и все рвутся наружу одновременно. Я зачерпываю ложку «Флана», потом еще одну, и только после этого слова наконец складываются в предложение. – Когда он прижал меня к стене, это не ощущалось клеткой. Скорее, будто хотел отгородить меня от посторонних взглядом. Сайлас был осторожен, оттягивая мой топ, – пульс опускается вниз, начиная биться между бедер. Я делаю еще глоток и продолжаю: – И слова... – я настолько жадно, нетерпеливо выдыхаю, что сама себя смущаю. – Были унижающими, но мне настолько понравилось, что хотела слышать их снова и снова. Хотела, чтобы Сайлас продолжал называть меня грязными словечками.

Я сжимаю бедра, вспоминая каждое его обращение.

– «Зачем питомец, если им можешь стать ты. Стоит купить тебе ошейник, может, поводок, и выгуливать как собаку, трахать в позе собаки», – я снова отпиваю напиток, но этот глоток намного тяжелее предыдущего, потому что тепло разливается по венам, и той напряженности, что чувствовалась секунду назад, уже нет.

И тут в голове вспыхивает картинка – та, которую изо всех сил старалась не представлять, но алкоголь отлично умеет глушить способность хоть о чем-то переживать. Я вижу ее отчетливо, будто вживую.

Ошейник. Сайлас, трахающий меня в позе собаки.

– Черт возьми, Анна.

Я роняю руки себе на колени.

– Ты тоже представила? Плохо, что я этого хочу? Господи, ну это же ненормально, правда?

– Более чем нормально, пока нравится и ты на все согласна. Не смей стыдиться, – отчитывает она. – Рассказывай дальше.

Вялая, сладкая улыбка появляется на губах.

– «У тебя потрясающее тело. Посмотри, как я им пользуюсь», – вот что он сказал, продолжая тереться о меня членом, – я зарываюсь пылающим лицом в ладони и, улыбаясь еще шире, продолжаю: – Ты же понимаешь, насколько омерзительно было бы, окажись на его месте кто-то другой? Но если так поступает Сайлас, я таю и умоляю о большем.

–Dios, – бормочет Дженни, обмахивая лицо и практически опустошая стакан. – И все это произошло внутри «Солт»?

Я киваю.

– Было темно и немноголюдно. Он откинул мои волосы, и, ну, знаешь, как говорят: по принципу снежного кома.

– Значит, вы с Сайласом... – ее черные брови приподнимаются, а по лицу растягивается хитрая ухмылка.

– Нет, это всего на один раз. И точно не меняет того, кто он есть. Уверена, Сайлас уже забыл обо мне, – как забыл три года тому назад. – Оно и к лучшему. Откуда мне знать, может, это вообще было каким-то спором или еще бог знает чем.

Дженни это отрезвляет.

– Ты же не думаешь, что он...

Что-то тяжелое встает поперек горла, тело сжимается, а голова вдруг начинает кружиться.

– Нет, но ты и сама знаешь, какими странными бывают богачи. Когда наскучит, они играют в игры, а спортсмены вообще жить без них не могут.

Дженни фыркает.

– Ладно, ты пересмотрела сериалов. Правда. Я очень сомневаюсь, что дело в этом. Если так, мы бы уже что-то знали.

– Я понимаю.

Не хочется становиться еще одним примером тупого клише «бедная девочка – богатый парень» и делать вид, будто такая, как я, вообще не может привлечь внимание такого, как он. Потому что привлекала – и переспала не с одним «богатым парнем», но одно клише остается неизменным: они все одинаковые. Одинаково самодовольные козлы, уверенные, что им все можно. И, к несчастью, у них достаточно денег, чтобы можно было действительно все.

Вот почему это один-единственный раз, который никогда не повторится. Что бы я ни почувствовала – это всплеск эмоций, необходимое отклонение, чтобы отвлечь меня от стресса, мыслей о безденежье и того, насколько близка к тому, чтобы позвонить родителям. Я бы саму себя возненавидела за этот звонок.

Дженни, по-видимому, понимает, что тема закрыта, потому что переводит взгляд на блокнот на кофейном столике. Она берет его и открывает там, где я оставила ручку.

– Не могу дождаться дня, когда все эти рецепты окажутся в кулинарной книге, – она проводит пальцем по странице, наверное, повторяя контур рисунков.

Если мне нравится результат того, что приготовила или испекла, то рисую это в блокноте. Не знаю, появится ли у меня когда-нибудь собственная книга рецептов, но это не мешает Дженни подбадривать и уверенно доказывать, что книге быть.

– Если такое и произойдет, ты получишь экземпляр первой, – я улыбаюсь, представляя, что надежды воплотились в жизнь.

7

Сайлас



Понедельник

, 9

декабря

Заглядываю под кровать, убеждаясь, что не завалялось ни блудного носка, ни какой-нибудь бутылки. Если не считать тонкого слоя пыли, все чисто.

Я делаю это не по какой-то другой причине, кроме как навести порядок. Пару дней назад до меня дошло, что неплохо бы перестать быть свиньей. Не то чтобы стал ей специально, но между тренировками с отцом, потом с командой, играми и учебой чистота была последним, о чем я думал.

Так что пытаюсь это исправить или хотя бы стать чуть лучше. Теперь, когда осенний семестр подошел к концу и официально начались зимние каникулы, сегодняшний вечер будет последним, как я думаю об учебе или хоккее. Тренировки продолжатся – время от времени, – но ничего тяжелого или обязательного до конца месяца. Разве что занятия с отцом, и все.

К слову об играх: скоро предстоит встретиться с командой, чтобы разобрать запись матча против университета, с которым мы столкнемся в следующем раунде.

Оглядываюсь в последний раз, просто на всякий случай. Не потому что Анна вот-вот появится или что-то такое. Она должна прийти около полудня, кажется. Я просто пытаюсь достойно завершить этот год – или как там говорят.

Стоит выйти в гостиную, как слышу звяканье и звук открывания дверей лифта. Воздух прорезают два женских голоса – один живой, другой мягкий и слегка хриплый.

Я зажмуриваюсь, выталкивая из головы воспоминание о ее хриплых стонах.

– Похоже, придется искать еще одну работу. Того, что я зарабатываю, недостаточно, – слышу я голос Анны. – Я думаю...

Она резко обрывается на полуслове, дергаясь, когда взгляд наталкивается на меня. Брови сведены, губы сжаты, а глаза внимательно следят за каждым движением.

– О, привет? – в голосе Дженни проскальзывает удивление. – Эм... Анна, – она переводит взгляд на подругу, по-прежнему смотрящую на меня с легкой гримасой раздражения. – Мы перепутали дату?

– Нет, – отвечаю я раньше нее. – Я уже ухожу. Зашел кое-что забрать.

Ложь, но лучшего не придумал.

– Хочешь, мы выйдем? – Анна моргает и снова смотрит на меня, на этот раз иначе. Не могу понять как именно, но колючесть не такая, как раньше.

Не стоило преждевременно делать выводы, но думал, что, может, увидев меня, она хотя бы немного смутится, а щеки снова приобретут тот красивый розовый оттенок, как в пятницу. Но она не смущена и не краснеет. Наоборот... безразлична.

– Нет, – я полностью выбит из колеи. Такого обычно не происходит. Почему чувствую себя сбитым с толку? Я воспользовался ею, а складывается ощущение, будто наоборот. – Можно с тобой поговорить?

Ее губы чуть размыкаются, между темных бровей появляется складка.

– Нет, нужно закончить к...

– Я немного прибрался. Конечно, совсем не так хорошо, как делаешь ты, – звучит отвратительно. Так, словно сказал это законченный придурок. – Но, эм... чисто.

Они с подругой одинаково изумлены. И все же я уверен, что Анна откажет, когда секунду спустя удивление сойдет на нет.

– Нам все равно нужно...

– Все нормально, Анна. Я справлюсь, – Дженни перебивает ее, отмахиваясь и как бы подталкивая вперед, и бросает мне легкую улыбку, в которой есть намек на озорство.

– Обещаю, это ненадолго, – добавляю я, надеясь, что этого хватит для убеждения.

Она выглядит загнанной в угол, но затем нехотя кивает.

– Три минуты.

– Уложусь в две, – ухмыляюсь я, и Анна бросает на меня раздраженный взгляд, как на занозу в заднице. Забавно, учитывая то, как позволила трогать в пятницу ночью, но ладно. – Не против, если поговорим на террасе?

Она коротко пожимает плечами и снова застегивает куртку. Я жестом предлагаю пойти первой и держу взгляд на затылке, не позволяя ему спуститься ниже – к заднице.

Когда закрываю за собой раздвижную стеклянную дверь, дышать становится странно тяжелее. Анна красива настолько, что само ее присутствие кажется чем-то на грани фантастики.

Густые черные волосы стянуты в гладкий хвост, челка мягко ложится на лоб. Оливковая кожа выглядит такой же мягкой, как ощущалась той ночью. А все остальное... лучше все-таки не разглядывать слишком внимательно.

Сморщивание ее носа выдергивает меня из ступора.

– Ты курил? – она выглядит настолько пораженной с нотами отвращения, что на миг становится неловко.

– Это успокаивает, – либо так, либо я начну задыхаться от панической атаки, но ей этого не скажу.

– Из-за чего ты нервничаешь? – лицо у нее становится нейтральным, но я улавливаю легкий оттенок любопытства.

– Сегодня игра, —

отец будет цепляться к каждой микроскопической детали. А если не выиграем, начнет гонять по льду, пока не вырвет.

Да, это слишком, чтобы рассказывать человеку, которого почти не знаю. Человеку, которому в целом-то плевать. Да я вообще этого никогда никому не рассказывал, даже сестре, Тее. Но как бы ни ненавидел его методы, без них не оказался бы на том же уровне, где нахожусь сейчас.

– Знаешь, это вредно для здоровья.

– Ты беспокоишься о моем здоровье? – я прячу озябшие руки в карманы.

Она смотрит на меня пустым взглядом.

– Нет. Мне все равно. Просто констатирую факт. Похоже, это тебе стоило бы начать беспокоиться.

– Но тогда закончились бы методы успокоения, – я прислоняюсь к стеклу, скрещивая лодыжки.

– Есть много способов справляться с нервами, не включающих выкуривание сигарет.

– Например? – я приподнимаю бровь. – Что бы ты предложила? Как справляешься с нервами?

Есть ли у нее вообще причины для переживаний? Анна кажется человеком, до мозга костей уверенным в будущем, тем, кто не сломается под давлением.

Она сжимает губы, отводит взгляд – и сначала я предполагаю, что Анна задумалась, но следом понимаю: просто пытается не улыбнуться.

Она выдыхает, но я слышу крошечный смешок.

– Я... пеку. Да. Вот так. Я пеку.

Звучит как только что выдуманная история.

– Печешь в смысле еду или в смысле «накуриваюсь»?

Анна фыркает, но коротко улыбается, и я, черт подери, горжусь тем, что стал тому

причиной.

– Я не курю траву. По крайней мере, не сейчас, но это не относится к делу и тому, что имела в виду. Я говорила про еду.

– Правда? Или есть еще способы? Потому что кажется, ты что-то от меня утаиваешь, и это грубо.

– Грубо? Что тут грубого?

– Ты стоишь и осуждаешь меня за сигарету, которая никому не вредит...

– Кроме тебя самого, – она бросает на меня прямой, тяжелый взгляд.

– Которая никому не вредит, – повторяю я, игнорируя упрек. – Потом говоришь, что есть множество способов успокоить нервы, но так и не называешь ничего конкретного, а ответ звучит как надуманная фигня. Уверен, ты умеешь печь, но сильно сомневаюсь, что именно это делаешь, когда нервничаешь. Или я ошибаюсь?

Она закатывает глаза, не раздраженно, а так, будто ее поймали на лжи.

– Я действительно пеку, когда нервничаю, но еще... Мы уже прошли отметку в две минуты, – Анна резко меняет тему. – И здесь ужасно холодно, так что, если ты не против, я пойду обратно, потому что...

– Я прибрал за собой. Честно, все уже не так плохо, как было, – я замолкаю и делаю вдох, снова чувствуя, как трудно дышать и как хочется достать еще одну сигарету. – Мне жаль, что в прошлые разы оставлял такой срач, но обещаю, теперь буду следить за порядком.

Ее брови приподнимаются, и Анна выпрямляется.

– Не переживай. Мне за это платят, – она замолкает, будто что-то обдумывая. – Спасибо, что не дал меня уволить.

Напряжение в теле рассеивается.

– Я же говорил, что этого не случится, но, если честно, именно поэтому и хотел с тобой поговорить. Мне искренне жаль за тот случай трехлетней давности. Я не имел отношения ни к оценкам, ни к...

– Давай просто забудем о случившемся и больше не станем к этому возвращаться. Поздно что-то менять. Не стоило поднимать эту тему. И прости за все «пошел ты» – хотя, ладно, некоторые пришлись к месту, – веселый оттенок в ее голосе делает мою улыбку шире.

– К пятнице тоже не будем возвращаться?

От этих слов Анна отступает на пару шагов, и легкость между нами исчезает.

– Да. Не знаю, что на меня нашло. Я была пьяна и...

– Не говори так, – я отталкиваюсь от стекла. – Не списывай все на алкоголь. Ты же знаешь, что дело было не в нем.

Она расправляет плечи.

– Ладно, хорошо, не в нем, но прошлого уже не изменить, и я двигаюсь дальше.

Не уверен, что разделяю ее решение, и понимаю, что сама Анна дальше не двигается, но дрожит, и теперь чувствую себя еще большим придурком за то, что выволок ее на улицу. Черт, почему котелок совсем не варит?

– Ты закончил? – спрашивает она.

– Между нами все нормально? – спрашиваю я.

– Между нами ничего нет. Я работаю на тебя. Пятницы не должно было случиться, – в ее голосе звучит такая жесткость, что я невольно морщусь.

– Ты не работаешь на меня. Мои родители наняли компанию, в которой ты работаешь.

– Какая разница? Я все равно здесь и убираю твой дом, – она улыбается, но до глаз эта улыбка не доходит. – Ладно, удачи тебе, и давай постараемся больше никогда друг с другом не пересекаться.

Удар по яйцам был бы куда приятнее, чем услышать это.

Анна собирается обойти меня, но я вытягиваю руку, преграждая путь. Я ведь, если уж на то пошло, тот еще упертый баран.

– Так что там успокаивает нервы?

Анна слегка поднимает голову, глядя на меня из-под ресниц. Я замечаю прозрачные линзы на ее глазах и то, как на долю секунды расширяются зрачки.

Грудь поднимается, горло сжимается, а губы растягиваются в почти хищной улыбке. Мне не мерещится?

– Пальцы, – она ныряет под мою руку и заходит обратно в дом, оставляя гадать, что же имела в виду.

Секунду спустя до меня наконец доходит.

Ох.



– Я тут подумал... – начинает Марк, перекладывая клюшку из руки в руку, пока мы ждем в тоннеле.

Перед играми я всегда предпочитаю тишину – он и команда это знают. Дело не в суеверии, просто предпочтение.

Суеверие

– это чай и сэндвич с арахисовым маслом и джемом, который съедаю перед каждой игрой, глядя одну серию «Карателя». Если этого не делаю, игра идет наперекосяк.

– Не сейчас, – взгляд цепляется за одну из девушек-ассистентов тренера. Волосы у нее собраны в хвост. Они не такие длинные и темные, как у Анны, но этого достаточно, чтобы вернуться к мыслям о ней.

Я сказал себе, что пора прекращать, но стоит увидеть черную шевелюру – и перед глазами все плывет, потому что напоминают

ее волосы

и то, как они были намотаны на кулак. Так что «не думать о ней» – куда проще сказать, чем сделать. Ее ногти, как оказалось, вонзились настолько глубоко, что не просто оставили небольшой след, а крошечные полумесяцы в качестве отметин.

Ее присутствие так опьяняло, что я не почувствовал боли, а последствия увидел только на следующий день.

Я был вполне настроен выкинуть ее из головы, потому что не связываюсь с одной и той же девушкой дважды, и, похоже, Анна относится так же к парням, или, может, дело только во мне – повторения она не хочет именно со мной.

Анна должна бы уже давно исчезнуть из моих мыслей, но именно из-за нее я кончил в джинсы от какого-то жалкого трения через одежду.

Черт бы ее побрал. Как же жалко.

– Слушай, – продолжает он, хотя я уже отвернулся. – Почему бы не попросить Анну сделать на тебя ставку? – голос у него становится тише. – Очевидно же, ты ей неинтересен. Идеальный вариант.

– Ха-ха, очень смешно, – тяну я.

– Только не говори, что и вправду обиделся на то, что ей плевать на твое громкое имя?

– Обиделся? Я? Да ни капли, – огрызаюсь я. – Мне все равно.

Он смотрит на меня, оглядывает с ног до головы, будто пытаясь точно вычислить ложь.

– Ты кажешься раздраженным.

– Не-а. Просто твоя идея звучит тупо.

– Ничего подобного, лучше не придумаешь. Подумай сам. Ей – и я сейчас не шучу – правда плевать, кто ты и твои родители. Просто представь: она может прийти, сделать на тебя ставку перед тем, как вы разойдетесь и больше никогда не заговорите друг с другом. Ты ведь ненавидишь оставаться с одной партнершей. Пожалуйста.

– Я за это «пожалуйста» вообще не благодарил, – отвечаю я, раздраженно выдыхая.

– Я только что подкинул величайшую идею на свете. Сам ведь понимаешь, что я прав.

Досаднее всего то, что он действительно прав. Анна и так ничего от меня не ждет, но осталось уговорить ее согласиться. А как это сделать я как раз и не представляю. Она намертво стоит на том, чтобы забыть о моем существовании.

Было бы здорово, сумей я поступить так же.

– И, дабы скрасить недовольство, ты мог бы ей заплатить... – он обрывается на полуслове. – Просто мысль.

Я внушаю себе, что единственная причина, по которой вообще обдумываю эту затею, – чтобы она смогла перебить ставку Флоренс.

Не потому, что хочется провести с Анной время.