355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джудит Крэнц » Слава, любовь и скандалы » Текст книги (страница 21)
Слава, любовь и скандалы
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 18:57

Текст книги "Слава, любовь и скандалы"


Автор книги: Джудит Крэнц



сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 33 страниц)

22

В начале лета 1969 года на Лионском вокзале Жюльен Мистраль и его шестнадцатилетняя дочь сели в поезд Париж – Марсель. Последние восемь лет каждый июнь Мистраль приезжал из Фелиса в Париж и встречал Фов в аэропорту. Они ночевали в гостинице, а утром отправлялись в Прованс до конца августа. И все эти восемь лет Фов приходила в восхищение от того, что поезд носит гордое имя «Мистраль».

Во время своего первого путешествия она решила, что экспресс назвали так в честь ее отца. И хотя Фов давно выяснила, что так называется ветер, дующий большую часть года в Провансе, она все равно радовалась.

Фов быстро заняла два места у окна, пока ее отец покупал талоны на обед в вагоне-ресторане.

– Лион, Дижон, Баланс, Авиньон, – прошептала Фов, как обычно гадая, как бы ей набраться терпения и просидеть шесть часов. Хуже всего она себя чувствовала на перегоне от Баланса до Авиньона, когда пейзаж резко менялся. Ее сердце начинало биться быстрее при виде первого же кипариса, пьянящее возбуждение охватывало ее, стоило показаться у дороги оливковым деревьям и виноградникам.

– Фов, ты не хочешь аперитив перед вторым завтраком? – Голос Мистраля ворвался в ее мысли.

Фов вскочила и пошла с отцом в вагон-ресторан, где официанты в белых куртках уже открывали бутылки с вином, наливали виски или перье для пассажиров первого класса. Аперитив перед вторым завтраком стал еще одной традицией, начало которой было положено во время ее первого путешествия в Фелис. Фов всегда пила ананасовый сок из маленьких бутылочек.

– Херес, пожалуйста, – сказала она на этот раз.

– Ты употребляешь спиртное? – рука Мистраля накрыла ее пальцы.

– Только в особых случаях, – рассмеялась Фов, чувствуя огромную любовь отца, которая передавалась ей от его большой, теплой ладони. С ее точки зрения, Мистраль оставался самым неприрученным из всех мужчин, хотя Фов знала наверняка, что все происходящее с ней или касающееся ее значит для него больше, чем все остальное.

– Херес для моей дочери, – обратился Мистраль к официанту, – а мне принесите пастис.

Он пристально вглядывался в ее лицо, в который раз ища с надеждой и страхом в чертах Фов признаки или хотя бы намек на классические, поразительные по красоте черты Тедди. Но чем старше становилась Фов, тем отчетливее становилось видно, что от матери она унаследовала лишь рост и цвет волос. Мистраль попытался подобрать слово для определения внешности своей обожаемой дочери, и ему пришло на ум выражение «задумчивая красота». На лице Фов всегда была видна напряженная работа мысли, поэтому Мистралю хотелось знать, о чем она думает каждую минуту. И эта ее задумчивая красота никак не давалась ему, он не был доволен ни одним из написанных им портретов дочери. В ее серых глазах притаилась загадка, и он никак не мог выразить это на холсте. Ее лицо казалось ему ландшафтом в переменчивый весенний день. Ни одно настроение не задерживалось на нем надолго, каждая следующая минута несла новый нюанс, новое восприятие. Нет, ни на одном портрете Фов не была похожа на себя.

Фов потягивала херес, отлично сознавая, что отец рассматривает ее. Так всегда бывало сразу после их встречи. Он впитывал перемены, произошедшие с ней за год. Она весело смирялась с этим осмотром, потому что росла под пристальным взглядом Маги. Кого еще из девочек-подростков каждый день разглядывает женщина, владеющая самым известным модельным агентством в мире, а в летние месяцы каждая минута принадлежит отцу, который видит абсолютно все?

– Тушь для ресниц, – нейтральным тоном констатировал Мистраль.

– Я думала, ты не заметишь.

– Полагаю, это неотделимо от хереса перед вторым завтраком?

– Именно так. Магали сказала, что в шестнадцать лет я могу пользоваться тушью, если буду это делать правильно. Она сама научила меня. Тебе нравится?

– Не слишком, но, с другой стороны, раз ты выглядишь вполне приемлемо, с чего бы мне жаловаться? И потом, это мне ничего не будет стоить. Я пережил четыре года мини-юбок, которые становились все короче, эру сапог выше колена. Я не дрогнул, когда ты сделала себе симметричную стрижку – у Видала Сэссуна, кажется? Так стоит ли мне переживать из-за черной краски на твоих ресницах, которая непременно к вечеру слезет?

– Какой у меня терпеливый, широко мыслящий, очаровательный папочка.

– Ты всегда смеялась надо мной, даже когда была еще совсем маленькой. А ты знаешь, что только тебе это позволено?

– Ты хочешь сказать, что меня единственную ты оставил в живых после этого?

– Никто и не пытался.

– А как насчет моей матери? Неужели она не видела, насколько ты комичен?

– Нет, нет… Тедди совсем не была на тебя похожа, Фов. Ни у кого нет твоей наглости.

– Это не наглость, а смелость, папа. Хотя Магали это совсем не нравится.

– А что плохого в смелости? Ты добьешься своего, только и всего.

– Магали хотелось бы, чтобы я в своей смелости оставалась больше похожей на леди. Я понемногу меняюсь к лучшему. В этом году я ни с кем ни разу не подралась, ходила на скучнейшие танцы в миленьких платьицах и вела занудные разговоры с кошмарными мальчиками…

– Неужели тебя никто не заинтересовал?

– Я бы написала тебе об этом, ты же знаешь. Нет, папа, твоя дочь находит мужской пол куда менее привлекательным, чем ей внушали.

– Но тебе ведь только шестнадцать! У тебя будет достаточно времени для этого, когда ты вырастешь.

– В шестнадцать лет я считаюсь достаточно взрослой. – Фов ответила серьезно, но Мистраль лишь покачал головой.

В шестнадцать лет девочка еще ребенок. Ему самому уже исполнилось шестьдесят девять, и шестнадцать лет казались ему такой далекой юностью, что он уже и не помнил, что чувствовал в этом возрасте. А о том, что бабушка Фов была всего лишь на год старше, когда впервые предстала перед ним обнаженной, Мистраль предпочитал не вспоминать.

О Маги он думал как можно реже. Ему хотелось, чтобы Фов принадлежала только ему, но все равно существовала эта Маги, которую девочка любила. И это была кровная связь. Его внуки станут для Маги правнуками, но кто из них обратит внимание на эту разницу? Мистралю не нравилось, что Маги употребляет слова на идиш или иврите, его раздражало ее увлечение еврейскими каникулами, о которых Фов ему писала, он сердился на Маги за то, что она забивала голову его дочери рассказами о еврейских родственниках. Какое отношение ко всему этому имеет Фов? Она же не еврейка!

И все-таки Мистраль не осмеливался критиковать Маги, потому что не хотел вызвать гнев Фов. В прошлые летние каникулы она все время распевала песню провансальского поэта:

 
О Магали,
Нежная Магали,
Красавица Магали,
Сердце мое трепещет от радости, когда я вижу тебя!
 

И Мистраль ни разу не сказал ей о том, насколько Фов действует ему на нервы.

– Что-то будет, когда Магали ее услышит! Жаль, что в песенке нет ни слова о сексуальности Магали, правда, папа?

– Наверное, ей понравится, – осторожно ответил Мистраль.

– Я учу провансальский, – с гордостью заявила Фов.

– Зачем? – удивился Мистраль.

– В Провансе пригодится. Буду совершенствовать его, беседуя со старым месье Югоном или месье Пиано. Они должны помочь мне организовать женскую команду для игры в шары.

– Что?!

– Да-да, именно так все и реагируют. Как будто я решила раздеться и станцевать на стойке бара. Конечно, Фелис не самое лучшее место для развития женского спорта, но почему нет? Самая большая проблема с участницами. Девочки с ужасом на меня смотрят, стоит мне только упомянуть об этом. В конце концов, что такого священного в обычном железном шарике?

– Фов, не пытайся изменить многовековые традиции. Разве девушки в США играют в футбол?

– Папуля, в Штатах девушки делают все.

– Не называй меня папулей, – только и смог выговорить Мистраль в ответ на ее потрясающую дерзость.

Официант положил перед ними меню. В вагоне-ресторане работали два повара, и им удавалось готовить очень приличные блюда. Фов и Мистраль заказали налима, жаркое из кролика с молодым картофелем и салатом, а на десерт сырное ассорти и мороженое, о котором Фов мечтала целый год.

– Что ты теперь пишешь? – спросила Фов. С годами Мистраль становился все более самокритичным. Он заканчивал совсем немного полотен, большинство из недописанных картин отправлялись в огонь.

– Не напоминай мне об этом! Скажи лучше, чем ты занимаешься? Ты все еще ходишь на занятия живописью?

– Конечно… Скажи, папа, настанет ли день, когда я пойму, что научилась хоть чему-нибудь по-настоящему стоящему, нужному?

– Со мной такого не случалось. Так что вряд ли и тебе выпадет такая удача. Можно всю жизнь просыпаться с вопросом: что тебе еще откроется? Что из неизвестного утром станет знакомым и понятным к вечеру? Но сколько раз я говорил тебе об этом, моя Фов! Когда же ты наконец поверишь мне?

– Я все еще думаю, что должна больше работать, – негромко ответила Фов. Только в живописи она ощущала себя неудачницей, неспособной двигаться дальше, добиться успеха из-за собственной неуверенности и досады.

Когда она была маленькой – и теперь, когда Фов оглядывалась назад, эти годы казались ей такими беззаботными и беспечными, – она не знала никаких ограничений. Фов без страха рисовала, писала красками, но с каждым годом груз от сознания, что она дочь Мистраля, становился все тяжелее. Иногда ей хотелось, чтобы у нее вообще не оказалось никакого таланта к живописи. Жизнь стала бы намного проще.

Фов ела рыбу и вспоминала свое первое лето в «Турелло». Подумав несколько дней, Мистраль разрешил ей войти к нему в мастерскую при условии, что она не станет докучать ему вопросами, пока он будет работать. Отец дал ей уголь, бумагу, несколько тюбиков с краской, пару старых кисточек, холст и устроил ее в углу комнаты.

Сначала Фов молча наблюдала за ним, но он так долго ходил по студии между двумя мазками краски на холсте, что она быстро потеряла интерес к его странным перемещениям и занялась тем, что он ей дал.

Дома в Нью-Йорке у нее были карандаши, пастель и акварельные краски, которыми она пыталась копировать картинки из любимых книжек. Но никому и в голову не приходило предложить ей поработать маслом.

Запах опьянил ее сразу же. Затем, повторяя движения отца, Фов выдавила по капле краски из каждого тюбика, расположив их полукругом на старенькой палитре, которую дал ей Мистраль. «Что дальше?» – думала Фов, стоя перед первым чистым холстом в своей жизни. Ей очень хотелось спросить отца, но она не решилась мешать ему. Книг в комнате не оказалось, и она не могла найти картинку, чтобы скопировать ее, не оказалось ни цветов в вазе, ни фруктов на подносе. Огромные картины на стенах вокруг нее показались ей слишком сложными. Фов вздохнула, окунула кисть в темно-синюю краску и принялась рисовать то, что привлекло ее внимание – мольберт отца.

Она свела рыжие бровки в одну линию, рисуя свободно и упрямо, не задумываясь о перспективе, так как не знала, что это такое. Она рисовала только то, что видела. Фов работала упорно и так тихо, что прошло больше часа, прежде чем Мистраль вспомнил о ее существовании. Девочка была так поглощена рисунком, что не заметила, как отец подошел к ней и встал сзади, пытаясь понять, на что она способна. Волосы зашевелились на затылке у Мистраля, когда он увидел работу дочери. «Она видит так, как видят художники», – подумал он. Мистраль ничего не сказал девочке, но на следующий день принес в студию пучок травы в вазе, а позже дал ей яблоко.

– Смотри, смотри, Фов… Малышка, ты должна научиться видеть. Вот это яблоко. Оно кажется совсем круглым, но если присмотреться, то ты увидишь, что оно немного неровное, чуть выше с одной стороны, и совсем не круглое… А почему оно не катается, как шар, это яблоко? Потому что внизу оно почти плоское… Маленькая моя девочка, ты видишь эту царапину на его кожице? А какого цвета эта царапина? Фов, смотри! Она почти белая. А ты видишь этот оттенок желтого на красном? Ты заметила, где желтый становится ярче? Ты понимаешь, что все эти краски могут оказаться на твоем холсте, Фов?

И Мистраль наконец сделал то, о чем мечтал с первого дня. Этот момент ни один из них никогда не сможет забыть. Его рука легла поверх руки Фов и направила ее, чтобы кисть двигалась в нужном направлении, передавая свою силу ее хрупким пальчикам. Фов расслабила руку, только крепко держала кисть, и позволила своей руке слиться с рукой отца, прочувствовала каждой клеточкой ее движения. Она видела и чувствовала, как ее кисть наносила один мазок за другим, впитывая знания умом и телом.

Его рука учила ее руку. Пусть каждый художник неповторим, но Мистраль верил в то, что в живописи существует особый язык, которому можно научить. И его грамматике он учил в тот день Фов.

В то лето, когда восьмилетняя Фов впервые появилась в «Турелло», Мистраль после двадцатилетнего отсутствия снова начал бывать в кафе в Фелисе. Каждый день перед ужином Мистраль приводил туда девочку только ради того, чтобы заказать «прохладительное для моей дочери Фов». Мрачные мужчины неохотно, с подозрением, но все же сдались перед обаянием рыжеволосой забавной девчушки, и Мистраль снова стал заказывать выпивку для всех.

Мистраль никогда не брал с собой Надин. Если бы ему даже пришло это в голову, Кейт ни за что бы не отпустила дочь. Когда Мистраль вернулся после своих странствий по свету в 1956 году, он узнал, что Надин с восьми лет учится в школе в Англии, и ни разу не пожалел об этом.

Надин была еще совсем юной, но она уже привыкла считать Фелис некой старомодной причудой, вмешавшейся в ее сложную жизнь. Хотя его существование и придавало вес мадемуазель Надин Мистраль. Кейт позволила дочери относиться к «Турелло» как к не слишком удачно выбранному месту для проживания, капризу ее знаменитого, но эксцентричного – в рамках приличий, разумеется, – отца.

Когда Надин стала старше, она обнаружила, что ферма отлично вписывается в ее систему ценностей. «Турелло» было хорошо известно в мире, и стоило ей упомянуть поместье в разговоре с друзьями, как к ней начинали относиться, словно к наследной принцессе. Именно в «Турелло» Надин привозила ненадолго своих «особых» друзей, чтобы потом умчаться на более модные и шумные курорты.

Надин, утонченная Надин, с холодными зелеными глазами, прямыми белокурыми волосами до плеч и хитрой усмешечкой на пухлых розовых губах была крайне непопулярна в Фелисе.

К жене Мистраля местные кумушки относились тоже не слишком благосклонно. Когда приехала Фов, пересуды вспыхнули с новой силой, и в потоке сплетен, наводнивших Фелис, нашлось место и для смакования подробностей семейной жизни Мистраля, занимавших жителей Фелиса и его окрестностей не один год. Кейт Мистраль отправлялась за покупками в Апт или в Авиньон, игнорируя лавочки в Фелисе, чего ей не могли простить все соседи. Ее поведение лишь подливало масла в огонь всеобщей недоброжелательности. Кейт редко останавливалась даже на местной заправке. Но чего еще ждать от женщины, которая считает себя лучше своих соседей?

После войны Мистраль и Кейт отгородились от жизни соседей, но это не заставило сплетников замолчать.

Отчуждение усугубилось еще и после того, как Марта Полиссон не утерпела и рассказала кое-что о жизни в «Турелло» своей двоюродной сестре, владевшей магазином в Фелисе. Очень скоро все женщины в городке знали, сколько мадам Мистраль тратит на шампанское для своих гостей, сколько килограммов паштета из гусиной печени и копченого лосося доставляют из магазина деликатесов в Авиньоне, сколько служанок нанимают дополнительно в летний сезон.

Чего же еще от нее ждать, рассуждали жительницы Фелиса, если эта женщина, едва купив ферму, приказала устроить пять ванных комнат с горячей водой? И это в те времена, когда на самых богатых фермах по соседству не было даже водопровода. Какое безумие! Неужели Мистрали думают, что налоговый инспектор пройдет мимо такой роскоши?

Если бы жители Фелиса узнали, что в 1960 году на аукционе в Нью-Йорке за раннюю картину Мистраля заплатили миллион долларов, это никак не повлияло бы на их мнения. Они и без того с трудом верили в рассказы о том, как отделали спальню к приезду Фов. И всего за шесть недель!

Каменщик, которого наняли для реставрации круглой комнаты на самом верхнем этаже башни, с удовольствием болтал об увиденном, заставив своих слушателей затаить дыхание.

– Уверяю вас, стены обтянуты тканью, от пола до потолка. И ее собрали глубокими складками. На это ушли сотни метров. Рисунок какой? Белые и голубые цветы. Экономка сказала мне, что материал доставили с фабрики месье Демари из Тараскона. – Он замолчал, чтобы убедиться, что никто не пропустил ни одного слова. – А кровать, – продолжал он, довольный тишиной в кафе, – стоит под балдахином из такой же ткани. Изголовье все резное, как для принцессы. На полу, конечно, плитки, но там положили белый ковер. Марта Полиссон говорила, что испанский. А еще есть белая клетка для птиц, и в ней сидят попугаи-неразлучники. Да, я своими глазами их видел. А вы слышали, что стены ванной комнаты тоже обтянуты тканью!

Именно эта деталь заставила домохозяек Фелиса усомниться в правдивости его рассказа. Даже мадам Мистраль не так глупа, чтобы устроить подобное!

Они были правы. Это не Кейт, а сам Мистраль придумал все это. Он торопил рабочих, он решил отделать для девочки романтическую башню, зная, что Фов придет в восторг.

Когда Фов приехала в «Турелло» тем летом, она немедленно влюбилась в свою комнату, как только переступила ее порог. Но потом она провела там не один печальный час, размышляя о том, почему ее так ненавидят Надин и Кейт. Неужели только из-за того, что она незаконнорожденная, Кейт смотрела на нее с враждебностью? Кейт была слишком умна и осторожна, чтобы не понимать, что любая гадость, сказанная маленькой девочке, обойдется ей очень и очень дорого. Она была достаточно предусмотрительна, чтобы вести себя как ласковая и щедрая хозяйка, хотя ее ненависть сквозила в каждом слове, когда она заставляла Фов съесть «ну еще ложечку домашнего абрикосового джема», в каждом жесте, когда она наливала ей стакан молока, и даже в ее улыбке, когда она говорила, что Фов следует купить велосипед, чтобы она могла съездить в деревню «поразвлечься».

В конце концов Фов смирилась. Если Кейт и Надин так ее ненавидят, она не станет обращать на них внимания и будет заниматься своими делами. Она найдет детей своего возраста в Фелисе и подружится с ними.

Фов и представить себе не могла, с каким подозрением и недоброжелательностью отнесутся к ней дети Фелиса. Для них она была высокой, странно одетой американкой из замка, как они называли «Турелло», въезжающей в деревню на сверкающем новеньком велосипеде, для которой специально приготовили невероятную, волшебную комнату. У нее не было даже нормального имени, чтобы можно было отмечать именины. Фов пыталась говорить с ними на городском «северном» французском, но она делала много ошибок в грамматике и не всегда понимала ребят. Она не знала, что надо всем пожать руку, и не догадывалась, что девочки не должны вместе с мальчиками играть на игровых автоматах.

Дети завидовали ей, потому что отец приводил ее в кафе и всем показывал. Они завидовали новенькому велосипеду и новой одежде. Кто она такая, что пытается стать частью их маленькой сплоченной группы?

Но никто не мог сопротивляться Фов слишком долго, никто не мог уклониться от ее желания любить их всех. Она помогала им резать траву для кроликов, с готовностью присматривала за младшими братишками и сестренками. Фов научила их играть в бейсбол, приглашала в «Турелло» на полдники, где им подавали горячий хлеб, бриоши, шоколад и три вида домашнего джема. А потом все шли в ее комнату, валялись на роскошной кровати, нежились на белом ковре, а Фов рассказывала о своей школе в Нью-Йорке, где, судя по всему, никто вообще по-настоящему не учился, если сравнивать с тем, что от них требовали в деревенской школе. Зимой Фов писала каждому длинные письма, поэтому, когда позже она приезжала летом на каникулы, все воспринимали ее как вернувшегося старого друга.

С двумя девочками Фов подружилась особенно: с темноволосой хорошенькой Софи Борель, чьи румяные щеки напоминали яблоки, и похожей на ангела Луизой Горден, отличавшейся весьма взрывным характером. Софи, смешливая и непоседливая, была неистощимым источником информации, потому что ее отец работал почтальоном. А Луиза с первого дня защищала Фов от тех девочек, которые не желали принимать иностранку в свой маленький шовинистический мирок.

И теперь шестнадцатилетней Фов не терпелось вновь увидеть Софи и Луизу. Второй завтрак шел своим чередом, ловкие официанты изящно балансировали подносами, разнося рагу из кролика, не обращая внимания на то, что поезд, шедший на большой скорости, заметно качало из стороны в сторону.

Софи и Луиза не любили писать письма, и Фов все время боялась, что в ее отсутствие любимая ею деревня изменится. А что, если там кто-то построил супермаркет, оптовый рынок или кинопавильон?

Для нее Фелис был красив сам по себе. Фелис оставался скромной, очаровательной в своем совершенстве деревней. Там жили люди, и в нем не было ничего привлекательного для праздного туриста. В этом уголке Прованса повседневная жизнь не менялась на протяжении веков.

Фов часто задумывалась о том, насколько по-разному относятся в Нью-Йорке и в Фелисе к ее незаконному рождению. На Манхэттене недоброжелательное и завистливое внимание преследовало ее, когда она появлялась на публике с Маги, Дарси или Мелвином Алленбергом, ставшим ее проводником в мире искусства. Она часто ловила на себе любопытные взгляды, слышала, как говорившие понижали голос, оглядываясь на нее, и всюду эти глаза, как будто пустые, но тщательно отмечающие все детали ее облика. Она видела, что ее узнавали, и понимала, что один только что прошептал другому: «Смотрите, вот она, незаконная дочь Мистраля».

В такие минуты Фов, сама того не замечая, выпрямлялась в полный рост, расправляла плечи, широко открывала глаза и не мигая разглядывала тех, кто обратил на нее внимание. На ее лице появлялось гордое, высокомерное выражение, составившее бы честь и ее отцу, заставлявшее людей замолчать.

А в Фелисе к этому относились иначе. Считалось, что во всем виноваты только родители. Почему они не были достаточно осторожными? Никому не приходило в голову тыкать пальцем в незаконнорожденного ребенка. В Фелисе Фов чувствовала себя дочерью Мистраля, и ее принимали как невинный плод преступной страсти, но все-таки принимали.

Она нетерпеливо выглянула в окно поезда. Второй завтрак почти закончился, а они еще не доехали до Лиона.

– Какие новости в деревне? – спросила она у отца.

– Новости? Никаких, если не считать кучки полоумных декораторов из Парижа, которые скупают старые дома по всей долине и красят их вопреки всем традициям в зеленый, лимонно-желтый и – прости меня, господи – в лиловый цвета. Они переделывают их внутри и продают иностранцам или просто состоятельным парижанам в десять раз дороже их настоящей цены. Это просто какое-то бедствие! – прорычал Мистраль.

– И в Фелисе тоже? – В голосе Фов слышалась искренняя тревога.

– Там не больше, чем прежде. Появились еще новички, но их немного. А в Горде и Русильоне становится все хуже и хуже. Деревни потеряли свой дух, раскрашенные, словно дешевые потаскухи на свадьбе. И толпы туристов! Настоящие варвары. Литрами поглощают кока-колу, пачками скупают открытки. Мечутся туда-сюда, снова садятся в автобус и дальше, дальше… Предполагается, что за один день они должны осмотреть весь Люберон!

Мистраль кипел от гнева, а Фов подумала, что ее отец стал еще больше похож на благородного конкистадора. Она становилась старше. И научилась по-настоящему видеть его. Его осанка, гордая, немного высокомерная посадка головы не изменились. Жюльен Мистраль как всегда выглядел сильным, стройным, прямым. «Он просто изумительный, – подумала Фов, используя новое модное словечко. – У меня изумительный отец».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю