355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джон Маркс » Страна клыков и когтей » Текст книги (страница 25)
Страна клыков и когтей
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 00:04

Текст книги "Страна клыков и когтей"


Автор книги: Джон Маркс


Жанр:

   

Ужасы


сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)

Книга XV
ВСЕОБЩИЙ СБОР

46

Настало утро понедельника, и я записываю последние строчки. Не знаю почему, но я уверена, что завершит их за меня кто-то другой. Если когда-нибудь в будущем кто-то наконец изложит историю «Часа», могу лишь надеяться, что мои беспорядочные заметки дадут возможность приоткрыть завесу над истиной. Обычно мой почерк легко читается, но это самая малая из моих забот. Я хочу, чтобы мне верили, и понадобится мудрый толкователь, который сможет избежать западни показного, очевидного, приземленного. Я говорю себе, что подобный толкователь существует и что он или она спасет меня в неком неопределенном будущем, но вполне сознаю, что к моим нынешним обстоятельствам это не имеет отношения. У меня есть заботы посерьезнее.

Записки я кладу на кровать. В них все: от моего первого вечера в Румынии до настоящего момента. Если на работе мне представится возможность, я набросаю краткое приложение. Если нет, если такой шанс мне не выпадет, возможно, это сделает мой будущий спаситель.

После разговора с Остином, Джулией и Салли выбор стал очевиден. Я могу просто уйти. С первой же минуты, как я приехала в Нью-Йорк, отец хотел, чтобы я оставила этот город. Он будет только счастлив оплатить мой переезд в более привольные места. Можно будет начать все сначала, подальше от ужаса того дня, и надеяться, что Торгу – обычный гангстер, которого мое воображение превратило во вселенское зло, и дела этого гангстера меня не касаются. Однако, будь у меня такая возможность, я бы давно за нее ухватилась. К несчастью, истина кроется у меня в крови, на моей коже, в моем подсознании. Я не могу бежать от себя, разве только покончить счеты с жизнью. Мысль о самоубийстве не раз меня посещала, представлялась вполне логичным выходом, если в моем затруднительном положении возможно хотя бы что-то логичное. Я лишила бы себя жизни, вот только я знаю, что меня ждет. Это насилие станет предтечей вечной жажды крови в рядах миллиардов таких же потерянных душ. Если бы я хотела стать рабыней и служанкой Йона Торгу, то самоубийство – самый верный для этого способ. Но я скорее предпочту стать хозяйкой в его доме.

Итак, я подошла к единственной реальной альтернативе. Невзирая на пожелания Остина, я должна пойти на собрание. Плевать мне на судьбу Боба Роджерса. Ему уже лет десять как пора на пенсию. Пока я не пропала, он едва знал о моем существовании. Но собрание не имеет к нему отношения. Его истинное назначение, цель, которая будет достигнута ненамеренно – облегчить бойню. Я видела глаза Торгу. Он твердо решил перерезать Остину горло. Он почти чувствовал вкус влаги жизни на языке. Но я сорвала его планы, и теперь он собирается пожрать всех и вся. Он затаился где-то на нашем этаже в ожидании, когда соберутся сотрудники, согнанные, как быки в загоны скотобойни. А за ним, вокруг него собираются кровопийцы, ждущие, когда их услышат. Он придет. И будет действовать.

Надо торопиться.

Джулия и Салли вошли в здание, открыв двери собственным ключом. Еще до рассвета, до прихода Миггисона, они поднялись на двадцатый этаж и с облегчением увидели, что правильно рассчитали время: Менард покинул свой пост, чтобы открыть двери кабинетов. Проскользнув мимо его стола, они направились к монтажным. Стоило им достичь Лапательного проулка, на Джулию накатил необъяснимый страх, и она порадовалась, что Салли прихватила с собой «Энфилд». Как выяснилось, после истории с просмотром материала о гуру здорового образа жизни Салли без нее на работу не приходила.

Когда они проходили мимо фильмохранилища, куда складывали недавно отснятые кассеты, Джулия тревожно глянула на его дверь. После нападения Ремшнейдера они перепрятали взрывчатку на верхнюю полку в дальнем углу хранилища, куда скорее всего никто не заглянет. Другого выбора не было. Джулия не хотела рисковать, снова вынося «Си-4» из здания. Ей не хотелось рисковать, снова пронося взрывчатку мимо Менарда. Фильмохранилище было лучшим из небезопасных тайников, но имело значительные неудобства, главным из которых был Чарли Миггисон. Помещение не откроется, пока Миггисон не придет на работу. Единственный ключ находился у него. Они пошли в монтажную Джулии.

У двери Салли с сожалением помедлила.

– Жаль, что так вышло с Подлизой, – сказала она. – Благодаря ему я получила «Эмми». Он был монтажером. Очень хорошим. Но я бы сказала, он перешел черту.

– Ты так думаешь?

Джулия взялась за ручку двери. Женщины пристально смотрели друг на друга. Салли подняла острие штыка.

– Ты говорила, что хочешь посмотреть на мое оружие, – сказала она. – Как оно тебе?

– На чертову пятерку, – отозвалась Джулия. – Жаль только, что мы не спровадили Подлизу в мусоросжигатель. Для верности.

Салли передернуло от омерзения. Не стоило говорить гадости, и Джулия тут же пожалела о вырвавшихся словах, которые ее саму наполнили отвращением. Она все-таки мать. Она все-таки сочувствовала бедным и бездомным. Но голос у нее в голове хихикал, радуясь грядущей бойне.

Повернув ключ, Джулия открыла дверь монтажной. Труп исчез. Она захлопнула дверь, потом снова дернула ее на себя. Кто-то забрал труп? Или он сам собой ушел? Неужели Ремшнейдер жив? И если да, то где он? В напряженной тишине вопросы трещали электрическими разрядами. Ни одна не произнесла ни слова. Переглянувшись, они посмотрели на закрытые двери в обоих концах коридора. Где остальные монтажеры? Салли пошла первой, и они осторожно прокрались назад к фильмохранилищу и, став как на страже у его дверей, болтали о пустяках в ожидании. Прислонившись к стене, Салли сняла «Энфилд» с предохранителя.

Материализовался вечно недовольный Миггисон. Он выдернул из-за обшлага связку ключей и с интересом уставился на женщин. Склонил голову, чтобы, заглянув за спину Салли, получше рассмотреть винтовку.

– Доброе утро, дамы, – с бодрой злобой бросил он. Дверь в фильмохранилище распахнулась, и Миггисон пошел своим путем, бросив напоследок еще один взгляд на оружие и театрально вздохнув: – Я ничего не видел.

Джулия нашла коробку и пересчитала бруски пластида. Все были на месте, никто их не тронул. У нее оставался еще час или около того, пока коридоры не начнут заполняться, пока дети Боба Роджерса не соберутся узнать новости. Салли стояла на страже на перекрестке Лапательного проулка и монтажного отдела. Стоя в тени, она увидела бы малейшее шевеление в коридорах. Джулия изложила ей план нападения, и у Салли не нашлось возражений. Она достаточно видела и слышала. Винтовку она прятала под кашемировой шалью. Присев на корточки в Лапательном проулке, Джулия взялась за работу.

Работала она по памяти и прочитанному руководству. Один брусок взрывчатки она размяла, пока он не стал тонким как веревка, потом размяла второй и прикрепила к первому, чтобы получилась единая длинная петля. Двух брусков для ее плана не хватило бы. Размяв третий, добавила и его, а петлю накинула на два ящика. Три бруска уж точно наделают шуму. Никто не пострадает. Все будут на собрании в другом конце офиса. Сама она встанет на страже в начале анфилады смежных кабинетов. Если кто-нибудь объявится, она подождет, пока сотрудник не уйдет. И лишь потом, когда начнется собрание и все будет чисто, она запалит шнур.

Закончив со взрывчатым лассо, она повернулась к Салли:

– Теперь иди. Винтовку возьми с собой. Расскажи им. Если захочет говорить Остин, поддержи его. Со мной все будет в порядке.

– Уверена?

– Иди.

– Тебе ничего не грозит?

– То же, что и тебе.

Салли ушла, все еще пряча винтовку под шалью. Джулия этому была только рада. Одиночество даст ей сосредоточиться. Главное ничего не забыть. Когда-то она была абсолютно сосредоточена, но это было до детей, работы и вообще жизни. Сейчас она то и дело напоминала себе, что надо обращать внимание на каждую мелочь. Вот запальные шнуры, вот спички, вот коробка с остатками взрывчатки. Вот сумочка. Не так уж и много следует помнить. Посмотрит, как рванет, и пойдет домой. Назовем это прощальной речью при увольнении.

Остатки пластида можно отдать нью-йоркской полиции, чтобы предотвратить панику по поводу дальнейших взрывов. Если понадобится, она сама это сделает и во всем сознается.

Эта мысль заставила ее замереть. О таком исходе она не думала. Если полиция задержит ее, даже ненадолго, пока все не прояснится, на нее повесят ярлык террористки. Всплывет ее послужной список. Ее отправят в тюрьму. Она силилась подавить приступ паники. Ее мальчики не смогут ее понять. Они отрекутся от нее. Ее муж, старый радикал, придет в ужас. «Но мы же отвергли насилие!» – взревет он. И все равно ей надо это сделать. Угроза программе не оставила ей выбора. Она повторяла слова как заклинание: «угроза программе, угроза программе». Это была ложь. Ей хотелось кого-нибудь убить. И это ощущение пересиливало все остальное.

И с Салли Бенчборн творилось то же самое. Ремшнейдер разжег их аппетит. Пора забрать еще чью-нибудь гребаную жизнь. Натягивая резиновые перчатки, Джулия оглянулась через плечо. Ей казалось, за ней наблюдают, но никак не могла определить, что послужило причиной этой тревоги. Никаких камер видеонаблюдения поблизости не было, ни одной живой души рядом. Возможно, тут есть еще какой-нибудь зомбированный монтажер. Возможно, Ремшнейдер оправился от своей раны, хотя это представлялось маловероятным. Она снова глянула на часы. Собрание начнется через два часа. Закрепив запальный шнур на одном конце взрывчатой петли, она провела его за ящиками вдоль стены. Нельзя оставлять пластид без присмотра. Слишком рискованно. Что, если кто-то пройдет мимо и случайно его увидит? На этаже достаточно людей, умеющих распознать взрывчатку, и что она им скажет? Придется посидеть тут, и пусть все идет своим чередом. «Точно часовой на сторожевой башне», – подумала она.

25 МАЯ

Словно положение и без того недостаточно осложнилось, кто появился в восемь утра, раньше всех остальных? Боб Роджерс, конечно.

Только я начал мирно прихлебывать кофе и читать «Таймс», как он ворвался ко мне в кабинет. Садиться он не стал. Просто завис у двери, держа руки в карманах и покачиваясь на каблуках, ждал, когда я подниму глаза от газеты. Мне не хотелось оказывать ему такое одолжение. Он ничего не сказал про мои костыли и бинты. Не желал знать.

– Можем мы поговорить откровенно? – спросил он. – Обо всем?

Я свернул газету. Он казался далеко не таким подавленным, как следовало бы ожидать в подобных обстоятельствах. Одет он был в светло-голубую, расстегнутую у ворота рубашку, поверх нее легкий летний пиджак. Он улыбался. Помню, как во время других, более успешных битв с корпорацией он неделями дулся, а потому я ожидал от него приступа глубочайшей меланхолии в часы перед его принудительной отставкой. Он же, напротив, ликовал.

– Как давно мы знакомы, Остин?

Сколько еще разговоров так начиналось… И какие долгие это были разговоры.

– Нам незачем это делать, Боб. Что есть, то есть.

Он погрозил мне пальцем.

– Нет, в том-то все и дело. Все не так, как кажется.

– А как? Я не слишком стар для этой работы. И ты тоже. Это вымысел, который распространяют те, кто хочет занять наше место. Но мы оба знаем правду. Как только нас тут не будет, программа умрет.

Тут он был прав, и я с ним согласился:

– Согласен. Умрет.

– Разве тебе не грустно смотреть, как все рушится?

– А что толку с моей грусти, Боб? Моя печаль – моя забота.

– Понимаю. И уважаю тебя, восхищаюсь тобой. Из всех сотрудников программы тебе я доверяю больше всего. Ты не стал бы спекулировать на своих эмоциях или предавать наш труд.

– Я никогда так не поступал.

– Да, никогда.

– Ну и?

Он обошел стол, чтобы нависнуть надо мной (раздражающая, досадная, но старинная привычка), оперся рукой в старческих пятнах о столешницу и сказал:

– Я принял крайне важное решение и хочу надеяться, что ты меня поддержишь.

Боб оставался Бобом. Никто от него ничего другого и не ожидал. Если его выбрасывают в окно, у него есть полное право быть самим собой, пока, размахивая руками, он падает в пустоту.

– Так сразу обещать не могу. А что за решение?

– Ты мог бы и догадаться, но рассказать я тебе не могу, не то будет смахивать на заговор. Я прошу у тебя карт-бланш, Остин.

– Никогда пустых чеков никому не давал. Даже не знаю, как это делается.

– Чушь собачья.

Я посмотрел на часы. Совсем скоро Боб будет стоять перед коллегами, объявляя свою новость. Уже нет времени вытаскивать из него, что он имеет в виду. Кроме того, я нуждался в его помощи. Когда наступит час, мне, вероятно, понадобится его поддержка. Я попытался заговорить на трудную для меня тему:

– Тебе когда-нибудь приходило в голову, что все это, все неприятности, какие на нас свалились, технические проблемы и так далее – что за всем этим, возможно, стоит вовсе не администрация сети? Что атаки на нас ведутся с совсем другой стороны?

– То есть?

Он ждал. На этот вопрос я не мог ответить, во всяком случае – так, чтобы не выставить себя полным идиотом.

– Нет, Остин. Я больше не позволю себя обмануть. Администрации сети очень хотелось бы, чтобы я поверил, что они ни в чем не виноваты. Очень хотелось бы, чтобы я тратил силы, гоняясь за тенью. Но я, Боб Роджерс, ничего не забываю. Я, возможно, не гений, но и не тупица. Уже год эти козлы ведут войну с нашей программой, на каждом шагу повышают ставки, проверяют, сколько я вынесу, надеются, что я умою руки. А теперь они считают, будто победили. Думают, будто я сдамся. – Глаза у него блестели. – Какой звук бывает, когда динамитная шашка взрывается у коня в заднице?

Тщетно. Он верил в свою борьбу больше, чем в программу, больше, чем в себя самого. Война с администрацией сети стала для него всем.

– Они не заставят меня уйти без борьбы. Понятно? Я планирую умереть в седле. – Он понизил голос: – Умрешь со мной?

– Чего ты хочешь, Боб?

Он положил руку мне на голову, наклонился и поцеловал меня в щеку – впервые в жизни.

– Вот как я высоко тебя ценю, Остин Тротта, – сказал он и пулей вылетел из кабинета.

Кто-то воскликнул: «Эвангелина!»

Я вошла в просмотровую, и передо мной всколыхнулось море пораженных лиц корреспондентов, продюсеров, съемочных групп и ассистентов по производству. Поднялась волна аплодисментов.

– Смотрите, какая прическа! – раздался чей-то полный энтузиазма голос.

Я с нежностью вспомнила Иэна. Устроившись в своем любимом кресле рядом с гигантским видеомонитором, я увидела, как вскакивает со своего места Скиппер Блэнт. Обычно Блэнт избегал физического контакта с коллегами, да и я его немного пугала, но сейчас он схватил меня в объятия. Собрались и остальные – и не только живые. Серое море приливными волнами заполняло просмотровую, но никто, кроме меня, его не видел.

– Какое предзнаменование! – вырвалось у Скиппера, и тем он выдал свою тревогу.

Я словно впервые его увидела. Он не был ни нахалом, ни садистом, как думала я когда-то, когда он говорил за спиной гадости про Иэна. Во всяком случае, не только им. В его покрасневших, теперь уже старческих глазах я увидела острое отвращение к самому себе. Я увидела муку, способную потягаться с ужасами Торгу.

– Вам не следовало приходить, – шепнула мне на ухо Салли Бенчборн, словно я была на восьмом месяце беременности.

Знаком я дала ей понять, что нам нужно поговорить при первой же возможности. Бог знает, что скажут мне Джулия или Остин. Я поискала их в толпе. Интересно, что могло их задержать? Мгновение приближалось. Когда Салли отошла, я увидела, что сзади ее шаль приподнимает приклад винтовки.

Подошел вечно галантный Сэм Дэмблс, хотел посочувствовать моим невзгодам, всему, что мне выпало пережить, попросил зайти в его кабинет поболтать. Мужчины и женщины «Часа» выстроились в очередь как гости на свадьбе. Они обнимали и целовали меня, и спрашивали про Роберта. Они хвалили, как хорошо я выгляжу. Всем хотелось пригласить меня на ленч.

Я снова поискала взглядом Стимсона. Губы у него были крепко сжаты, нижняя распухла. На коленях он держал лэптоп и не сводил глаз с клавиш, избегая встречаться со мной взглядом. Он не внял моему совету. Не сбежал. Я обвела глазами комнату, пересчитывая людей. Пришли почти все, за исключением монтажеров. Сколько из присутствующих здесь принадлежат Торгу? Будто прочитав мои мысли, один из продюсеров крикнул:

– Чем занят Ремшнейдер? Сегодня его кто-нибудь видел?

Вошел Боб Роджерс, и все радостно зашумели. В просмотровой стало тесно и душно. До меня донесся запах сосисок и аромат холодных креветок. Кто-то открыл шампанское. Жар дня давил на стены здания, но на двадцатом этаже было прохладно. Вентиляционные шахты пульсировали призрачными фантомами. Серые голоса гремели прибоем и звали Торгу.

Роджерс поднял руки, призывая к молчанию. Он намеревался произнести речь.

Господин, записываю сказанное дословно. Собрание начинается минута в минуту. Боб Роджерс говорит следующее:

– Вы все замечательные люди. Благодаря вам я стал тем, что я есть сегодня, и это я должен аплодировать. Аплодировать вам!

Он хлопает в ладоши, следуют аплодисменты толпы, которую я назову эклектичным лицом программы, лучшим лицом, собранием ветеранов и новичков, мужчин и женщин, черных и белых. Но за поверхностным единством кроется истинная кунсткамера разрозненных, несоизмеримых друг с другом личностей, которых за десятилетия собрал вокруг себя Роджерс, чтобы получать свою недельную программу: операторы, снимавшие Тротту и Дэмблса во Вьетнаме, монтажеры, выстраивавшие сцены уличных беспорядков в Лос-Анджелесе, женщины, взломавшие тендерные барьеры в области международного репортажа, бывшего когда-то вотчиной мужчин, наследницы и радикалы, гурманы и бабники, невротики, алкоголики и ковбои – коллекция человеческих типов во всей своей полноте, избранные на стезе телевещания, которым дали шанс колесить по всему миру в поисках значительных, странных, горячих новостей дня, которые подкупали, соблазняли и лгали и едва не умирали в стараниях преподнести Бобу Роджерсу его пир событий, его любимые картинки. Но я отклоняюсь от темы. Роджерс продолжает:

– К делу. Я принял важное решение. Я не прошу поддержать меня и не буду разочарован, если вы этого не сделаете. Я не ребенок.

Буквально слышно, как пролетает пресловутая муха. И в это мгновение полной тишины я слышу вас. Я слышу вашу песнь. Она приходит, как вы обещали. Но просмотровый зал охватывает иное напряжение.

– И вот мое решение. – Он хлопает в ладоши. – Плевать на ублюдков, я не ухожу!

Коллективный вздох изумления сменяется бешеными одобрительными криками.

– Я создал эту программу с вашей помощью. С вашей помощью тащил ее на своем горбу тридцать лет. И они не вырвут ее из моих рук, пока эти самые руки не похолодеют!

Всеобщие крики. Роджерса качают.

– Я с тобой, Боб! – кричит Сэм Дэмблс.

– Да здравствует революция! – Блэнт вскакивает со стула.

– Восстание! – восклицает Нина Варгтиммен в мини-юбке и на шпильках и смачно целует Боба в губы.

Все поют «Какой чудесный парень», и мне кажется, что новый Золотой век наступает для всех тех, кому не безразличен «Час». Я слышу пронзительную ноту славного будущего: никакого больше потакания недоразвитым, никаких больше вульгарностей, конец сюжетам о знаменитостях, снявшихся в трех приличных ролях, конец пресмыкательству перед акционерами, неназванными злодеями в нашей трагедии, перед презренными акционерами, которые только и делали, что заставляли нас позорить себя. И в это мгновение счастья я – член этой славной семьи. Прошлое стерто. Я не пробовал крови. Я плачу, господин, плачу от счастья. И вдруг замечаю тревогу в лице Роджерса. Он просит, чтобы его опустили, и манит к себе Салли Бенчборн.

– Зачем тут оружие, дорогая?

Она моего блаженства не разделяет. Она не счастлива и не хлопает в ладоши. Господи милосердный! Роджерс прав. В руках у нее винтовка с примкнутым штыком, и Салли отвечает:

– Почему бы вам не перестать нести чепуху, Боб, и не сказать, что на самом деле тут творится?

В это мгновение дверь в просмотровый зал с грохотом распахивается, раздается вопль. Двигаясь из последних сил, порог переступает с головы до ног залитый кровью Остин Тротта.

Остин доковылял до меня, кровь сочилась у него из десятков ран.

– Эвангелина, – выдохнул он.

Его глаза меня умоляли. Он рухнул на меня почти бездыханный.

Воцарилась тишина, похожая на ту, какая всегда наступает после просмотра исключительно бездарного сюжета, но много ужаснее. Обычно в этом зале подобную тишину мог бы нарушить голос Боба Роджерса: «Этому дерьму в моей программе не место», но сейчас и Роджерс потерял дар речи. В его глазах ясно читалась работа мысли. Он словно приходил к какому-то решению. Мы с Остином стояли посреди комнаты, рядом с Роджерсом. Собравшиеся зашептались.

– Скажите нам, Боб! – снова крикнула Салли. Она выступила из массы подпиравших стены и сидевших вдоль них. – Или вы не знаете?

– Не знает, – сказала я. Все взгляды обратились на меня. – Он ничего не знает.

– Выслушайте ее. – Голос Остина слабел. – Господи помилуй, времени осталось так мало!

Как только он произнес эти слова, зал словно преобразился, в нем как будто появились новые люди. По сути, так оно и было. В просмотровой две двери, ведущие в два разных коридора, и в эти двери вошла сейчас череда пепельно-серых монтажеров во главе с Ремшнейдером, который выглядел как покойник. Они протолкались к центру зала и застыли тесной группкой, не поднимая глаз от ковра. Последним в этой череде, совершенно нагой, седобородый и заговаривающийся, появился Эдвард Принц.

– Какого черта? – вырвалось у моего соседа. – Это Эд?

Салли выстрелила в воздух. С потолка посыпалась штукатурка, с дымом распространился запах пороха. Просмотровый зал захлестнула паника, каждая жилка в моем теле натянулась.

– Послушайте! – крикнула Салли. – Мы в осаде! Спросите Эвангелину! Она знает. Она единственная, кто по-настоящему знает.

Наши коллеги переводили взгляд с Салли на меня. Тротта подался вперед, лицо у него осунулось.

– Торгу где-то в коридорах, – сказал он скорее мне, чем кому-либо еще. – Прости. Мне следовало тебя послушать.

Он положил руку мне на плечо, и я испытала приступ профессиональной и личной грусти, странного горя, какого никогда не переживала раньше. Я теряла своего корреспондента.

– Салли Бенчборн права, – выкрикнул Остин надломленным, таким любимым голосом, знакомым мне с детства, как дружелюбный призрак, давным-давно выбравшийся из телевизора в родительской спальне.

Он упал мне на руки. Поразительно, на что способно подвигнуть людей изувеченное тело хорошо известного им человека. В это мгновение весы в просмотровой качнулись в мою пользу, и я впервые вдохнула воздух того, что можно назвать мужеством. Сотрудники «Часа» – чудесные, невозможные, тщеславные – притихли в понимании. Ужас надвигался уже несколько месяцев. А теперь этот предмет их скрытых страхов, источник их кошмарных снов здесь. Они его видели. Или так мне на мгновение показалось. Но они ничего не могли с собой поделать. Инстинкты в них перевесили разум. Я оставалась ассистенткой продюсера, зарабатывавшей менее шестизначной суммы в год. Они снова повернулись к Бобу, будто он был в силах им помочь.

– Остин? – Кажется, Роджерс был единственным, кто сознавал собственное невежество. – Что это… – Он умоляюще посмотрел на меня, словно я была способна оживить его корреспондента. Все остальные взирали на него. – Это то, о чем я, черт побери, думаю? Они наконец сделали то, в чем я всегда их подозревал?

Остин задыхался и не мог говорить. Я понятия не имела, что Роджерс имеет в виду. И все остальные тоже. Но Роджерс понимал. Он подошел к Остину, который дышал размеренно и, кажется, был благодарен за каждый вдох.

Боб повернулся к собравшимся. Казалось, он только что понял истину:

– Они это сделали.

– Они? – Я посмотрела на шеренгу полукоматозных монтажеров, на Эдварда Принца.

– Проклятые пиджаки!

Остин вышел из оцепенения:

– О Господи, нет, – застонал он. – Ты не понимаешь, Боб…

– Они собираются всех нас перебить.

На мгновение, думаю, кое-кто поверил. Большинство же были слишком профессиональны. Одного взгляда на своих коллег, на Принца им хватило, чтобы понять, что речь идет уже далеко не о корпоративных интригах. Умершие, с кем никто не посоветовался, знали все. Вокруг меня их число росло, границы между реальностями истончались – в точности, как предсказывал Иэн. Возможно, виновата тут была пороховая дымка от выстрела Салли. Возможно, меня подвело воображение. Но за спинами подданных Боба Роджерса четыре стены смотровой потускнели, растворяясь в сером тумане. Пространства за этими стенами терялись в бесконечности. Казалось, мы стоим на краю поля битвы, где собрались целые народы. Я увидела Клементину Спенс. Она стояла на укреплении, одна тень из миллионов, молекула в облаке, но различимая для меня. Гремели и грохотали голоса. Поднималась память рода человеческого. Мертвые пели. С вызовом и мольбой они поднимали руки, будто вздымали копья и щиты. Они пришли за Торгу, за мной, за всеми нами. Они были голодны. Они горевали. Я тоже ощутила голод. Я тоже ощутила горе. Они же обратили ко мне бледные лица. И я увидела. Они хотели чего-то – именно от меня. Они знали, чего я жажду. Они знали про ведро и нож. И про мое тело они тоже знали, знали, что на мне отметины силы.

Никто больше их не видел. Сотрудники «Часа» смотрели на Боба Роджерса. Бадди Гомес, который вечно таскал при себе камеру, сейчас поднял ее себе на плечо.

– Гори все синим пламенем, – пробормотал он. – Моя работа снимать. Уж это я сниму.

– Идиот! – крикнула Салли Бенчборн. – Немедленно опусти ее и не включай, пока мы во всем не разберемся, не то я тебя проткну.

– Только попробуй, сука!

Закинув полу шали на плечо, Салли надвинулась на оператора.

– Только дай мне повод, недоумок!

Между ними бросился Стимсон Биверс. Салли взвела курок. Стим улыбался.

– Да очнитесь вы оба! Разуйте глаза! – Его голос звенел лихорадочным пылом проповедника. Никто здесь не видел его столь оживленным. – Вы все вот-вот умрете, и ничего тут не поделаешь.

– И ты в этом замешан, крысеныш? – Салли ткнула его штыком.

– Вы не понимаете. Это прекрасно. Это знание. Это мудрость. Вас сейчас предадут суду. Я тоже боялся. Я сомневался. Но я одумался. А теперь он тут. – Стим помедлил, подняв руку, указывая на одну из дверей в просмотровую. – И это будет замечательно!

На пороге возник Торгу. Разъяренный и бесноватый, он вылетел из темноты: голова раздута и нож звякает в ведре как топор. Он ступил среди нас, и стены дрогнули. Боб Роджерс видел только одного врага, демона из геенны вещательного центра на Гудзон-стрит. Его губы искривились в рыке. Он ткнул в Торгу пальцем.

– Администрация! – вскричал он.

Стим рассмеялся. Салли Бенчборн опустила штык. Остальные сгрудились у нее за спиной. Под весом Остина я рухнула на колени. Орды умерших выпевали приближающийся триумф. Все еще забавляясь, Стимсон Биверс встал перед штыком Салли Бенчборн. Он что, собирался защищать Торгу? Продюсер вонзила штык ему в живот. На мгновение все потрясенно застыли. Салли выпустила оружие, и пораженный Стим попятился. С невозмутимым величием к нему подошел Торгу, великий и милосердный король умерших. Звякнуло ведро. Рука короля взметнулась над головой, опустился клинок, который пришелся между плечом и шеей Стима и снес его лысеющую голову, а Торгу метнул ее в орды жаждущих крови. Отбросив нож, Торгу взял тело Стима за плечи и прижался ртом к ране. Мертвые зашевелились, их песня вырвалась мощным хором кафедрального собора. Монтажеры подняли головы и увидели своих коллег. Эдвард Принц гадко хихикнул.

Веки лежащего на моих руках Остина дрогнули и поднялись.

– Сделай это, – шепнул он мне.

– Не могу.

– Яви себя.

Торгу услышал нас. Он дал телу Стимсона упасть – гадкое последнее нарушение уз господина и раба. С подбородка его сбегал человеческий сок. Он увидел меня, и его глаза округлились в невыразимой ярости. Он знал мою тайну. Он знал, что умершие полюбили меня, что они обратились против него. Вокруг нас живые ощущали зловещую силу и поддавались ей, один за другим падая на колени. Я видела, как погибшие в Гражданской войне с изысканной жадностью пожирают разум Салли Бенчборн, ее кашемировая шаль трепетала флагом окруженной армии. Она упала на штык «Энфилда». Сэм Дэмблс принял участие в собственном линчевании. Его ноги дрожали на конце веревки, руки затягивали удавку. Нина Варгтиммен жгла ведьм и вопила, объятая пламенем, на главной улице Салема. Скиппер Блэнт сидел на полу, холодный и спокойный как Будда, и вырывал себе ногти – без единого крика. Остальные тоже гибли – каждый в своих собственных миазмах смерти.

Торгу больше не было до них дела. Он приблизился ко мне в отчаянии, его воля слабела. Он не отдавал приказов, а, напротив, искал что-то во мне. Он говорил. Без слов меж нами раскрывалась истина. Эти люди, мои коллеги были не для него. Они – дары. Он приносит их мне. Я кивнула. Он кивнул. И от нашего безмолвного разговора по армиям мертвецов пронеслась волна удовольствия. Торгу хотел передать мне свою ношу. Но по собственной воле сделать этого не мог. Ее надо у него забрать.

Опустив Остина на пол, я встала. Торгу взял мою руку. Между нами возникла истинная и чистейшая связь. Стены грохотали, пол вздымался, прилив силы ударил меня, сбив с ног.

Джулия Барнс запалила восьмой за утро шнур. Она смотрела, как он вспыхнул и с шипением погас. Племянник Флеркиса всучил ей сущую дрянь. А если запальные шнуры ни на что не годятся, то и взрывчатка скорее всего тоже. Как же ее облапошили! В прошлом она никогда бы такой ошибки не совершила. Вернувшись к ящику, она ткнула пальцем в лассо «Си-4». Приготовила последние два запала. Почему бы и нет? Никто не обвинит ее в том, что она все бросила. А вот после она именно это и сделает. Все бросит, подаст заявление об уходе. И почему ей понадобилось столько времени, чтобы додуматься? Она раз и навсегда уйдет из программы. Десять лет проработала она в этом месте и чем занята теперь? Поджигает запальные шнуры. Работа ей обрыдла. «Час» встретил своего Творца. Три с половиной десятилетия… никто так долго в мире телевещания не держался. Теперь все кончено.

Она прикрепила запалы к «Си-4», протянула их по ковру к месту, которое выбрала себе в кабинетах через коридор. Результат ее больше не волновал. Она уже думала о том, как будет покупать стейки для сыновей. Сволочные фитили никак не разгорались. Она потыкала в бок коробка, достала две спички, чиркнула ими о коробок и поднесла к шнурам. Оба вспыхнули, один тут же погас. Второй зашипел, в коридор побежала искра. И как вам это? С удивленной гордостью она смотрела, как искорки покидают ее комнату, убегают за дверь – в сторону ящиков. Среди ящиков что-то зашевелилось. О Господи, там кто-то есть!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю