Текст книги "Введение в теоретическую лингвистику"

Теперь в качестве примера языка «флектирующего» типа возьмем латынь. Вообще говоря, латинские слова не могут быть расчленены на морфы; вернее, их можно разбить на морфы только за счет произвольных, непоследовательных решений и неоправданного увеличения числа алломорфов. Возьмем, например, слова domus ('дом' – именительный падеж единственного числа), domī ('до́ма' – родительный падеж единственного числа), domum (винительный падеж единственного числа), domō  ('из дома' – аблатив, единственное число), domī ('дома́' – именительный падеж множественного числа), domōrum (родительный падеж множественного числа), domōs (винительный падеж множественного числа), domīs (аблатив множественного числа). Может показаться естественным разложение этих форм на dom, с одной стороны, и us, ī, um, ō, ōrum, ōs, īs – с другой; именно это и делают некоторые грамматисты. Но сопоставим с приведенным рядом еще один ряд слов весьма обычного типа: puella ('девочка' – именительный падеж, единственное число), puellae (родительный падеж, единственное число), puellam (винительный падеж, единственное число), puellā  (аблатив, единственное число), puellae (именительный падеж, множественное число), puellārum (родительный падеж, множественное число), puellās (винительный падеж, множественное число), puellīs (аблатив, множественное число). Какому принципу сегментации мы должны здесь следовать? Если мы будем стремиться к выделению максимально единообразных «окончаний» для этих двух типов, мы должны будем, без сомнения, расчленить эти формы на puell и а, ае, am, ā, ārum, ās, īs (в результате общим для обоих типов существительных будет только морф īs). Однако данный способ сегментации форм puella, puellae и т. д. определенно оставляет место для некоторых сомнений: поскольку а или ā обнаруживается во всех формах второго типа, кроме puellīs, и никогда не обнаруживается в первом ряде форм (domus и т. д.), нам, возможно, следовало бы выделить два алломорфа: puell (который сочетается только с īs) и puella (который сочетается с «нулем» в именительном падеже единственного числа и с е, m, a, arum, as; NB: долгий гласный а теперь распадается на последовательность двух отдельных кратких а). Это решение само по себе достаточно привлекательно. Подобным образом мы могли бы выделить два алломорфа для первого типа – dom и domo (с третьим «псевдоалломорфом» domu, описываемым как вариант domo, который встречается перед согласными) – и таким образом идентифицировать в качестве общих для обоих типов морф винительного падежа единственного числа (m) и морфы винительного и родительного падежей -множественного числа (удлинение гласного +s и удлинение гласного +rum). Однако мы все же должны остаться с некоторым количеством алломорфов для окончаний этих двух типов существительных: «нуль» и s (или us или же os) для именительного падежа единственного числа и т. д. И, как знает всякий, кто хотя бы немного знаком с латинским языком, мы должны еще учесть другие три регулярных типа образования (традиционно называемые «склонениями»), не говоря уже о многочисленных нерегулярных существительных. То, что может казаться целесообразной процедурой при сравнении только двух типов, предстает в ином свете, когда в картину введены эти прочие типы. Нет сомнения, что слабая степень членимости на морфы, характерная для латинских (и греческих) слов, объясняет тот факт, что классические грамматики описывали их образование совершенно другим способом. Традиционный способ рассмотрения образования слов в латинском (и греческом) языке состоял в подразделении их на типы («склонения» для существительных и прилагательных, «спряжения» для глаголов) и в установлении для каждого типа таблицы, или «парадигмы», дающей все формы для одного выбранного члена данного типа. Читателю, который пользовался грамматикой, оставалось, таким образом, построить формы для других членов данного типа путем обращения к соответствующей «парадигме» (термин «парадигма» происходит от греческого слова, означающего «образец» или «пример»). Другими словами, классические грамматики устанавливали не правила, а только «модели» образования форм. Некоторые из более поздних грамматик латинского (а также греческого) языка сохранили традиционные «парадигмы», но пытались совместить традиционный метод описания «флексии» с членением слов на «основы» и «окончания». Делая это, они были нередко подвержены влиянию исторических соображений. Согласно гипотезам филологов-компаративистов XIX столетия и их последователей, латинская (и греческая) «флексия» может быть в значительной части удовлетворительно объяснена слиянием некогда выделимых морфов. При синхронном анализе языка объяснения такого рода неуместны. Мы не можем уйти от того факта, что латинские (и греческие) слова не поддаются сегментации на морфы.

Невозможность четкого и последовательного членения латинских слов на морфы иллюстрирует одну особенность, делающую язык «флектирующим» (или «фузионным»), а не «агглютинирующим». (Следует отметить, что здесь используется термин флектирующий, а не флективный. Понятие «флексия» применимо как к «фузионным», так и к «агглютинирующим» языкам; ср. § 5.4.2.) Другую, более важную особенность составляет отсутствие какого-либо соответствия между сколько-нибудь выделимыми сегментами слов и морфемами (если продолжать исходить из определения морфемы как «минимальной грамматической единицы»). Даже если бы мы расчленили domus, domī и т. д. на морф dom (или алломорфы dom, domo) и ряд «окончаний» (us (или s), ī, ōrum (или удлинение гласного +rum) и т. д.), мы бы не смогли сказать, что одна часть us (или s) выражает {единственное число}, а другая часть – {именительный падеж}; что часть ī выражает {единственное число}, а другая часть ī – {родительный падеж} и прочее. Нам пришлось бы сказать, что us (или s) выражает одновременно {единственное число} и {именительный падеж}, что ī выражает одновременно либо {единственное число} и {родительный падеж}, либо {множественное число} и {именительный падеж} и т. д. В этом отношении отличие латинского от турецкого языка разительно.

Следует отдавать себе отчет в том, что выделение трех типов языков посредством противопоставления «аналитических» «синтетическим» (противопоставления весьма относительного, как мы видели), а затем, внутри «синтетических», – противопоставления «агглютинирующих» «флектирующим», не предполагает, что любой язык окажется чистым представителем какого-либо одного «типа». Еще в меньшей степени это выделение предполагает (вопреки утверждению некоторых лингвистов XIX в.), что непременно существует некий «эволюционный» закон, определяющий развитие языков от одного «типа» к другому. Как пишет Сепир: «Лингвист, настаивающий на том, что латинский тип... вне всякого сомнения, знаменует наивысший уровень языкового развития, уподобляется тому зоологу, который стал бы видеть во всем органическом мире некий гигантский заговор для выращивания скаковой лошади или джерсейской коровы». Типологическая классификация языков на «флектирующие» или «агглютинирующие» представляет собой только один из многих способов классифицировать языки по их структуре. Турецкий язык, будучи главным образом «агглютинативным», является до какой-то степени «флектирующим»; и латинский язык знает отдельные примеры «агглютинации». При этом оба языка отчасти аналитичны. Английский язык, как мы видели, достаточно «аналитичен», имея большое число одноморфемных слов: man 'человек', book 'книга', go 'идти', tall 'высокий', good 'хороший' и т. п. Что касается «синтетических» слов в английском языке, то некоторые из них «агглютинативны» (books 'книги', taller 'выше' и т. д.); другие можно охарактеризовать как «полуагглютинативные» (или «полуфлектирующие») в том смысле, что они частично или полностью не детерминированы относительно сегментации (ср. men, mice, worse и т. д.) или же содержат сегменты, которые одновременно представляют собой более чем одну минимальную грамматическую единицу. Примером последнего типа «полуагглютинации» являются формы /z/, /s/ и /iz/ (орфографически – s и es), которые мы ранее рассматривали как алломорфы «морфемы» единственного числа настоящего времени {z}. Эти окончания (их можно свести к единственному основному «сибилянтному» окончанию) одновременно выражают как единственное число, так и «третье лицо» (ср. глаголы jump-s 'прыгает', love-s 'любит', fish-es 'ловит рыбу' и т. п.). В английском языке имеются немногие примеры полностью «флектирующих» слов (удовлетворяющих обоим упомянутым выше условиям). Одним из таких примеров является «третье лицо единственного числа глагола to be'быть'». Эту форму, is, можно было бы расчленить на i (алломорф {be}) и обычное s, но делать это не имеет смысла, поскольку в качестве алломорфа {be} i больше нигде не фигурирует.

Существует еще один тип «полуагглютинации». Один и тот же морф может быть представителем различных грамматических единиц в разных позициях в одном слове или в разных словах одного класса. В небольших масштабах это происходит во многих языках, включая турецкий и английский. Например, в английском языке один и тот же морф (или алломорфы: /s/, /z/, /iz/) выражает, как мы уже видели, «третье лицо, единственное число (настоящего времени)» в глаголах и {множественное число} в существительных. А морф er обнаруживается как в сравнительной форме прилагательных (tall-er и т. д.), так и в отглагольных «агентивных» именах (run (n)-еr 'бегун', read-er 'читатель' и т. п.). Именно этот тип «полуагглютинации» (если его можно так назвать) был описан выше как многооднозначное соответствие, при котором какой-либо один морф оказывается представителем нескольких различных морфем. Это особенно характерно для так называемых «австронезийских» языков (сунданский, тагалогский, малайский и т. п.).

Теперь должно быть ясно, что связь между морфемой и морфом не является чисто грамматической связью. Слова латинского языка можно разложить на дистрибуционные «множители» так же легко, как и турецкие слова. Различие между «флектирующими» и «агглютинирующими» (и разного рода «полуагглютинирующими») языками не является, таким образом, различием в грамматической структуре; это различие в способе представления минимальных грамматических единиц в фонологической (или орфографической) форме слова. Из нашего рассмотрения разных способов представления минимальных грамматических единиц в различных языках должно быть также ясно, что разграничивать морфему и морф нас вынуждает прежде всего тот факт, что не все языки являются «агглютинирующими» или «флектирующими», и, в частности, тот факт, что есть языки, не соответствующие «идеалу» одного из «типов» (в действительности, вероятно, вообще не существует полностью «агглютинирующих» или полностью «флектирующих» языков). Если бы все «синтетические» языки были полностью «агглютинирующими», морфема была бы минимальной грамматической единицей с постоянной фонологической формой, и мы могли бы непосредственно описывать соединение морфем в слова. С другой стороны, если бы все «синтетические» языки были полностью флектирующими, мы бы не нашли применения понятию морфа (который, по определению, есть фонологический сегмент слова, репрезентирующий морфему). Именно потому, что многие языки являются отчасти «агглютинирующими», а отчасти «флектирующими», следует делать разграничение между морфемой и морфом.

Для языков, которые являются в основном «агглютинирующими» (считается, что к «агглютинирующему» типу приближается большинство языков мира), это разграничение, без сомнения, полезно. Как мы видели, оно дает нам возможность описать в грамматике дистрибуцию грамматически эквивалентных слов одинаковым образом (boys: {boy} + {s}, oxen: {ox} + {s}, mice: {mouse} + {s}, sheep: {sheep} + {s} и т. д.), а затем при «обращении» этих слов в их фонологическую форму установить общие правила «прямых транскрипций» для регулярных, «агглютинирующих» форм и специальные, более сложные правила (типа тех, которые требуются для «флектирующих» языков) для нерегулярных, неагглютинирующих форм.

Однако языки по преимуществу флектирующие ставят нас перед проблемой, которую до сих пор при рассмотрении этого «типа» мы лишь неявно подразумевали. Мы отметили, что такие сегменты (при условии, что они выделяются в качестве сегментов), как а (или «нуль») в puella и us (или s) в domus, репрезентируют не такие минимальные грамматические единицы, как {единственное число} или {именительный падеж}, но сочетание {единственное число + именительный падеж}. По нашему определению морфемы как минимальной грамматической единицы (определению, которого придерживается в теории большинство лингвистов) именно такие элементы, как {единственное число} и {именительный падеж}, представляют собой морфемы. Тем не менее большинство лингвистов, которые касались морфемного анализа латинского языка, рассматривали а и us как алломорфы «морфемы именительного падежа единственного числа». Это и есть то несоответствие между теорией и практикой, о котором мы упомянули в начале данного раздела. Это несоответствие, без сомнения, объясняется исторически, а именно тем, что понятие морфемы было первоначально установлено для тех языков, в которых образование слов может быть описано в терминах соединения фонологически постоянных сегментов (именно в этом смысле данное понятие использовалось санскритскими грамматиками); позднее морфему стали определять как более «абстрактную» дистрибуционную единицу, и это привело к разграничению морфемы и морфа. Для латинского языка эти два понимания морфемы вступают в конфликт. Если мы определим морфему как минимальную грамматическую единицу, то тогда она не сможет одновременно быть единицей, действующей при образовании слов в латинском языке; если, с другой стороны, мы определим ее как сегментный элемент строения слова, то тогда она не будет минимальной грамматической единицей в латинском языке (и универсальным понятием лингвистической теории).

5.4. СЛОВО *