Текст книги "Убийство в Уайт Прайор (ЛП)"

Автор книги: Джон Диксон Карр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

   Морис, сидевший выпрямившись на узком стуле, ткнул тростью в пол. После чего очень мягко произнес:

   – Весьма необычно. Но вы, конечно, знаете, что это не имеет значения? Вам, конечно, известно, что свет включил Томпсон, ожидавший возвращения Джона, готовивший ему бутерброды и комнату?

   – Конечно, мне это известно, – согласился Г.М. – Мне об этом сообщил сам Томпсон. Но как могла узнать об этом Тейт? Человек, которого она ждет, опаздывает как минимум на час. В его комнате зажигается свет. Но приходит ли он, чтобы повидаться с ней, как должен был сделать сразу по возвращении? Нет. Напротив, сынок, свет продолжает гореть; сколько еще нужно ждать его прихода женщине, которая уже довольно основательно завелась?

   Я не сильно ошибусь, представляя себе, как размышляла Тейт. Она знала, что Джон не может вернуться домой и позабыть о ней, поскольку их совместное будущее зависело от новостей, которые он привезет из Лондона. Она решила, что новости, вероятно, плохие, и у Джона не хватило духу прийти и сказать ей об этом. Но что бы она ни решила, думаю, вы согласитесь, что она должна была в этом убедиться.

   Теперь, рассмотрев очевидные факты, мы вспоминаем о том, что в половине второго собака залаяла, а по лужайке пробежала таинственная женщина.

   Как я уже сказал, я сидел и думал, и меня поразило, что в сложившихся обстоятельствах, самым вероятным человеком, отправившимся в ту ночь в гости, была сама Тейт. Проблема в том, что все вы смотрели из дома в павильон, и отказывались смотреть в другую сторону. Вы отказывались делать это, даже обнаружив, что у всех женщин в доме имеется алиби. Я не прошу вас верить моим словам, пока я не приведу доказательств; но это была возможность, поразившая меня. Поскольку она оказалась необыкновенно проста. Кроме того, попасть в эту комнату она могла абсолютно незаметно. Она могла пересечь лужайку. Она могла пройти через нижнюю дверь (которая, как она знала, была не заперта, поскольку видела, как мисс Бохан открывала ее для Джона, когда все они осматривали лестницу чуть ранее той же ночью); она могла подняться сюда и встретиться с Джоном. Откуда ей было знать, – спросил Г.М., слегка повышая голос, – что Джона здесь нет?

   Никто не пошевелился и не произнес ни слова. Г.М. взъерошил волосы, нахмурился и сел в кресле поглубже; сразу после этого его глаза пробежали по неподвижно застывшей группе.

   – Это достаточно просто, не так ли? Выбросьте из головы теории людей, выстроивших их только для того, чтобы вас запутать, и подумайте над тем, каким должен был бы быть наиболее естественный ход событий. Я увидел, как Тейт, обезумевшая от волнения или ожидания, натягивает меховую шубку поверх пеньюара, – вам было просто увидеть, как это делает мисс Кэрью, – надевает пару галош и тайком направляется сюда. Но затем я спросил себя: «Ха! Она собиралась поднять переполох и поднять всех на ноги? Как насчет собаки?» А потом узнал, что собаки не только не было в конуре, когда Тейт впервые пришла в павильон, но что она вообще не знала о ее наличии. К чему ей было это знать? Когда они пошли в павильон группой, никакая собака не лаяла. Остальные вернулись; Уиллард, гость, ушел и вернулся; собака не лаяла. С чего ей было подумать, что поднимется шум, если она тихонько прокрадется к Джону?

   Итак, я увидел, как она идет и на полпути пугается до полусмерти, когда слышит позади себя громкий лай! А что подумали бы вы, услышав нечто подобное? Тем более, вам не было бы известно, что собака сидит на цепи и не может с нее сорваться, а просто услышали ее позади себя? Эта женщина, должно быть, окаменела, поскольку не знала, что ей делать. Они не знала, бежать ей вперед, или назад, или стоять на месте. Вероятно, она попробовала все три варианта. И если это не в точности соответствует тому, что сказала миссис Томпсон, я буду сильно удивлен. Итак, она сомневается. Ничего не происходит, но она не смеет возвратиться в павильон, потому что лай раздается у нее за спиной. Затем она видит, как мисс Бохан открывает маленькую дверь, выглядывает и снова закрывает. Она не знает, что это может означать, но видит убежище. Поэтому она бежит по лужайке, пока продолжается снегопад, попадает внутрь дома через дверь и поднимается по лестнице.

   Он замолчал. У Беннетта появилось ужасное подозрение, но от постарался от него избавиться. Кто-то пошевелился, поскольку именно в этот момент внизу, на лестнице, послышались чьи-то шаги.

   – Кто там внизу? – тихо спросил Джервис Уиллард.

   – Там внизу – мертвец, – ответил Г.М. – Я не должен был вам этого говорить. Вы знаете, кто это? Это Рейнджер, Карл Рейнджер. Нет, оставайтесь на своих местах! Невиновные испугались, что я заподозрю их, но я этого не сделаю. Сидите спокойно. Рейнджер был задушен сегодня в этой комнате.

   Вчера вечером Тейт поднялась по лестнице (это мое предположение). Войдя в эту комнату, она никого здесь не нашла. Она не знала, что и подумать, и предположила, что Джон, в конце концов, мог еще и не вернуться. Хорошо, как ей, в таком случае, следовало поступить? Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о ее присутствии здесь; она была слишком хитра, чтобы выставлять напоказ свои отношения с Джоном. А если ее увидят крадущейся в комнату Джона, в половине второго ночи, полураздетой, то?..

   Но то, на что я хочу обратить ваше внимание, – она не осмелилась вернуться. Вы были бы готовы вернуться, если бы думали, что собака, готовая напасть на человека, нападет на вас? Вы решились бы снова подвергнуться опасности, которой чудом избежали некоторое время тому назад, оказавшись в относительно безопасном месте? Джон, рано или поздно, должен был прийти сюда. Она кое-что предприняла. Я хочу, чтобы вы подумали, какую меру предосторожности она предприняла, прежде чем продолжить излагать свою теорию.

   – Итак, я предполагаю, что она осталась здесь, – сказал Г.М., неожиданно опустив ладонь своей большой руки на поверхность стола.

   Вы смотрели на павильон. Вы уделяли внимание свету. Свет дважды включался Томпсоном, один раз в гостиной и другой – в спальне, до двенадцати часов. Все согласны, поэтому я не стану на этом останавливаться, что она не пользовалась гостиной прошлой ночью. Вы не станете поддерживать огонь в комнате, которой не пользуетесь. Несмотря на признаки того, что она пользовалась только спальней, мы, тем не менее, знаем, что она не вернулась в нее и не легла спать. Ее убили примерно в четверть четвертого.

   Итак, что мы имеем? Два небольших огня, что доказывается небольшим количеством пепла, который вы видели сами, горевшие приблизительно одно и то же время, вы сами могли видеть, что кучки пепла одинаковые. Нас хотели заставить поверить, что в течение трех с половиной часов очень маленького огня в спальне было достаточно, чтобы такая избалованная орхидея, как Тейт, чувствовала себя вполне комфортно – и это в промерзшем павильоне, снежной декабрьской ночью, причем в соседней комнате огонь был точно таким же. Нас хотят заставить поверить, что она спокойно пила портвейн с убийцей в четверть четвертого, сидя в непринужденной обстановке, в неглиже, перед огнем, который, на самом деле, погас приблизительно за час до этого времени.

   Не требуется быть семи пядей во лбу, чтобы понять: эти огни были маленькими и погасли одновременно, потому что ее вообще не было в павильоне.

   Прежде, чем остановиться еще кое на чем, что мне удалось обнаружить в комнате, рассмотрим другой факт, который всем известен. Этот факт кричал так громко, что некто заметил его и придал ему надуманный смысл, в то время как настоящий был намного очевиднее. Я имею в виду таинственную фигуру в галерее через некоторое время после трех часов, которая испачкала руку мисс Кэрью кровью. Выдвинувший свое объяснение совершенно справедливо задался вопросом: «Почему, при наличии воды в павильоне, убийца оказался настолько глуп, чтобы вернуться в дом, прежде чем вымыть руки?»

   Затем он ищет ответ, дополняет его каким-то мифом о фигуре в галерее, и усугубляет его еще более сказочным домыслом о нападении на Тейт с охотничьим хлыстом. В то время как настоящий ответ прост: «Убийца не возвращался из павильона. Он убил Тейт здесь». Что является незамысловатой истиной. Я сказал себе: «Конечно, он направлялся мыть руки, но разве Мастерс не сказал мне, что в этой комнате воды не было, и они должны были послать за ней, когда Джон Бохан стрелял в себя здесь сегодня утром?»

   Наступила тишина. Беннетт это вспомнил. Морис наклонился вперед, его плечи сгорбились, его голос прозвучал еле слышно.

   – Благодарю вас, – сказал он, – за ваше изящное разъяснение. Но мне кажется, я начинаю понимать, к чему вы клоните. Вы обвиняете, и все время к этому возвращаетесь... Вы обвиняете в убийстве моего брата Джона?

   Он поднялся на ноги и стоял, охваченный дрожью. Г.М. наклонился вперед.

   – Нет, – пробормотал Г.М. – Не знаю. Не обязательно. Но вы начали думать, Бохан. Вы приблизились к тому, чтобы объяснить невозможную ситуацию. Говорите громче! Вы почти все разгадали. Итак, что произошло?

   Маленький человек сделал шаг вперед и облокотился о стол. Его глаза сузились. Морис сказал:

   – Джон вернулся с плохими новостями и обнаружил ее в этой комнате. Он думал, что убил Канифеста; он был в ярости и отчаянии; ему было уже все равно, что с ним случится; и когда она устроила ему скандал, он вышел из себя и убил ее.

   – Затем, – продолжал Бохан, – он начал осознавать свое положение. Никто не видел, как он убил Канифеста; он мог избежать обвинения в этом преступлении. Но если тело Марсии будет найдено в этой комнате, у него нет ни единого шанса избежать виселицы. Единственным шансом для него оставалось дождаться рассвета, унести ее тело в павильон и приготовить ложные улики, указывающие на то, что она якобы была убита там, и самому найти ее тело... Вот и все! Значит, ее убил он!

   Г.М. медленно поднялся с кресла.

   – Я уже сказал, сынок, что вы почти все разгадали, – пробурчал он, – и в последней части вы угодили в самое яблочко. Итак, мы имеем объяснение невозможной ситуации. Вы это видите?

   Теперь вы понимаете, почему нервы Джона не выдержали этим утром, почему он пришел сюда и стрелял в себя? Почему они не выдержали? Вспомните, что сказал мне Мастерс. Джон был в столовой с двумя или тремя из вас. Он подошел к окну. И что же он увидел? Говорите громче!

   На Беннетта опять нахлынули воспоминания.

   – Он увидел, – произнес Беннетт изменившимся голосом, – он увидел Поттера, измеряющего следы в снегу, потому что Рейнджер сказал...

   – Из-за объяснения Рейнджера? Угу. Он спросил Мастерса, чем занят Поттер. И тот, с видом зловещего оракула, – чего и сам не понял, – ответил: «Измеряет на снегу ваши следы». Почему это так взволновало Джона? Вовсе не из-за сложной теории Рейнджера. А потому, что Джон рано утром отнес мертвую женщину в павильон и подумал, что его заметили! Вот в чем дело. Все очень просто и не нуждается в фантастических предположениях. Снег был слишком мелким, чтобы отпечатки большого, сильного человека, несущего по нему тело в павильон, оказались глубокими. Но Рейнджер высказал одну совершенно разумную вещь. Он сказал, что если бы снег был глубже, ничего нельзя было бы узнать. Но, поскольку его было мало... Вы, кажется, начинаете понимать, почему следы отпечатались так четко, как сказал об этом Поттер?

   Г.М. оживился. Его голос эхом отдавался в комнате.

   – Разве я не говорил вам, что кто-то разбил графин и пару бокалов на каминной полке? Разбил намеренно, чтобы составилось впечатление о происходившей борьбе? Разве непонятно теперь, почему? Это должно было послужить доказательством того, что ее убили в павильоне.

   Я очень медленно и доходчиво собираюсь рассказать вам, что он сделал. Он не убивал эту женщину. Когда он пришел сюда, то нашел ее мертвой. И в процессе моего рассказа вы, вероятно, сами поймете, кто именно убил ее. Вернемся к началу.

   Итак, она выключила свет и вышла из павильона; она пришла сюда, и, как я уже говорил, побоялась возвращаться из-за собаки. Теперь, в своем рассказе, я кое-что оставлю скрытым черной пеленой; она скрывает убийцу, который находит ее здесь и бьет по голове. Убийца оставил ее здесь, может быть, вот на этой кровати, – кивнул он, – или где угодно еще. Пусть черная пелена сохранится до конца моего рассказа, а мы пока обратимся к Джону Бохану.

   Он вернулся из Лондона. Он думает, что убил Канифеста и единственное, что может его спасти, это ложное представление о времени, когда он добрался до дома. То есть, он должен доказать, что находился в доме в то время, когда Канифест в Лондоне был убит; только это может его спасти. Это просто, не правда ли? Он должен обеспечить себе алиби. Он думает только об этом, когда появляется здесь. Алиби! Алиби любой ценой! Итак, находясь в возбужденном, растрепанном состоянии, сходящий с ума, возвращается домой, приходит сюда и находит Марсию Тейт в своей комнате мертвой!

   И вы еще удивлены его утреннему поведению? Он между двумя палачами, на выбор. Если он создаст себе алиби, согласно которому не мог быть с Канифестом, потому что был здесь, – в его комнате мертвая женщина, за убийство которой придется ответить. Если он признается, что нашел ее мертвой, вернувшись домой, его могут повесить за смерть Канифеста. Как бы он ни поступил, его ожидает пеньковый галстук. Он не знает, кто убил Тейт. Он даже не знает, как она сюда попала. Зато знает, что оказался в дьявольской ловушке, и должен найти такой выход, который позволил бы ему избежать обвинения в любом из этих преступлений.

   Он мог, например, отнести ее обратно в ее комнату и обставить все так, будто ее убили там? Тогда он мог бы указать фальшивое время возвращения домой; возможно, кто-нибудь подтвердил бы его слова. Где она собиралась спать? Он вспоминает: в павильоне. Была ли она там? Ему нужно это узнать, но нет никого, кто мог бы ему об этом сказать. Кроме того, он помнит: на утро запланирована прогулка верхом.

   Теперь о том, в чем теория Рейнджера верна. Он одевается в костюм для верховой езды, так что, если она действительно ночевала в павильоне (как он полагает), у него будет хороший повод найти ее там рано утром. Он будит дворецкого, который сообщает ему, что лошадей велено подготовить к семи часам. О Господи! Возникает очень серьезное препятствие. Из дверей конюшни виден и сам павильон, и его двери. Если он промедлит до рассвета, кто-нибудь, выводящий лошадей, может увидеть, как он несет тело... С другой стороны, ему требуется всего несколько минут, чтобы положить ее в спальню, выйти к двери павильона и стоять здесь, пока его не увидит кто-то от конюшни; он может сделать вид что пришел сюда только что, войдет, обнаружит ее и – окажется вне подозрений.

   Г.М. поднял палец.

   – Теперь вы понимаете, что означают сожженные спички? Он принес ее туда и положил на пол за несколько минут до того, как на сцене неожиданно появился Беннетт; прошло совсем мало времени, следы были свежими. Начало светать, но было еще не очень хорошо видно (я спросил об этом своего племянника), а Бохану необходимо было создать видимость, что убийство произошло здесь! Теперь понятно? Он не мог включить в комнате свет. Большое окно выходит на конюшню, где уже были люди. Если бы свет вспыхнул в этой комнате за несколько минут до того, как Бохан в первый раз оказался здесь, – по его собственным словам, – это было бы что-то необъяснимое, кто-то мог увидеть и поинтересоваться, что здесь происходит.

   – Погодите, сэр! – сказал Беннетт. – На окнах были шторы – венецианские жалюзи. Разве он не мог их опустить?

   Г.М. взглянул на него и заморгал.

   – Полагаете, сынок, – прорычал он, – что они не увидели бы света? Разве мы с вами не увидели свет через щели в этих венецианских жалюзи, когда Уиллард включил его сегодня днем в гостиной? Знаете, кажется забавным, что ответы на многие вопросы были повторены на наших глазах, и это очень помогло. Перестаньте меня перебивать, хорошо? Черт возьми, я в полном порядке и получаю удовольствие от своей речи...

   Он зажигал спички, когда переворачивал мебель, разбивал бокалы, снимал с женщины шубу и убирал ее галоши в шкаф, где я их и нашел. У него не было ничего, чтобы имитировать орудие убийства, хотя он пытался сделать его из кочерги. Могу сразу сказать, что это не оно – на нем нет ни крови, ни волос. В конце концов, он бросил ее на пол. Затем он подошел к двери, увидел Локера, окликнул его, вернулся, издал ненужный крик, с самого начала вызвавший у меня подозрение. Бросившись обратно к двери, он увидел Джима Беннетта, идущего по лужайке...

   Кстати, я слышал, что у него на руках была кровь. Вам это не показалось странным, сынок, – липкая кровь, хотя женщину убили несколько часов назад? Но это не значит, что это он ее убил. Это означает, что он сильно нажал на тело, чего не стал бы делать, если бы просто осматривал его; хотя сердце остановилось, некоторое количество сгустившейся крови выступило из раны...

   Кто-то вскрикнул. Г.М. обвел всех суровым взглядом.

   – Теперь, – продолжал он, – все было готово. Парень позаботился обо всем, кроме одного. Он забыл про снегопад. Вы удивляетесь, что он был потрясен, когда Джим Беннетт указал на это обстоятельство? Как он заявил, что это ничего не значит? Вы понимаете, почему он позволил себе рассмеяться, когда Уиллард предположил, что убийство Тейт прошлой ночью последовало во время назначенного свидания? Свидания, сынки, и при этом шторы даже не были опущены! Разве это никого не поразило? Ладно. Он думал, что все устроил. Теперь он мог сказать всем, что вернулся домой раньше, чем на самом деле. Он мог сказать, что не убивал Канифеста, поскольку находился здесь в то время, когда Канифест был убит...

   Морис Бохан засмеялся; тонким, злобным смехом, заставившим его плечи дергаться, точно в конвульсиях.

   – Одну минуту, сэр Генри, – сказал он. – Но я должен обозначить место, – я считаю, что это именно так, – где ваша теория рушится. Все очень интересно! Вы заявляете об абсолютной невиновности моего брата. Вы говорите, что он проделал все это с одной конкретной целью. И эта цель состояла из двух частей: первая, которую я охотно признаю, заключалась в том, чтобы перенести тело Марсии из своей комнаты, тем самым избежав обвинения в ее убийстве. Но вторая часть – ложь о времени, когда он на самом деле вернулся домой, – полностью разрушает вашу догадку. Он не лгал о времени, когда вернулся домой. На самом деле, то, что вы сделали, – вы предложили блестящее подтверждение идеи о том, что мой брат – убийца. Он вернулся вскоре после трех. И всего через несколько минут, согласно медицинской экспертизе, Марсия была убита. Разве нет?

   – Именно так, – подтвердил Г.М. – И именно поэтому, сынок, я абсолютно уверен, что он убийства не совершал.

   – Что?! Послушайте, сэр Генри, – воскликнул Морис, внезапно приходя в ярость, – не думаю, что сейчас подходящее время говорить глупости...

   – Это вовсе не глупости. Давайте взглянем. Имеется человек, у которого есть двойная цель – доказать, что он не убивал Канифеста и Тейт. Так? Он собирается доказать первое, сообщив неверное время своего возвращения, а второе – переместив тело. Грррм. Если он действительно убил Тейт, то знает, когда она умерла – это очевидно. Тогда зачем ему, чтобы время возвращения, согласно его собственным словам, почти совпало с временем убийства женщины? То есть, он вернулся чуть-чуть раньше, чем ее убили. Это невероятно глупый способ снова навлечь на себя подозрения, тем более, что для поездки из Лондона двадцать или тридцать минут не имеют ровно никакого значения! Почему он сказал: около трех часов? Почему бы ему не назвать то время, которое обеспечило бы ему алиби относительно сразу двух жертв? Вы мне скажете: потому что Томпсон слышал, как он вошел, и не мог соврать. Чушь. Он рассказал свою историю задолго до того, как узнал то, чего невозможно было предвидеть: что Томпсон проснулся от приступа зубной боли и мог проверить его присутствие. Он рассказал эту историю сознательно, потому что... Могу я зачитать вам телеграмму? – спросил Г.М.

   – Телеграмму? Какую телеграмму?

   – От Канифеста. Я получил ее прямо перед обедом. Она очень интересная. Вот, что в ней содержится. – Г.М. достал сложенную бумагу из внутреннего кармана. – Я спросил его, в какое время вчера Джон Бохан ушел от него.

   «Я вернулся домой, – сообщает Канифест, – сразу после того, как утреннее издание отправилось в печать, ровно в два сорок пять нашел клиента, ожидающего у двери, и отвел его в свое логово. Не знаю точно, во сколько он ушел, по причине сердечного приступа, как вы понимаете, но уверен, что не ранее половины четвертого».

   Г.М. бросил листок на стол.

   – Бохан сказал: три часа, – заявил он, – потому что полагал это время самым безопасным для себя, чтобы оказаться здесь. На самом деле, он добрался сюда на час или два позже...

   – Но ведь кто-то добрался сюда! – воскликнул Уиллард. – Кто-то приехал сюда в десять минут четвертого! Кто это был?

   – Убийца, – ответил Г.М. – Ему необыкновенно повезло; ему благоволила судьба, и природа, и все на свете; он обманул нас у нас на глазах, но теперь... Вы можете арестовать его, Мастерс!

   Едва он произнес эти слова, кто-то открыл дверь, ведущую в галерею. Одновременно открылась дверь, ведущая на лестницу, и из нее показался инспектор Поттер, в то время как из другой – Мастерс. Последний произнес спокойно и убийственно формально:

   – Герберт Тиммонс Эмери, я арестовываю вас по обвинению в убийстве Марсии Тейт и Карла Рейнджера. Должен предупредить, что все...

   Длинная фигура с волосами песчаного цвета застыла только на мгновение, после чего поднырнула под руку, опускавшуюся ей на плечо. К ногам Поттера полетело кресло, фигура снова нырнула, что-то крикнула, и метнулась на лестницу. Поттер ухватил ее за пальто и выставил ногу. Он не должен был этого делать. Из темноты донесся крик, а затем грохот. Потом наступила тишина. Поттер, с бледным лицом, вышел на лестничную площадку, и все увидели, что он вглядывается в темноту.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Июнь в Уайтхолле

   Над маленькой простой табличкой с именем «Сэр Генри Мерривейл», на двери было написано крупными буквами: «Занят! Вход воспрещен! Не входить» А ниже, еще менее приветливо: «Это относится именно к вам!» Старый коридор в верхней части Уайтхолла казался заплесневелым, в нем было душно; через кривое окно на лестнице можно было видеть трепещущую листву на деревьях.

   Кэтрин взглянула на дверь и замешкалась.

   – Но ведь здесь написано... – сказала она.

   – Чепуха! – Беннетт уверенно толкнул дверь.

   Оба окна были открыты, в них едва поступал ленивый июньский воздух; в темном кабинете пахло старым деревом и бумагой, снизу доносились звуки двигающегося транспорта. Ноги Г.М. покоились на столе, рядом с телефоном. Его большая лысая голова склонилась вперед так, что очки сместились на кончик носа, глаза были закрыты.

   Беннетт постучал по внутренней поверхности двери.

   – Простите, что побеспокоил, сэр, – сказал он, перекрывая свистящий храп, – но мы подумали...

   Г.М. открыл один глаз. Казалось, он вздрогнул.

   – Уходите отсюда! Прочь! Я не желаю, чтобы меня беспокоили! Отчет об аккордеонисте я отправил вам вчера днем; и если вы хотите знать, какое отношение ключ G имеет к смерти Робретта, вам следует заглянуть туда. Я занят! Я... Кто это там?.. – Он слегка выпрямился, после чего нахмурился. – О, эти двое! Я должен был догадаться. Я должен был знать, что, когда я занят очень серьезным делом, вы осмелитесь мне помешать. Чему вы так улыбаетесь, будь я проклят? Дело очень серьезное, оно касается Дарданелл, только я забыл его суть. Это, между прочим, связано с миром во всем мире. – Он недовольно посмотрел на них. – Грррм. Вы выглядите счастливыми, и это плохо...

   – Счастливыми? – возмущенно воскликнул Беннетт. – Сэр, позвольте мне сказать вам...

   – Тс-с-с! – сказала Кэтрин. – Пожалуйста, веди себя вежливо.

   Г.М. с кислым выражением на лице переводил взгляд с одного на другого.

   – Вы освещаете этот офис почище ламп. И это доставляет мне неудобство. Что ж, полагаю, вам лучше войти. Вы ведь, кажется, собираетесь пожениться? Грррм. Дождитесь этого, и все станет на свои места. Вы сами в этом убедитесь. Грррм.

   – Вы хотите сказать, – заметил Беннетт, – что не помните о нашей свадьбе, состоявшейся месяц назад? Полагаю, вы также забыли, что вручали мне невесту? И что Кейт оставалась жить у вашей дочери после того, как старый добрый дядя Морис вышвырнул ее из дома?

   – Морис, – пробормотал Г.М. Его глаза сверкнули. – Конечно, теперь я припоминаю. Грррм. Ну, раз уж вы пришли, полагаю, вам следует присесть и выпить. Грррм. Послушайте, я, определенно, вас заинтриговал, не так ли? Бьюсь об заклад, вы думали, что старый дядя Морис был виновен в том забавном происшествии в Уайт Прайор.

   Они сели по другую сторону стола. Беннетт замялся.

   – Да, речь идет о том самом деле, – признался он. – Мы хотели бы поговорить о нем с вами... в каком-то смысле. Это... Через пару дней мы отплываем в Нью-Йорк, и хотели бы полной ясности. Мы так и не узнали никаких подробностей из-за шума и суеты после ареста Эмери. Мы знаем, что он скончался в больнице спустя два дня, после того как упал или бросился с лестницы...

   Г.М. внимательно рассматривал свою ладонь.

   – Угу. Я подозревал, что он поступит именно так. На самом деле, он вовсе не был плохим парнем, этот Эмери, вовсе нет. Я даже был склонен помочь ему спастись; я сомневался, как мне следует поступить, пока он не убил Рейнджера только потому, что Рейнджер его раскусил. Это было гадко. Это было отвратительно. Я не особенно осуждал его за убийство Тейт. Я не хотел, чтобы его за это повесили. Но когда случилась эта мерзость...

   – Как бы там ни было, сэр, всем, кажется, известно, что он убил ее той тяжелой серебристо-стальной фигуркой, располагавшейся на крышке радиатора его модного автомобиля; то есть, той, которая была там, когда я увидел его машину в первый раз. Когда он появился в Уайт Прайор на следующий день, он сменил ее на бронзового аиста. Я обратил на это внимание, но не придал этому значения. Но то, что всех озадачивает: каким образом вы обо всем догадались, почему заподозрили именно его...

   – А кроме того, – спросила Кэтрин, – зачем вы устроили этот маленький спектакль, воссоздающий картину покушения на убийство, если уже подозревали его?

   Г.М. моргнул. Перед ним сидела пара, которая, по большому счету, не должна была бы больше испытывать особого интереса к происшедшему.

   – Значит, – сказал он, – вы все еще этого не понимаете? Я устроил для него ловушку, это был единственный способ получить доказательства. Я не очень люблю говорить о вещах подобного рода. Кстати, погодите-ка. Я получил показания Эмери, сделанные им перед смертью. Они где-то здесь, в столе.

   Он нагнулся и принялся рыться в ящиках, что-то бормоча себе под нос. Затем достал стопку бумаг в синей папке и, стряхнув с нее табачный пепел, взвесил в руке.

   – Это – человеческая трагедия. Я думаю, сынок, это именно человеческая трагедия. А еще – папка номер такой-то, и бумага, содержащая множество строк, типа «я сделал это... я страдал», выглядящих так официально, что, читая их, вы вряд ли способны поверить, – человек действительно страдал. У меня таких папок целая куча. Но Эмери действительно страдал. Адски. В течение нескольких ночей я видел его лицо. Мне нравится игра и гамбиты; но я не хочу видеть никого, кому осталось три минуты до последнего пути на виселицу, особенно если причиной тому – я. Сынок, это последний и единственный аргумент против смертной казни, который ты от меня слышишь. Беда Эмери заключалась в том, что он очень сильно любил эту пустую красивую пиявку Тейт.

   Он взглянул на листы в синей папке, после чего оттолкнул ее.

   – О чем вы спрашивали? Летом я становлюсь чертовски рассеянным... Ах, да. Дело в том, что поначалу я его не подозревал, вовсе нет. Когда я прибыл в поместье, то поначалу скорее отнес бы его к тем немногим, которые ее не убивали. Видите ли, я уже знал о коробке с отравленными конфетами; я знал, что он не собирался ее убивать, посылая их. Он в самом деле не собирался ее убивать. То, что он сказал, и то, что я подумал, сбило меня с толку. Я подумал, что он нервный, легко возбудимый человек, который, если бы совершил преступление, не успокоился бы, пока в нем не признался и не получил бы заслуженное наказание. Я был в этом прав; я считал, что, так или иначе, он признается, и он это сделал. Он не хотел убивать ее (он сам сказал это, и я ему верю), даже когда ехал в Уайт Прайор той ночью, пока... Но об этом чуть позже.

   Так вот, когда я сидел и раздумывал над доказательствами, было два или три момента, которые меня беспокоили.

   Я уже говорил вам, не так ли, о своей идее, что Тейт вернулась в дом, в комнату Джона? Угу. И еще я сказал, что когда она сделала это, то предприняла некую предосторожность? Думаю, что говорил. Я просил вас подумать, какую именно. Видите ли, у меня не было этому доказательств; абсолютно никаких; но если я решил, что она поступила именно таким образом, – то есть пришла, – то должен был следовать в своем предположении до его логического завершения. Она в комнате одна, Джон еще не вернулся, но она не хочет, чтобы кто-то вошел и увидел ее здесь. Итак, как ей следовало поступить?

   – Запереть дверь изнутри. Я имею в виду, запереть дверь в галерею, – после паузы, ответила Кэтрин. – По крайней мере, если бы я оказалась на ее месте, то поступила бы именно так.

   – Да. И это меня беспокоило. Она, вероятно, не ответила бы на стук, не открыла дверь и не впустила бы никого, кто находился в галерее. И если она заперла дверь изнутри, то мы можем сразу же исключить из числа подозреваемых всех, кто мог прийти с этой стороны. Это очевидно, но я не мог этого сделать. Это заставило бы меня вернуться к предположению, что ее убил Джон, вернувшись домой, поскольку он, по всей видимости, был единственным, кто соответствовал всем обстоятельствам. Всем; но провалиться мне на этом самом месте, если я считал его виновным!

   Было несколько причин, по которым я не стал это делать, помимо той, о которой я сказал вам, излагая свою теорию прежде. Начнем с того, что мужчина, спешащий домой и полагающий, что его совесть уже отягощена убийством; строящий отчаянные планы, способные избавить его от ареста; полный ужаса от уже содеянного и трясущийся всем телом, находящийся в нервной прострации, – разве он способен на убийство Тейт?