Текст книги "Соленый клочок суши"

Автор книги: Джимми Баффетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

16. Ужин и шоу

Сидя в безупречно белом тендере, я чувствовал себя так, словно сбылась еще одна моя мечта. Команда гребла к большой шхуне. Человек на румпеле представился Роберто, вторым помощником капитана, и помог забраться в шлюпку. Капитан Хайборн примостилась рядом. Одну руку он держал на румпеле, а другую предложил ей, и она устроилась поудобнее. Роберто говорил на восхитительном островном английском, глотая гласные и пересыпая речь красочными метафорами.

Его команда заработала, словно единый отлаженный механизм. Шлюпка выполнила пару маневров и помчалась прочь от линии прибоя. Роберто отдавал указания и корректировал курс.

Как только мы очутились на глубине, сидевший на носу парнишка вытащил отполированный панцирь черепахи.

– Давай, Бенджамин, – сказал Роберто, и мальчик начал выстукивать ритм маленькой колотушкой.

Гребцы подхватили темп, и Роберто разразился чем-то вроде ритмичного туземного напева. Это был точно не испанский. И не французский, кажется. Похоже, Роберто задавал вопрос, а команда отвечала. Музыка будто сняла бремя, и шлюпка проворно заскользила по волнам.

Я откинулся назад и наслаждался поездкой. С каждым взмахом весел шхуна впереди становилась все объемнее и реальней. У меня сложилось впечатление, что скоро в моей песне появится новая строка, и «Лукреция» каким-то образом будет ее частью.

Вскоре мы уже проплывали под носом быстроходной океанской шхуны. Я увидел крупные звенья якорной цепи и массивный отполированный бушприт. Он крепился цепью и стальным тросом и, казалось, охранял вырезанную из дерева фигуру внизу. Но это была не дева с грудями, торчащими навстречу волнам. Нет, вместо этого корабль вел дельфин из тика. На дощечке под носовой оградой черными буквами готическим шрифтом было выложено имя «Лукреция».

– Сколько в ней? – спросил я.

– Сто сорок два фута от носа до кормы, – гордо ответила Клеопатра.

– Она такая большая, но на вид быстрая, – тихо сказал я.

– Ты не ошибся. Предполагалось, что она будет гонять из Новой Шотландии в Гранд-Бэнкс. Там бы ее трюмы набивали треской, и она бы шла обратно.

– Как в «Отважных капитанах»? – спросил я.

– Она – одно из судов, которые были в «Отважных капитанах».

– Не может быть! – ахнул я, подумав о том, сколько раз я, оказывается, уже видел эту шхуну, мчащуюся назад в Глостер. Мачта сломалась, и Мануэля Фиделло[71]71
  Герой фильма «Отважные Капитаны». Роль Мануэля принесла американскому актеру Спенсеру Трейси премию «Оскар».


[Закрыть] придавило обломками.

– Сынок, мне сто один год. У меня нет времени ездить тебе по ушам.

Я хотел расспросить Клеопатру о голливудском прошлом «Лукреции» и задать ей тысячу других вопросов, но шхуна своим присутствием лишила меня дара речи. Она была живым, дышащим произведением искусства. Воздуху ватерлинии полнился запахами работающего корабля, и «Лукрецию» окружало невидимое острое облако гудрона, приперченного дизельным выхлопом. Я услышал низкое гудение генератора, исходящее откуда-то из середины корпуса, а где-то внутри, казалось, играло танго. Когда шлюпка медленно поплыла вдоль длинной голубой ватерлинии, запахи машинного отделения уступили место ароматам камбуза. На борту «Лукреции» готовили что-то вкусное. Желудок заурчал, а ум, несмотря на голод, вознесся к небу по мачтам и такелажу. Я задрал голову и оглядел такелаж до самых верхушек двух одинаковых мачт. В этот момент я потерял равновесие и чуть не вывалился из шлюпки. Резким движением Роберто усадил меня на палубу. Одной рукой он орудовал веслом, не отставая от других гребцов, а другой теперь придерживал меня. Только чудом избежав беды, я вспомнил, что нахожусь в море.

Пара матросов, одетых в шорты цвета хаки и синие рубашки, разгуливали по сходням в ожидании нашего прибытия.

– Соломон, у нас будет гость к ужину, – выкрикнула Клеопатра крупному чернокожему мужчине, стоявшему на вершине лестницы.

Одно неверное движение – и многотонная шхуна разнесет наше суденышко в щепки. Чем ближе мы подплывали к трапу, тем сильнее раскачивалось судно. Но к моему удивлению, Клеопатра не суетилась, команда не цеплялась за весла да и люди на трапе были абсолютны спокойны. Как ни в чем не бывало они состыковали маленькую лодку с большой и закрепили ее.

– Молодые – вперед, – заявила Клеопатра и жестом приказала мне подниматься.

* * *

Раздался удар судового колокола. У меня все еще звенело в ушах – и тут Соломон, первый помощник капитана, гаркнул басом:

– Свистать всех наверх! – Он говорил на прекрасном багамском диалекте и казался такой же частью корабля, как мачта или перо руля. Я сразу понял: этот человек знает, что делает, и ему надо подчиняться всегда и во всем. Моряки вылезли из люков, соскользнули с такелажа и быстро выстроились в большой аккуратный овал перед штурвалом. – Тут все, кроме кока, капитан, – донес Соломон Клеопатре.

Я насчитал шестнадцать молодых черных лиц и четырех «юнг» – тех счастливых ребятишек, которым удалось осуществить свою мечту и заполучить место в команде шхуны. Как и следовало ожидать, на судне Клеопатры Хайборн треть команды составляли женщины.

– Леди и джентльмены, это наш гость мистер Марс. Он будет ужинать с нами. Он так же помешан на маяках, как и я.

Все посмотрели на меня. По ряду пронесся смешок, и команда заулыбалась. Наверное, в своих купальных трусах до колена, безрукавке и шлепанцах я действительно больше всего был похож именно на пляжного лоботряса. Но у меня сложилось впечатление, что здесь уже привыкли к довольно необычным гостям капитана.

– Наслаждайтесь закатом. Мистер Соломон, пожалуйста, назначьте вахту. Это все, – бросила Клеопатра.

Команда вернулась к работе, а я остался на месте, не зная, чем помочь.

– Кажется, ты хочешь поработать, – предположила Клеопатра.

– Я никогда не был гостем на судне. Я только работал на одном.

– Я тоже.

– Они все такие молодые, – прибавил я, наблюдая, как команда снует по палубе и такелажу.

– Дело не в этом, просто ты становишься старше, – ответила Клеопатра.

– Как можно заполучить такую работу? Боже, я бы убил, лишь бы помолодеть и работать на судне.

– Белые ребята – из морского колледжа в Мэне. Они здесь на три месяца. Остальная команда – из Даигриги, городка на юге Белиза.

– Это откуда группа «Панцирь Черепахи», верно? – спросил я.

– Откуда ковбой из Вайоминга знает о группе «Панцирь Черепахи»?

– Я видел их в Новом Орлеане.

– Все они гарифуна, – сказала Клеопатра.

– Это еще что такое?

– Не что, а кто. Я преподам вам небольшой урок истории, мистер Марс. Гарифуна происходят от карибов Желтого острова, живших в бассейне реки Ориноко в Венесуэле. Оттуда они завоевали большую часть Карибских островов и перемешались с араваками. Эта смесь дала начало островным карибам. В конце XV века они поджидали на берегу первых европейцев, готовили их и ели. Через пару сотен лет у острова Сент-Винсент потерпел крушение корабль работорговцев. Те, кому удалось избежать пуль и добраться до берега, попали в плен к индейцам. Они смешались, и получились гарифуна.

– Как они попали из Сент-Винсента в Белиз? – спросил я.

– Благодаря любезности европейских захватчиков, мистер Марс. Гарифуна изо всех сил сопротивлялись вторжению бледнолицых и держались за свои традиции. Они сражались и убивали испанцев, британцев и французов, но в конце концов и их завоевали. К этому времени они уже всех порядком достали. Их сослали на острова Гондураса. В итоге они обосновались на побережье близ гондурасской границы. В отличие от множества других исчезнувших культур, гарифуна, благодаря столь отдаленному месту обитания, смогли сохранить обычаи своего народа. Они потрясающие певцы и моряки. Они служат у меня на «Лукреции» дольше, чем ты пробыл на этой планете. Сейчас моя команда большей частью из Дангриги. Это самый большой город в тех краях. Он частично африканский, частично индейский и, разумеется, не без пиратского прошлого.

– Похоже, на это место стоит взглянуть, – сказал я.

К нам подошел Соломон и обратился к Клеопатре:

– Капитан, простите, что помешал. Если будете подыматься, то пора.

– Благодарю, мистер Пиндер, – ответила она.

– Следуйте за мной, миста Марс, – сказал Соломон Пиндер.

Я попрощался с Клеопатрой и проследовал за первым помощником капитана к трапу, ведущему в недра корабля.

– Когда-нибудь бывали на шхуне, сэр? – спросил он.

– Нет, не был, но всегда об этом мечтал, – сказал я ему.

– Если вы здесь, кому-то было угодно, чтоб мечта сбылась. Тут у нас полурубка.

Вспомните, мой мореходный опыт до этого момента ограничивался рыбацким яликом и креветочным траулером. Не в обиду будет сказано, но старенькая «Карибская душа» капитана Кирка – далеко не самый опрятный корабль в океане. А вот «Лукреция», похоже, да.

Внутри полурубки было идеально чисто. С обеих сторон прохода разместились шконки, на блестящих медных крючках в углу аккуратно висела одежда для защиты от непогоды, бинокли и прожектора. Я хотел остановиться и все рассмотреть, но Соломон, судя по всему, торопился. А значит, и я тоже. В штурманской рубке на столе среди карандашей, указок, циркулей и других инструментов лежала развернутая карта Тулума. Полки вдоль стен были до отказа забиты книгами по навигации. У противоположной стены расположился огромный радар и несколько хитроумных радиоустройств.

– Вот, пришли, – объявил Соломон. – Гостевая каюта. В шкафу разные палубные туфли, шорты и рубашки. Да, вот еще. На столе фотоаппарат. В вашем распоряжении, если хотите поснимать.

С этими словами он вышел из каюты.

Оставшись в одиночестве, я вдруг понял, что был бы счастлив навсегда поселиться в этих четырех стенах, присоединиться к команде и отправиться в кругосветное плавание. Каюта пахла полированным деревом; стены были увешаны черно-белыми снимками «Лукреции» в дюжине различных экзотических портов. В середине висел масляный портрет красивой женщины, идущей по пляжу в длинном голубом платье прошлого столетия.

Шконки были застелены синими покрывалами с вышитыми белыми якорями. Подобранные в тон наволочки усеяны звездами. Над каждой кроватью висел небольшой фонарь, а в углу даже примостился маленький камин. Я мог бы здесь жить.

Я открыл дверь шкафа, и мне в лицо пахнул свежий аромат кедра. Порывшись, я нашел одежду нужного размера, и в долю секунды превратился из пляжного лодыря в члена экипажа. Я убрал фотоаппарат в карман, натянул парусиновые туфли, достал из водонепроницаемого мешка свою счастливую раковину и положил ее на книжную полку.

– Миста Марс! – услышал я крик Соломона.

– Спасибо тебе, Джонни Красная Пыль, – прошептал я ракушке, потер ее на удачу и бросился из каюты в полурубку, а оттуда вверх по трапу, где меня ждал Соломон.

– Куда идти? – спросил я.

– Наверх, – ответил он.

– Куда наверх, мистер Соломон?

Соломон рассмеялся.

– Во-первых, миста Марс, можете отбросить этого «миста». Лестно, только я просто Соломон.

Он держал в руках толстый брезентовый ремень, а к ремню был прикреплен здоровый крюк. Соломон повел меня вниз по ступеням.

– Наденьте это, миста Марс. Капитан поведет вас наверх.

– Куда наверх? – снова спросил я.

Соломон улыбнулся и указал на верхушку мачты, где на ветру развевался длинный треугольный вымпел.

– Туда, – сказал он.

Я поблагодарил бога за свой опыт древолазания на базе «Потерянные мальчишки» – но дерево-то не двигалось! Казалось, я ни за что не поспею за древней старухой, карабкающейся вверх по выбленкам. Если верить тому, что я читал о старых шхунах, на верхушке грот-мачты нас должна была ждать марсовая площадка. Данные мне инструкции оказались просты до невозможности: держись крепко и никогда не ставь обе ноги на один линь. Если боишься высоты, не смотри вниз.

Я несколько раз останавливался, чтобы взглянуть вниз на судно, но Клеопатра немедленно приказывала мне лезть дальше.

Едва попадаешь на такелаж, судно кажется отдельным миром. Клеопатра сказала мне, что вся ее команда, даже кок и посудомойка, умеют ставить паруса, управлять судном и лазить по такелажу. Одним это нравится, другие терпеть это не могут, но в море это жизненная необходимость.

– Похоже, ты в этой паутине как дома, – крикнула мне вниз Клеопатра.

– Так оно и есть, капитан. Так оно и есть.

Только оказавшись на самой верхотуре, в безопасности «вороньего гнезда», я понял, почему мы так спешим: нижний край солнца выскользнул из-за облака, и через несколько минут оранжевый шар света начал растворяться в руинах майя на утесе.

– Будто в другом мире, правда? – сказала Клеопатра.

– Так всегда.

В ту ночь изумрудной вспышки[72]72
  Изумрудная вспышка (зеленый луч) – редкое явление, наблюдаемое в последний момент захода солнца за горизонт


[Закрыть] не было. Хотя кому она нужна, если есть такой наблюдательный пункт и можешь следить за тем, как день превращается в ночь. Судно плавно покачивалось на волнах за рифом. На востоке начали появляться первые звезды.

– Так над чем работал здесь Дестин? – спросила Клеопатра.

Я указал на Эль-Кастильо.

– Видите вон те окна на вершине башни?

– Вижу, – сказала Клеопатра.

– Майя называли их окнами в мир. Согласно теории Дестина, майя использовали некую световую систему, чтобы проводить свои корабли через прибрежные рифы. Это позволило им выйти в море и странствовать по всему миру, а не барахтаться в прибрежных водах. Кроме того, он считал, что это может доказать тот факт, что древние мореплаватели майя преодолевали куда большие расстояния, чем можно себе вообразить.

– Например, до Египта, – мечтательно протянула Клеопатра. – Остров Фарос.

– Где это? – спросил я.

– Остров Фарос располагался в устье Нила близ Александрии. Легенда гласит, что местные жрецы зажигали сигнальные огни в 600-футовой башне – их было видно с моря за тридцать миль. Пятнадцать сотен лет костер, дымящийся днем и пылающий ночью, направлял корабли со всего мира. – Она замолчала и взглянула на башню. – Может быть, даже отсюда.

– Я не слишком в этом разбираюсь, но история мне нравится.

– И мне. Ну, так и что же вы, детективы, разузнали про окна в мир? – спросила Клеопатра.

– Просто поразительно. Фонари в окнах башни образуют на поверхности воды дорожки. Яркое пятно света в том месте, где дорожки пересекаются, указывает безопасный путь. Тот, который сотворила мать-природа, а не рукотворный канал, по которому плыли вы. Фокус – в знании того, как расставить фонари. Это вроде кубика Рубика. Доктор Уокер считал, что этот секрет представлял большую ценность, а потому был известен только избранным жрецам.

– …и штурманам, с которыми они этим секретом поделились.

– Ага, – согласился я. – Больше никто не знал, свет в каких окнах проводит через канал. Неверный свет в неверном окне – и тебе крышка.

– Полагаю, теперь ты тоже владеешь этой древней информацией? – спросила Клеопатра.

– Я и Икс-Ней.

– Кто такой Икс-Ней?

– Он шаман и рыболовный гид. Мы работаем вместе. А еще он мой лучший друг.

– И ты плавал по этому каналу?

– Да. Это была наша работа: мы следовали за лучом света и проверяли глубину.

– Значит, ты можешь проплыть по этому каналу даже ночью?

– Доктор Уокер полагал, что система работала на восходе, и в расчетах задействованы положение солнца и маленький храм вон там, на северном берегу. Но мы проплыли по каналу с одним только светом. Похоже, все работает, – сказал я гордо.

Клеопатра отцепила карабин и вылезла из «вороньего гнезда» на такелаж.

– Мне бы тоже хотелось это сделать, – сказала она.

– Сделать что?

– Проплыть по каналу, – невозмутимо пояснила она. – Мы вошли через тупой, старый, размеченный, выкопанный канал, где пройдет любой одноглазый пьяный капитан креветочного траулера. Думаю, мы должны сделать это, как в старые добрые времена. Соскочить с крючка и довериться богу и опытному местному лоцману. – Она ткнула меня в грудь костлявым пальцем. – Это я о вас, мистер Марс.

Я чуть не свалился с такелажа от смеха. Я был уверен, что она шутит. Кроме того, я думал о последствиях: как знать, чем закончится попытка разбудить посреди ночи вооруженного до зубов Гектора от его текиловых снов.

– А мне бы хотелось поймать двадцатифунтовую альбулу на леску для окуня, но это невозможно.

– Разве? – возразила Клеопатра. – Что ж, поскольку ты владеешь тайной древних, Талли Марс, давай заключим небольшое пари. Ты мне утроишь световое шоу на рассвете, а я прокачу тебя на своей шхуне.

Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел сообразить, что говорю:

– Мой джип застрял в грязи в тридцати милях отсюда, и буду рад, если вы подбросите меня домой.

Несколько секунд Клеопатра молчала, а затем рассмеялась.

– А ты смелый, сынок, – сказала она. – По рукам.

– Когда вы хотите отплыть? – спросил я.

– Сначала ужин, потом шоу.

17. Танец жизни и смерти

Давайте взглянем правде в глаза: такие люди, как Клеопатра Хайборн, встречаются не каждый день. Я был так взволнован невероятной возможностью лечь спать в гостевой каюте и вернуться в Пунта-Маргариту на этой шхуне, что не мог думать о еде. Я принял душ, побрился и сменил одежду (Соломон сказал, что без этого никак, если ужинаешь с капитаном).

Пока я не спустился в столовую, я искрение полагал, что в синих бермудах и белой тенниске выгляжу элегантно. Соломон встретил меня с улыбкой. На нем были светлые брюки и… галстук, как и на мужской половине ученой парочки, которую Соломон представил мне как «других гостей». Супруги Эстрелла занимались историей инков в Коста-Рике. Они поженились совсем недавно и плыли с Клеопатрой до карибского побережья Панамы. Там они собирались сойти на берег и вернуться в Сан-Хосе.

Соломон намекнул мне, что на борту «Лукреции» за ужином никто не скучает. В стиле капитана Хайборн было всегда иметь при себе коллекцию «молодых ростков». По словам первого помощника, текущая миссия Клеопатры обеспечивала на борту непрерывный поток ученых, студентов и чудаков. Нетрудно сообразить, в какую категорию попадал я.

Я спросил экспертов по инкам, занимаются ли они серфингом, и начал рассказывать о том, какие в их стране первоклассные прибойные волны, – но они как-то странно на меня посмотрели. С таким же успехом я мог бы рассуждать о бунгало на луне.

Рядом со мной нарисовался официант с блюдом моркови. Я отпрянул, словно он подсовывал мне гадюку.

– Полезно для старого зрения, мистер Марс, – сказала Клеопатра, входя в каюту в цветастом муму.[73]73
  Просторное гавайское платье, обычно – яркой расцветки.


[Закрыть] За ухом торчал цветок гибискуса, а седые волосы были собраны в лучок на макушке. – Я слышала, что даже смертники в самых грязных и вонючих темницах всегда переодевались к ужину. Говорят, это не дает им сойти с ума и помогает оставаться людьми. Присаживайтесь, прошу вас.

Я с удивлением отметил, как сильно она сейчас отличается от того морского волка, с которым я только что лазил по такелажу. Я никак не мог поверить, что ей больше ста лет.

– Вы познакомились с другими гостями, мистер Марс? – спросила Клеопатра.

– Да.

– Садитесь рядом со мной. Нам надо многое обсудить сегодня вечером.

Я опустился на стул и под ее пристальным взглядом нервно пододвинулся к столу. Соломон уселся на другом конце и ободряюще подмигнул мне.

– Должна сказать, вы выглядите превосходно, мистер Марс.

– Спасибо, мэм, – ответил я, разворачивая большую льняную салфетку и кладя ее на колени.

В обычный вечер я в один миг бы проглотил блюдо авокадо и свежих пальмовых сердцевин, которое поставил передо мной шеф-повар, но в последние дни все встало с ног на голову. Я медленно жевал и думал думу. Я ломал голову над тем, как справиться с Гектором – сторожем и по совместительству фанатом Хендрикса. Я понятия не имел, как я поплыву по каналу один, без Икс-Нея и доктора Уокера. Конечно, я помнил основные моменты, но тогда в башне был доктор Уокер, а не Гектор. Удастся ли мне удержать судно на глубокой воде? Поставит ли Гектор свет в верных окнах? Получил ли Баки мое сообщение о джипе? Я перестал жевать и проглотил. Хорошо пошло. Я сделал глоток чилийского вина. Это был не «Ля Таш» Сэмми Рэя, но тоже ничего. На мгновение все вопросы отпали. Я сделал еще один глоток и настроился на музыку.

Как и все остальное на «Лукреции», мелодия и голос были старые, но элегантные. Это было то же танго, что я слышал, когда мы подплывали к шхуне. Музыка лилась из старинного проигрывателя на карданном подвесе, благодаря которому игла не скакала вместе с кораблем.

– Кто эро поет? – спросил я Клеопатру.

– Это, мой юный друг, Карлос Гардель, певчая птица Аргентины.[74]74
  Карлос Гардель (1890–1935) – аргентинский певец танго, киноактер.


[Закрыть] – В ее голосе слышалось благоговение.

– Моя мама тоже любила танго, – сказал я.

– И вы никогда не слышали о Гарделе?

– Я всегда считал танго маминой музыкой, а значит, слушать это я не очень-то хотел. Кроме того, в Вайоминге большого спроса на танго не было, – признался я.

Музыка задала настроение вечеру, а вино помогло забыть о делах. Мысли о Гекторе уступили место голосу Карлоса Гарделя и истории, которую поведала нам Клеопатра.

– В первый раз я увидела Карлоса Гарделя, когда мне исполнилось тридцать. Я везла партию поло-пони богатому ранчеро близ Буэнос-Айреса. Что это был тогда за город! В подарок на день рождения мой агент отвел меня на Гарделя в «Театро Колон». Записи – это, конечно, хорошо, но они не сравнятся с живым исполнением настоящего артиста. Накал, страсть в голосе, чудесные пальцы гитариста, зал, подпевающий каждой песне. Можете мне не верить, но этот вечер привел к длительному и серьезному визиту в исповедальню. Тогда я все еще верила во всю эту догматическую хрень. Думаю, тот концерт стал началом моего дезертирства из католицизма к танго.

– Танго… Что это? Танец, музыка или и то и другое? – спросила профессорша.

– Это жизнь и смерть, разыгранные в нескольких куплетах, и цепляющий припев. – В ее голосе зазвучала грусть.

– Как называется песня? – спросил я.

– «Тото у obligo», – не задумываясь, ответила Клеопатра. – Это была последняя песня, которую спел Гардель. Он погиб в авиакатастрофе.

– Когда это случилось?

– О боже, еще до твоего рождения, сынок. Он давал свой последний концерт в колумбийском городе Медельине. Его последнее шоу закончилось вскоре после полуночи, а утром его самолет разбился. Наверное, это была самая длинная и самая печальная похоронная процессия в истории. Его тело доставили из Колумбии в Нью-Йорк на океанском лайнере, а оттуда – в Аргентину. Я прилетела в Буэнос-Айрес на старом клипере «Пан Америкэн». Но в тот раз я не наслаждалась полетом. Это было грустное время, знаете ли: Гардель умер, начиналась война. Но музыка продолжает жить в сердцах его поклонников. Каждый день на кладбище Чакарита в Буэнос-Айресе они поют его песни и вкладывают зажженную сигарету в руку статуи перед его могилой.

– Похоже на «Грейсленд», – сказал я.

– Лучше, – ответила Клеопатра. – То есть я не имею ничего против Элвиса. Мне нравились все его ранние работы – пока эти чертовы корпоративные сволочи в Америке не решили его осадить и отправить черт знает куда. Но Гардель… в общем, в Аргентине есть одна пословица о Гарделе – «Cada dia canta mejor».

– День ото дня он поет все лучше и лучше, – перевел я.

Клеопатра указала своим бокалом на «Виктролу»,[75]75
  Марка граммофонов, патефонов, проигрывателей и пластинок корпорации «Ар-си-эй».


[Закрыть] и я присоединился к ней в молчаливом тосте за этот голос из прошлого.

– Exactamente![76]76
  Точно (исп.).


[Закрыть]

Ужин на борту «Лукреции» совмещался с курсом удивительных лекций. Клеопатра оказалась профессором жизни. То количество знаний, которым она с нами поделилась, было просто невероятно. Теперь я знал, как правильно называются мачты и такелаж шхуны: я прикасался к ним, и морские термины навсегда отпечатывались в моей голове. От археологов с Коста-Рики я узнал, что еще в расцвет цивилизации инков верховный инка питался свежей рыбой, которую ему каждый день доставляли с моря во дворец в Куско. А ведь тогда не было никаких фургонов службы доставки. Они объяснили, что вдоль дороги от океана до дворца в две сотни миль – от уровня моря до трех тысяч метров – расставляли бегунов. А еще в тот вечер я услышал музыку Гарделя, которую теперь смогу узнать так же легко, как Вэна Моррисона.[77]77
  Вэн Моррисон (р. 1945) – ирландский певец, гитарист.


[Закрыть]

Что ж, судя по началу можно было предположить, что разговор сведется к теории мироздания и философии, но Клеопатра выбрала неожиданное направление – и мы заговорили о кубинском бейсболе.

– Вы знали, что когда Фидель Кастро вышел из Сьерра-Маэстры, направляясь в Гавану на смертельную схватку с врагами, он остановился в бакалее в маленьком городке Гуиза? И что сделал он это исключительно для того, чтобы поговорить с местными болельщиками о первенстве по бейсболу в Милуоки?

– Нет, – ответили в унисон изумленные ученые.

Сказать, что Клеопатра Хайборн была любительницей бейсбола – это ничего не сказать. Она была так же бесстыдна в своей страсти к бейсболу, как проповедник, продающий за деньги молитвы по телевидению. К тому же равно одержима – особенно когда дело доходило до обращения «неверных» в бейсбол, в который играют кубинцы, в частности, молодой питчер по имени Эль Коэте. Ракета.

Остаток ужина прошел за обсуждением карьеры Эль Коэте с момента его рождения и до появления на Олимпийских играх. Он участвовал в них, несмотря на смерть отца. Ему он посвятил несколько великолепных подач, которые принесли его команде золотую медаль. Чтобы оживить свое повествование, Клеопатра указала на фотографию в рамке. На ней была запечатлена она сама рядом с очень высоким красивым молодым человеком в бейсбольной форме. На его груди красовалась выцветшая красная надпись «ИНДУСТРИАЛЕС». Они стояли на основной базе на стадионе в Гаване.

– Думаю, бейсбол просто у меня в крови – я ведь на самом деле кубинка, – объяснила Клеопатра семейству Эстрелла. – Бейсбол попал на Кубу из Америки незадолго до американской Гражданской войны и быстро стал символом настоящих кубинцев. Испанские правители, сошедшие на наш берег вслед за конкистадорами и основавшие колонию, презирали эту игру. Они называли ее повстанческой игрой. – Она смолкла, потом продолжила: – Кроме того, бейсбол ведь пришел из Соединенных Штатов, это было современно, прогрессивно. Играть в него – значило осуждать испанские традиции, которые представляли бои быков. В итоге бейсбол стал излюбленным видом спорта испанских креолов, но если сначала он был лишь способом проведения досуга для среднего и высшего классов, то скоро им увлекались уже все слои общества по всему острову. Так осталось и до сих пор, несмотря на бесконечные завоевания, ураганы и революции.

Ученые насытились бренди и бейсболом до отвала и не стали дожидаться кофейного иннинга. Они встали из-за стола и вежливо извинились, прикрывшись безупречным алиби – якобы им надо просмотреть кое-какой материал для своих исследований.

А я остался. Я никуда не спешил. Я ковырял ложкой кокосовый шербет и налегал на кофе. Мой шанс выиграть путешествие домой начнется в три часа утра, и я решил играть всю ночь.

Несколько дневальных в белых куртках начали убирать со стола, и Клеопатра отвела меня в полурубку. Я присел на кушетку. Повертев ручки одного из больших радиоприемников, она остановилась на сальсе и плюхнулась на койку напротив меня.

– Хорошо ловит сегодня, – сказала Клеопатра, положив ноги на подушку. – Должно быть, радиостанция с Соснового острова.[78]78
  Второй по величине кубинский остров, сейчас носит название Хувентуд («Остров Молодежи»).


[Закрыть] Хочешь сигару?

– Нет, спасибо, – ответил я.

– Кубинские, – пояснила она с улыбкой.

– Почему-то курение – один из тех немногих пороков, которых мне удалось избежать в юности. Бог знает, как это вышло.

– Мне повезло меньше, – вздохнула Клеопатра, закуривая толстую сигару в форме небольшой торпедки. Она высунула снаряд в иллюминатор полурубки, и легкий бриз тут же подхватил густой дым.

– Штурман Талли. В этом есть что-то древнее и очень надежное, ты так не думаешь?

– Ну, на самом деле никакой я не штурман, но хотел бы им стать.

– Это можно устроить, – сказала она, и на моем лице отразился вопрос. Клеопатра взглянула на часы. – Итак, у нас есть восемь минут – потом начнется бейсбол. Хочешь услышать краткую версию истории о том, почему стооднолетняя старуха помешалась на бейсболисте из коммунистической страны, который ей во внуки годится?

– Этот вопрос уже приходил мне в голову.

Клеопатра затянулась и выпустила кольцо дыма.

– Если нам повезет, мы всю жизнь можем цепляться за кусочек своего детства. Мягкое прикосновение любимого одеяла или плюшевого медвежонка; мордочка первого щенка; музыка у лотка с мороженым. Если нам повезет, эти воспоминания не дадут нам слишком быстро состариться. Шоколад – его бы я тоже добавила к своему списку. Его дед был величайшей любовью всей моей жизни.

Его звали Луис Вилья, и он был первым бейсменом «Балтиморских Иволг», который играл обеими руками. У всех кубинских игроков есть прозвища. Прозвище Луиса было Мантекилья – сливочное масло. Поклонники были уверены, что замах его гладок, как масло. Он родился в крошечной рыбацкой деревушке Шоколад близ самой восточной точки Кубы.

Деревня раскинулась посреди леса деревьев какао, окруженного горами Баракоа, – отсюда и название. Даже сегодня в Шоколад не ведет ни одна дорога. Добраться до нее можно только на лодке. Ветры судьбы занесли меня туда по пути из ямайского Порт-Антонио. Мы шли в Тампу с трюмом, полным кофе «Синяя гора». У Кабо-Бабо мы попали в жуткий шторм, и нам потребовалось почти два дня, чтобы обогнуть Кубу с востока. Когда шторм стих, мы заметили слева по носу маленькую рыбацкую лодку. Мачту у нее сдуло, и беспомощное суденышко едва держалось на плаву. На борту оказался очень трудолюбивый молодой рыбак. Он пригоршнями вычерпывал воду из лодки. Увидев нас, спрыгнул в воду и поплыл к спасательному кругу, который мы ему бросили.

Мы втащили его на борт и отогрели. Ему было не больше двенадцати. Он сказал, что отправился рыбачить один и подцепил на крючок гигантского тунца. Он-то и утащил его от берегов родной деревни Шоколад в открытое море. Мы решили отвезти его домой.

Когда мы встали на якорь в гавани деревни, над «Лукрецией» появилась двойная радуга.

В ту ночь жители деревни устроили грандиозное торжество, а на следующее утро, когда мы стали готовиться к отплытию во Флориду, я вышла из каюты и не поверила глазам. Туманные горы, покрытые зелеными джунглями, а на их фоне – шаткий городской причал, раскрашенный во все цвета радуги.

Похоже, прощаться с нами высыпала вся деревня. Одинокая рыбацкая лодка отделилась от берега и направилась к нам. У румпеля стоял очень высокий, красивый мужчина. Поравнявшись со шхуной, он обратился ко мне на безупречном английском. Сказал, что мальчик, которого мы спасли, – его младший брат, и протянул мне небольшую шкатулку. Внутри лежал серебряный крест, украшенный крошечными изумрудами. Мужчина сказал мне, что, по легенде, распятие везли на одном из кораблей Колумба. И теперь жители деревни хотят подарить его мне в благодарность за спасение его маленького брата.

Клеопатра указала на трап между полурубкой и нижней палубой, где на стене висел крест, очень похожий на тот, который она только что описала.