Текст книги "Наследник братвы (ЛП)"

Автор книги: Джейн Генри

Соавторы: Софи Ларк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 20

Клэр

Я ненавижу быть здесь. То, что я раньше называла это место домом, теперь кажется невозможным.

Идеально ухоженная лужайка перед домом, благоустроенная с точностью до дюйма, приветствует меня. Большой, почти показной венок украшает входную дверь – жалкая попытка создать уют. Колышется занавеска, сообщая, что мама, как обычно, осматривает лужайки перед домом и окрестности.

И, конечно же, съемочные группы тоже уже здесь.

В детстве я посещала частную школу, у меня иногда бывали друзья. «О, как бы я хотела жить здесь», – говорили они, разглядывая мерцающий бассейн у террасы и шезлонги, мою огромную комнату, оформленную в розовых и пурпурных тонах, туалетный столик в форме сердца. Но внешность может быть обманчива, и они не знали, насколько все это противно.

Мое детство было душным, и друзья, которые завидовали внутреннему дворику и террасе, не знали, каково это – жить здесь. Как мама ругала и придиралась ко мне, если хоть одна вещь была не на месте, хоть одно пятно на стакане или крошка на полу. Ее бесконечное помешательство на уборке перед приходом уборщиц, и то, как они с папой ссорились из-за денег, которые она тратила на содержание дома. Для моей матери внешний вид – это все.

В детстве это бесило. Когда я подросла – меня уже тошнило. Хотелось ей врезать.

Хотя на самом деле я испытываю облегчение, когда она выходит на крыльцо и прогоняет съемочную группу.

– Вы не должны быть здесь еще час. До тех пор мы не будем отвечать ни на какие вопросы.

Некоторые разбивают лагерь, другие уезжают, но остается достаточно, когда я выхожу из машины, вокруг меня мелькают вспышки.

– Уходите! – визжит моя мать. Для меня это звучит как скрежет гвоздей по школьной доске. Она хмуро смотрит, как я поднимаюсь, затем приподнимает губы. – Привет, Клэр, – когда я подхожу ближе, ее голос понижается до шепота. – Быстро заходи в дом, надо привести тебя в порядок до того, как вернутся папарацци.

– О, да, конечно, – говорю я сарказмом. – Я тоже очень рада, что жива. Вполне логично, что у тебя одна забота: как я буду выглядеть на экране.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я протискиваюсь мимо нее. Я никогда раньше не возражала ей, никогда по-настоящему не противостояла ей. Моя тихая победа, ведь я больше не буду склоняться перед ее капризами и не буду угождать ее просьбам.

Сейчас все по-другому… после Константина. У меня нет никакого терпения выслушивать ее бред. Я чувствую, как приподнимаются уголки моих губ, когда задаюсь вопросом, чувствовал бы Константин то же самое, прежде чем приходит осознание того, что я никогда больше его не увижу.

В глубине живота возникает гложущее чувство, тоска, которую я не могу точно определить. Мне требуется минута, чтобы по-настоящему понять, полностью осознать, что единственный человек, которого я хочу прямо сейчас, единственный человек, который мне нужен… не может быть здесь. Это похоже на траур.

Константин не терпит ничьего дерьма, и он не стал бы делать этого сейчас.

Он бы гордился мной за то, что я противостояла матери и ее издевательствам. Но что-то подсказывает мне, что если бы он был со мной, она бы даже не пыталась.

Хотя это спорный вопрос. Но сейчас не об этом.

Я здесь не просто так, даже если он никогда не узнает, что произойдет дальше. Даже если я никогда больше его не увижу. Я проглатываю укол боли, который угрожает задушить меня.

Я вхожу в двойные двери прихожей и слышу вдалеке голос отца. В моем воображении все могло бы сложиться совсем по-другому. Я представляла, что вернусь сюда и что они будут рады меня видеть, избавившись от страхов, которые у них были по поводу моего похищения. Вместо этого мама хочет меня причесать, а отец разговаривает по телефону, вероятно, планируя очередную пресс-конференцию.

Даже экономка держится от меня подальше, вероятно, мама предупредила ее, чтобы она оставила меня в покое.

После того, как мама убедилась, что никто не делает снимки, она спешит в дом и хлопает дверью.

– Ох, Клэр, – говорит она с жалостью в голосе. – Ты правда выглядишь растрепанной.

– Неужели? Не могу себе представить, почему, – сухой сарказм, кажется, не улавливается матерью, она хмурится, размышляя над выбившейся прядью моих волос, которую крутит в пальцах.

– Что мы можем сделать за такое короткое время, – бормочет она себе под нос. – Прическа безнадежна, но можем, по крайней мере, уложить волосы и нанести приличный макияж.

Я игнорирую покалывание в носу и жжение в животе. Ее поведение обжигает, но мне не впервой. Меня уже отвергал любимый человек.

Я снова выживу.

Сейчас я мало что контролирую, и это сводит с ума, но кое-что у меня есть.

Во-первых, мне нужно посмотреть, какое, черт возьми, отношение мой отец имеет к подставе Константина, если он вообще замешан. Я хотела бы, чтобы мое нутро все еще говорило, что он невиновен, но по какой-то причине возвращение сюда, в дом моего детства, заставляет сомнения испариться. Я ненавижу это.

Позади меня раздаются тяжелые шаги, и я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть папу, его руки протянуты ко мне.

– Клэр! Ты благополучно добралась домой, – говорит он, прижимая меня к своей груди. – Боже мой, ты напугала нас, – я закрываю глаза и на одно короткое мгновение позволяю себе почувствовать его объятия. Понюхать аромат, который мне так знаком: бурбон, сигарный дым и легкий привкус одеколона. Я цепляюсь за невинность, от которой должна отказаться.

Если он сделал то, что сказал Константин…

Я делаю вдох и медленно выдыхаю. У меня есть цель.

Я здесь не просто так. Увижу ли я когда-нибудь Константина снова, не имеет значения. Важно то, что я узнаю правду.

О том, кто убил Рокси.

О том, кто подставил Константина.

И почему.

– Ей нужно привести себя в порядок, – фыркает мама. – Отпусти ее. Клэр, дорогая, иди вымой руки и лицо и расчеши волосы, – как будто мне пять.

Я отхожу от отца и поворачиваюсь к матери.

– Я в порядке, мама. Спасибо, что спросила. Нет, я не думаю, что мне нужно обращаться к врачу. Это была травмирующая ситуация, но представь себе, я пережила ее. Сама по себе. А теперь, если вы меня извините, я хочу немного поесть и попить.

Прежде чем она успевает ответить, я направляюсь на кухню. Я слышу, как она приглушенно разговаривает с папой.

– Просто дай ей время, – говорит он, но я чувствую, что они оба смотрят на меня, как на бомбу, которая вот-вот взорвется… и, возможно, так оно и есть.

Я скучаю по Константину.

Я скучаю по всему, что было в нем – по его свирепости и бесстрашию. По его яростной преданности тем, кто находится в его ближайшем окружении – его братству, его семье… и иногда… мне.

Я помогу ему.

Направляясь на кухню, я забавляюсь, представляя их реакцию, если бы я вошла сюда, держа Константина за руку. Его крупная, внушительная фигура едва пролезла бы в дверной проем. У мамы есть «мнение» о мужчинах с татуировками, и папа, конечно, не смог бы пройти мимо того факта, что он преступник.

Мы с Константином живем в двух разных мирах. Очень, очень разных мирах.

Это не значит, что мы не принадлежим друг другу. Иногда, когда сталкиваются две силы природы… они создают что-то новое.

Что-то красивое.

Принимаю решение прямо там. Я буду бороться за него. Я буду сражаться за нас.

Уверенная, что родители не последовали за мной, я беру бутерброд и бутылку воды с кухни. К счастью, сегодня у кухонного персонала выходной, так что я могу побродить по дому без последствий – никаких испуганных взглядов или назойливых вопросов. Мне нужны ответы, и нужно найти способ добраться до ноутбука моего отца.

Когда я возвращаюсь, родители ведут бурную дискуссию в гостиной. Папа встает, его лицо раскраснелось.

– Тебя похитил тот человек из тюрьмы или нет, Клэр? – спрашивает он, его глаза опасно выпучиваются от взгляда, который я слишком хорошо знаю, предупреждающий знак того, что он собирается взорваться.

– Конечно. Ты видел новости, – я отворачиваюсь, не желая с ним разговаривать. Не желая даже смотреть на него. Я ненавижу называть единственного мужчину, о котором я когда-либо заботилась, «тем человеком».

Через мгновение я заставляю себя оглянуться, потому что у меня есть вопросы, на которые папа может ответить, но сначала я притворяюсь, что слабее, чем кажусь. Я кладу руку на лоб и вздыхаю.

– У меня болит голова. Почему ты меня допрашиваешь?

– Я не сомневался в этом, – говорит он, сердито глядя на маму.

Она вскакивает на ноги, краснея.

– Я никогда не говорила, что она лжет!

– Ты не понимала, почему она была там. Ты намекнула, что это ее чертова вина.

Она этого не отрицает. Болезненное, извращенное чувство укореняется в глубине живота. Я не должна удивляться. Такое поведение ужасно характерно для нее. Но что, если бы я подверглась насилию?

Мама поворачивается ко мне.

– Почему ты была там?

– В тюрьме? – спрашиваю я, пульс учащается. Я не хочу отвечать на ее вопросы. Я не хочу, чтобы она увидела что-то.

Она закатывает глаза.

– Конечно, в тюрьме. Где же еще?

Я решаю, что она не заслуживает моего ответа. Я взрослая женщина, которая уже много лет независима от своих родителей. Им не причитается полная аргументация.

– Знаешь, я не обязана объясняться. Меня похитил заключенный. Меня использовали как средство для достижения цели. Насколько тебе известно, применяли насилие.

Я все еще чувствую его руки на своих бедрах. Его рот на моем. Все еще чувствую, как его сильные пальцы впиваются в мои бедра, удерживая на месте, прежде чем он…

– Клэр, – говорит мама с придыханием, ее глаза расширяются при одной мысли о том, что ее драгоценная дочь подверглась насилию со стороны заключенного.

– Мама, – говорю я тем же обиженным шепотом. – Ты даже не спросила, не пострадала ли я. Тебе все равно, – мне не нужно даже изображать боль в своем тоне. Мне не нужно прилагать особых усилий, чтобы на глаза навернулись слезы, и сердито смахивать их, пока я направляюсь в гостевую комнату.

– Клэр, вернись сюда.

Я игнорирую ее. Это часть моего плана. Пусть они думают, что я ранена, хрупка, и они будут обходить меня стороной. Будет трудно, и они не захотят привлекать ко мне внимание.

Мой разум лихорадочно соображает, пытаясь найти наиболее эффективный способ добраться до компьютера отца. Узнать. Оправдать Константина.

Мне нужно попасть в кабинет.

– О, не волнуйся. Я приду, когда репортеры будут готовы принять меня.

Я топаю вверх по лестнице, чувствуя себя немного капризным подростком, выросшим под этой крышей. Могу представить выражение лица Константина при моем поведении, его руки были бы скрещены на груди. Он бы бросил на меня неумолимый взгляд.

Я скучаю по этому.

Нужно перестать думать о нем.

Вхожу в комнату для гостей и с силой захлопываю дверь. Слушаю. Никаких шагов.

Хорошо. Сейчас я одна. Гостевая примыкает к общей ванной со второй гостевой, которую мой отец годами использовал как свой кабинет. Мама никогда не приходит на этот этаж, и у меня будет хотя бы несколько минут тишины, пока эти двое спорят.

Я включаю маленькое радио на джазовую станцию, которую мог бы слушать травмированный подросток, а затем закатываю глаза от своей намеренной драматизации. Захожу в ванную и включаю душ. Горячая вода ударяется о стенки и бортики ванны, клубы пара затуманивают зрение. Я закрываю глаза, когда на меня нападает другое воспоминание о большом теле Константина, затмевающем мое, когда я наклоняюсь над ванной…

Стоп. Сосредоточься.

Моя рука дрожит на ручке двери. Я делаю глубокий вдох и открываю ее.

Шторы задернуты, комната в полной темноте. Я моргаю, пытаясь приспособить глаза к тусклому освещению, и быстро включаю фонарик на телефоне. Вращаюсь по комнате, пока не вижу стол, загроможденный и неряшливый, единственное «пошла ты» в ответ на навязчивую приверженность моей матери к аккуратности, единственное место, к которому она не прикасается.

На столе лежат скомканные бумаги и блокноты. Но ноутбука нигде не видно.

– Черт, – бормочу я себе под нос, просматривая все. Душ хлещет на заднем плане, и музыка продолжает играть.

Он выносит свой ноутбук из кабинета только тогда, когда находится в суде. Так что сейчас он где-то здесь. Я бегу к столу и проверяю ящики. Все они открыты, за исключением нижнего, запертого на висячий замок с кодом. Я не помню, чтобы у него раньше был запертый ящик.

Ноутбука нигде нет.

Я заставляю себя подняться на ноги, отчасти для того, чтобы получше осмотреть кабинет, отчасти потому, что мои нервы на пределе. Каждая проходящая секунда кажется тяжелой. Мне нужно найти ответы, сейчас.

Я бросаю взгляд на запертый ящик и удивляюсь… он там?

Когда я была маленькой, у родителей был тайный запас печенья и шоколада. Маме не нравилось, что я ем сахар, и она ограничивала употребление нездоровой пищи, но я нашла их заначку, «спрятанную» на самом видном месте – прямо в шкафу в кабинете папы.

Другими словами, он не очень умен или коварен. Нахмурившись, я поднимаю замок и кручу цифры, ставлю день рождения папы.

Ничего.

Годовщина родителей. Снова ничего.

По наитию я перевожу цифры на собственный день рождения. Когда замок открывается с тихим щелчком, комок застревает у меня в горле. Дрожащими руками я открываю ящик, зная, что найду внутри.

Ноутбук. Тонкий, серебристый, лежит поверх небольшой стопки бумаг и ничего больше. Дрожа, я достаю его, открываю и быстро включаю.

Пароль для ноутбука – тоже мой день рождения, что неудивительно. Экран оживает, и я быстро прокручиваю все, что попадается.

В истории нет ничего, кроме новостных статей, включая несколько недавних поисков с участием Константина. Холодная струйка страха и дурных предчувствий пробегает по спине, когда я сужаю поиск до дат и нахожу имя Константина в списке задолго до того, как он был заключен в тюрьму.

Наследник братвы.

Я закрываю глаза от пьянящего прилива эмоций при виде этих слов. Не нужно много усилий, чтобы представить Константина, сидящего на троне.

Я еще толком не разобралась, что все это значит. Сглатываю, руки дрожат, когда появляется еще несколько историй поиска, которые заставляют меня задуматься.

Союз с ирландцами и братвой.

Запрещенные наркотики.

«Ничего слишком компрометирующего для окружного прокурора», – говорю я себе. Пока я не захожу на его электронную почту.

Стандартные папки заполнены таким количеством мелочей, что сначала я этого не замечаю, но когда вижу кое-что, реальность доходит до меня с такой силой, что я не могу дышать. Там есть зашифрованная папка с маленьким замком.

Для любого другого это не показалось бы чем-то необычным. Для моего отца, который считает свой день рождения надежным паролем и до сих пор пользуется раскладушкой… это красный флаг.

Я щелкаю по файлу. Зашифрованный мигает желтым. Я делала подобное раньше. Быстро щелкаю правой кнопкой мыши по файлу и вызываю пункт меню, пока не вижу «свойства». Перехожу к «дополнительно», затем прокручиваю еще раз, пока не появляются «подробнее». Дрожа, я снимаю шифрование. Тяжело дышу, когда файл открывается.

Каждое электронное письмо здесь от начальника полиции.

Я прокручиваю страницу, читая так быстро, как только могу, одновременно копируя файлы на флешку со стола, когда снаружи в коридоре раздаются голоса. Я в панике оглядываюсь вокруг, когда голоса приближаются. Я читаю все, что могу, как можно быстрее, трясясь, как бумага на ветру, когда флешка заканчивает копирование, когда слышу, как кто-то открывает дверь замком.

Прикусываю губу, мое тело дрожит, я вытаскиваю флешку, кидаю ноутбук, как будто он сделан из огня, закрываю ящик, защелкиваю замок и перепутываю цифры. Бегу в общую ванную как раз в тот момент, когда поворачивается ручка двери офиса.

Я в душе, полностью одетая, когда слышу, как он входит в кабинет. К счастью, папа разговаривает по телефону и, похоже, ничего не подозревает. Душ смывает мои слезы.

Константин был прав.

Папа замешан в этом деле.

За всем стоял он.

Глава 21

Константин

Я охотился по всему городу. Никто не знает о новом поставщике с высококачественным продуктом. И все же, каким-то образом, улицы переполнены наркотиками.

Я встряхиваю дилеров, требуя сказать, где они берут товар. Медленно, но верно, мы с Юрием и Эммануэлем прослеживаем источник до склада в старом текстильном районе.

Склад находится в зоне Пустоши, отрезанном от остальной части города новой автострадой. Эти восемь блоков подобны ветке, срубленной с дерева и оставленной гнить. Большинство предприятий заколотили окна, а некоторые сгорели дотла либо от вандалов, либо от отчаявшихся владельцев, надеющихся получить страховку.

Тем не менее, я замечаю совершенно новые камеры слежения, установленные по углам склада, – верный признак того, что кто-то считает, что содержимое стоит защищать.

Юрий паркуется через улицу. Мы подходим с задней стороны здания, врываясь через двери погрузочного отсека.

Штабеля упакованных в пластик паллетных коробок заполняют темное, похожее на пещеру пространство внутри.

Юрий двигается, чтобы разрезать один, но я поднимаю руку, останавливая его.

– Ты не хочешь посмотреть, что в них? – бормочет он.

– Это не настоящий продукт, – говорю я ему. – Послушай…

Я провожу пальцем по крышке ближайшего поддона, оставляя след в густой пыли. Никто не передвигал эти поддоны уже несколько месяцев.

Эммануэль вглядывается во мрак, нервный и взвинченный.

– Может быть, это не то, – говорит он.

– Нет, – я качаю головой. – Это то самое место.

Я чувствую тихую, вибрирующую энергию, которая говорит мне, что склад не так пустынен, как должен выглядеть. В последнее время сюда приходили люди.

Я вижу следы на полу. Следуя по ним дальше на склад, мы подходим к нескольким ящикам, которые выглядят намного свежее, чем остальные.

Крышки уже подняты, вокруг разбросаны гвозди, а рядом с ящиками лежит лом.

Я поднимаю крышку, заглядывая вниз на десятки аккуратно завернутых упаковок чистого колумбийского кокаина. Все они упакованы в вакуум и запечатаны одинаковыми черными восковыми печатями.

– Похоже, мы нашли пропавшую заначку из полицейского шкафчика, – ухмыляется Юрий.

– Что будем с этим делать? – говорит Эммануэль, глядя вниз на весь этот прекрасный белый порошок, как будто мы только что открыли жилу чистого золота в сердце горы.

Прежде чем я успеваю ответить, грубый голос рявкает:

– Не двигайся, блять.

Когда кто-то говорит вам не двигаться, худшее, что вы можете сделать, – это оставаться на месте. Вы поворачиваетесь с поднятыми руками, и с таким же успехом можете опуститься на колени и выстрелить себе в затылок, избавив всех от хлопот.

Юрий и Эммануэль тоже это знают, поэтому в одно и то же мгновение мы все трое разлетаемся в стороны, ныряя за ящики.

Пули летят вокруг нас, вырывая куски дерева из ящиков, щепки летят в воздух.

Я уже вытаскиваю свой «Глок», чтобы открыть ответный огонь.

– Черт, – шипит Юрий, – это копы.

И действительно, когда я высовываю голову из-за ближайшего ящика, я вижу двух офицеров в форме, которые присели на корточки и стреляют в нас.

Еще трое бегут по тесным проходам, пытаясь окружить нас.

Я стреляю в ближайшего, попадая ему выше колена. Нога подламывается, он падает. Эммануэль стреляет и промахивается. Юрий попадает копу в плечо, но на нем много защитной одежды, и это едва замедляет его.

Пули вонзаются в ящики в нескольких дюймах от моего лица, копы стреляют безрассудно и безжалостно, заставляя нас вернуться тем же путем, которым мы пришли. Я все еще вижу Юрия слева от себя, но потерял из виду Эммануэля.

По складу разносится эхо выстрелов, и без того пыльный воздух наполняется дымом. Дым темнеет, и я слышу потрескивающий звук. Стремительный жар ударяет мне в лицо.

– Пожар! – кричит кто-то.

Склад полон трухлявых ящиков, а воздух полон мельчайших легковоспламеняющихся частиц. Огонь распространяется быстро, воздух такой густой и черный, что кашель заглушает звуки стрельбы.

Мы с Юрием отступаем к выходу, но я все еще не вижу Эммануэля. Не могу окликнуть его по очевидным причинам.

Не могу уехать без него. Мы с Юрием останавливаемся у дверей погрузочного отсека, вглядываясь в полумрак.

Я вижу блеск металла, и Юрий кричит:

– Босс! – пистолет стреляет громче пушки, когда Юрий бросается на меня, отбрасывая в сторону. Вместо этого пуля попадает ему прямо под ребра. Мы оба переворачиваемся, Юрий тяжело падает мне на ноги. Я вскакиваю, поднимая его, перекидывая его руку через свое плечо. Юрий хватается за бок, кровь просачивается сквозь пальцы.

– Черт, я всегда забываю, как это больно, – стонет он.

Я все еще ищу Эммануэля, ругаясь себе под нос. Слышу крики копов, рыскающих по поддонам в поисках нас. Юрия шатает, его лицо бледное и в черных прожилках от дыма.

Наконец Эммануэль выскакивает из самого дальнего прохода, его ботинки стучат по пыльному цементу, стреляя через плечо в двух копов, наступающих ему на пятки. Я прикрываю его, оттесняя их назад, в то время как Эммануэль хватает Юрия за другую руку. Мы ныряем со склада, бегом возвращаясь к машине с хромающим и шатающимся братом.

На этот раз за рулем Эммануэль, а я стягиваю рубашку через голову и крепко прижимаю ее к боку Юрия.

– Как получилось, что копы оказались там точно в то же время, что и мы? – Юрий стонет.

– Никак, – говорю я, мрачно качая головой.

Эммануэль оглядывается через плечо, недоуменно приподняв бровь.

– Это их гребаный тайник, – говорю я. – Ничего не крали из полицейского сейфа. Они лишь все переместили.

Рот Юрия складывается в комичную букву «о» от удивления, когда понимание проносится по его лицу.

Я все равно говорю это вслух, просто чтобы мы все были на одной волне.

– Мы не смогли найти нового поставщика, потому что его нет. Копы и есть поставщики.

***

Я отвожу Юрия в дом моего отца, чтобы врач смог извлечь пулю из его бока.

– Опять вы, – хрипло говорит доктор Банкрофт. – В четвертый раз?

– Третий, – стонет Юрий, благодарно вздыхая, когда доктор впрыскивает ему в руку изрядную дозу Демерола. – Хотя второй раз не считается – это была моя бывшая.

– Та пуля чуть не убила тебя, – напоминаю я ему.

– Да? Ну… – пожимает плечами Юрий. – Она была очень зла.

Телефон вибрирует у меня в кармане.

Когда я вижу имя на экране, мое сердце колотится так, словно в него только что ударили дефибриллятором. Это Клэр.

Сообщение короткое и по существу.

Ты был прав. Мне жаль.

Я печатаю ответ, все еще в шоке при виде ее имени, что мои руки слегка дрожат.

Что ты нашла?

Я жду. Во рту слишком пересохло, чтобы проглотить комок в горле.

Вижу три маленькие точки, которые означают, что она пишет свой ответ. Наконец я читаю:

Электронные письма. Их много.

Святое гребаное дерьмо. Клэр нашла улики, которые могут оправдать меня. Проблема в том, что я не просто хочу очистить свое имя. Я хочу начать все с чистого листа – уничтожив ее отца и всех остальных, кто сговорился против меня.

Она все еще печатает. Через мгновение появляется сообщение:

Они у меня на флешке. Я отдам их тебе, но ты должен пообещать, что не убьешь его.

Я обдумываю.

Не хочу причинять боль Клэр. Но Валенсия украл шесть месяцев моей жизни. Он организовал смерть Рокси или, по крайней мере, участвовал в этом. Магуайры удовлетворятся только его головой на блюде.

И самое главное, он убил моего сына. Это нельзя забыть или простить. Даже ради Клэр.

Я печатаю ответ:

Я не могу этого обещать.

Мгновение спустя:

Тогда ты ничего не получишь.

Мне хочется придушить ее, но я не могу сдержать улыбку. Моя маленькая птичка здорово подросла за время нашего знакомства. Бессознательно моя рука скользит в карман, чтобы нащупать прохладного стеклянного соловья.

Я печатаю:

Где ты? Я хочу лично поговорить.

Она отвечает:

Нужно ли меня похищать или накачивать наркотиками, чтобы встретиться с тобой?

Ох, она в дерзком настроении.

Мне жаль. Это было для твоей же безопасности.

Это самое близкое, что я когда-либо делал к тому, чтобы солгать Клэр. Правда в том, что я не мог вынести прощания с ней. Я не хотел, чтобы она видела мое лицо, когда я оставлял ее на той кровати в квартире, которая прекрасно пахла.

Может быть, Клэр знает это, потому что она меняет тему.

После более продолжительной паузы, она отвечает:

Я не могу сегодня вечером. Папа выставляет меня напоказ на каком-то дурацком празднике.

Я почти слышу раздражение в ее голосе и прекрасно представляю очаровательную гримасу, которая появляется на ее лице, когда она раздражена.

Я наблюдал за цирком СМИ с тех пор, как Клэр вернулась домой. Ее родители давали тщательно подобранные реплики об «отсутствии надлежащей безопасности в тюремной системе», «необходимости приватизации» и «глубоких корнях организованной преступности, которые окружной прокурор вырвет из этого города». Я слышал, как они говорили всё что угодно, кроме того, как они счастливы, что их дочь вернулась.

Они не ценят Клэр. Они не заслуживают ее.

Я полагаю, она говорит о полицейском празднике. Это ежегодное мероприятие – шанс для копов потратить оставшийся бюджет на креветочные шашлыки и шампанское.

– Кому ты пишешь? – требует Эммануэль.

Вместо ответа я спрашиваю:

– У тебя есть смокинг?

– Да, – говорит он. – А что?

– Потому что сегодня вечером мы идем на вечеринку.

– На какую вечеринку? – он хмурится, уже с подозрением.

– Гала-вечер полицейских.

Эммануэль качает головой, глядя на меня, потрясенный до глубины души.

– Ты что, сошел с ума? Каждый коп в городе ищет тебя.

– Знаю. Это не будет проблемой.

– Как ты это себе представляешь?

Я ухмыляюсь.

– Это бал-маскарад.

***

Гала-вечер не только для копов – здесь собрались все самые богатые и влиятельные граждане Пустоши, женщины, одетые в платья с причудливыми оборками, как свадебные торты, мужчины в темных смокингах. Каждое лицо скрыто маской, и каждый человек, проходящий через двери, несет тяжелое позолоченное приглашение.

Я раздобыл приглашения для нас с Эммануэлем ценой больших затрат и немалых неудобств.

Цена того стоит, когда мы проходим внутрь с уважительным «Приятного вечера, джентльмены» от охранников у двери.

Эммануэль одет в бледно-белую маску с дьявольской ухмылкой, которая покрывает все его лицо. Моя черная и закрывает только верхнюю половину, оставляя рот открытым.

Это не будет иметь значения – все уже на пути к тому, чтобы напиться, и гораздо больше заинтересованы в том, чтобы поболтать, чем пытаться угадать личность еще двух мужчин в темных костюмах в толпе из двухсот человек.

Я тщательно ищу того единственного человека, которого хочу видеть.

В маске или нет, я узнаю Клэр.

Конечно же, мне требуется всего минута, чтобы различить ее безошибочно узнаваемую фигуру, скользящую по танцполу.

Она одета в легкое серебристое платье, которое, кажется, парит вокруг нее, мягко поблескивая под десятками люстр, расставленных по всему залу. Ее волосы собраны в элегантную прическу, темные волны закреплены двумя гребнями, украшенными драгоценными камнями. Ее серебряная маска похожа на распростертые крылья лебедя.

Она никогда не выглядела более сногсшибательно.

Один только вид ее снова наполнил меня чистым, ярким счастьем.

За исключением того, что она танцует в объятиях другого мужчины.

Вместо радости меня переполняет горячая, кипящая ревность. В одно мгновение забываю, зачем я здесь. Забываю, что в этой комнате находится сотня полицейских. Забываю, что я в розыске.

Все, что я вижу – ублюдка, обнимающего Клэр за талию. Он прикасается к ней, держит ее, смотрит в ее глаза. Я тут же решаю, что переломаю каждый палец, который прикасался к ней, а потом сверну ему шею для пущей убедительности.

Я уже несусь через танцпол, отталкивая плечом любого, кто встает у меня на пути.

Хватаю его за плечо, отрывая их друг от друга, говоря:

– Извините, – тоном, который на самом деле означает: «Отвали сейчас же».

– Эй! – возмущенно говорит парень.

– Не говори больше ни слова, если не хочешь остаться без языка, – рычу я.

Парень бросает на меня один шокированный взгляд сквозь свою сбитую набок маску, затем видит безумный взгляд в моих глазах и вместо этого спешит к открытому бару.

– Умное решение, – ворчу я, уже заключая Клэр в свои объятия, где ей самое место.

Ее возмущенное бормотание сменяется ошеломленным молчанием, как только она узнает меня. Теперь ее рука дрожит в моей, когда она смотрит на меня снизу вверх и пищит:

– Ты что, с ума сошел?

– Я сказал, что хочу увидеться.

– А я говорила тебе подождать до завтра! Каждый коп здесь ищет тебя!

– Я не хочу ждать.

Ее глаза дико мечутся из-под маски, когда она замечает, как близко мы стоим к мэру и начальнику полиции.

– Это безумие! – шипит она. – Ты не можешь быть здесь!

Я пожимаю плечами.

– Очевидно, что могу.

– Они поймают тебя!

– Только если ты продолжишь танцевать как заложница вместо спутницы.

Я умело кружу ее в вальсе, исполняемого оркестром из восьми человек.

– Не могу поверить! – бормочет Клэр, все еще краснея под своей маской. – А откуда ты знаешь, как танцевать?

– Я много знаю.

Через мгновение Клэр тихо говорит:

– Наверное, мама научила тебя.

Я киваю, довольный, что она догадалась.

– Ты бы ей понравилась, – говорю я.

– Правда? – говорит Клэр. Затем, тихо смеясь: – Ты совсем не понравишься моей маме.

Я фыркаю.

– Ты планируешь познакомить меня с ней?

– Нет, – говорит Клэр, больше не улыбаясь. – Я бы никогда не стала навязывать тебе подобное.

Еще одна цементная баррикада против возможности того, что мы когда-нибудь будем вместе.

Мне насрать. Я хочу Клэр. Я в ней нуждаюсь.

– Что за парень? – рычу я.

– Мы вместе ходили в школу. И он гей, так что не было необходимости угрожать вырвать ему язык. Я ему не интересна.

– Мне насрать, – говорю я ей. – Только мои руки могут касаться этой талии.

– Ты серьезно? – Клэр усмехается. – Ты накачал меня наркотиками и бросил в квартире!

Мои руки сжимаются вокруг нее, напоминая ей о моей силе. Напоминая уступить мне.

– Ты моя, маленькая птичка. Не заставляй снимать ремень и напоминать об этом факте.

– Невероятно! – Клэр хнычет.

Она серьезно раздражена на меня. Мне все равно – я так близко к ней, держу ее в своих объятиях, вижу огонь в этих блестящих темных глазах, вдыхаю теплый, сладкий аромат ее духов… это неотразимое сочетание.

Я снова хочу похитить ее. Хочу перекинуть ее через плечо и унести из этого места, прямо под носом у Валенсии, Парсонса и всех остальных людей.

Я пришел сюда, чтобы забрать флешку у Клэр, но теперь, увидев ее, не могу заставить думать о другом. Я хочу ее в тысячу раз больше, чем эти электронные письма.

– Пошли, – рычу я, хватая ее за руку и уводя с танцпола.

– Куда? – шипит она.

Я вытаскиваю ее через боковые двери бального зала в ботанический сад, примыкающий к отелю.

Сады заключены в огромную стеклянную теплицу, воздух влажный и благоухающий хлорофиллом. Гирлянда сверкает в зелени, освещая усыпанные листьями дорожки между деревьями.