Текст книги "Наследник братвы (ЛП)"

Автор книги: Джейн Генри

Соавторы: Софи Ларк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 18

Клэр

Я смотрю в окно спальни и заставляю себя подавить болезненное, скрученное чувство тошноты в животе. Прохладное покалывание в задней части шеи говорит: что-то не так.

Мне не нравится холодный взгляд Константина, когда его глаза встречаются с моими. Сказать мне, чтобы я шла домой, кажется самым холодным из всех отказов в мире. Будто сделали самым глубокий разрез лезвием до самых костей, возникает ощущение, что открывается болезненная правда: мы пришли из двух разных миров и никогда не сможем вместе.

Однако я отвергаю эту истину. Я отвергаю это всем своим существом, потому что знаю, что это неправда. Я видела выражение его глаз, когда он не закрывается. Я подхожу Константину так, словно меня вырезали из него, и мы вместе дополняем друг друга. Его жестокая, пламенная страсть подпитывает меня, а моя уравновешенность успокаивает его огонь.

Я знаю это. Но не уверена, что знает он. Хотя сейчас не могу думать об этом. Если я это сделаю, давящий груз нашего совместного будущего меня расколет. Мысль о том, что я никогда больше не буду с ним, может разбить меня вдребезги.

Так что я держу себя в руках.

Его глаза потемнели.

Я терплю боль от холода в его взгляде.

Даю себе клятву. Я оправдаю Константина Рогова. Потому что он заслуживает правды. И я влюбилась в него.

Так что я соглашаюсь на эту уловку. Я позволяю ему оттолкнуть себя. Мне придется… лишь сегодня. Пока я не пролью свет на правду, это должно произойти.

Я собираю те немногие вещи, которые у меня есть, пока он разговаривает по телефону по-русски, без сомнения, разрабатывая планы, которые освободят меня, и в сотый раз жалею, что не понимаю его родной язык. По тому, как он сжимает кулак, и по напряженному, разгоряченному тону его голоса я догадываюсь, что он сердится.

Когда он отключает звонок, с огромной силой швыряет телефон на кровать, что тот подбрасывается в воздух и невредимым приземляется в нескольких футах от него, в другом конце кровати. Он садится и вздыхает, не в силах скрыть смирение на своем лице. Глядя на меня снизу вверх, он загибает палец.

– Иди сюда, Клэр.

Мои ноги двигаются сами по себе, как будто мое тело инстинктивно знает правду.

Я принадлежу ему.

Я ему, а он – мне.

Часть меня хочет остановиться, держаться от него подальше, потому что, если я подойду слишком близко, я знаю, что он коснется меня. Я должна оставаться сильной. Мне нужно быть уверенной, что я не отступлю перед своими планами. Потому что, если он прикоснется ко мне…

Останавливаюсь в нескольких метрах от него, но этого недостаточно.

– Нет, маленькая птичка, – говорит он, и на одну минуту я думаю, что, возможно, мне почудился холодный отказ в его голосе, когда он сказал мне идти домой. – Подойди ближе.

Я раздумываю между тем, подчиниться ему или нет, не уверенная в том, как правильно поступить, когда он наклоняется вперед и тянется к моей руке. Я стою ближе, чем думала, потому что в следующее мгновение он сажает меня к себе на колени. Мой пульс учащается, когда он прижимает меня к себе, обнимая за поясницу.

– Несмотря ни на что, – говорит он с сильным акцентом. – Что бы ни случилось, ты всегда будешь моей.

Я открываю рот, чтобы заговорить, и он воспринимает это как приглашение поцеловать меня. Моя голова откидывается назад, его горячий и настойчивый язык врывается в мой рот. Я стону, и он глотает каждый издаваемый мной звук. Его хватка перемещается от моей челюсти к горлу, жест, напоминающий о его силе, но я доверяю этому мужчине. Он не причинит мне вреда. Его язык лижет мой, и последнее сопротивление исчезает. Я – пластилин в его руках.

Вспышка боли пронзает мою шею. Я слишком ошеломлена, чтобы реагировать, все еще пойманная в паутину возбуждения и потребности. Мои глаза закрываются, наши губы размыкаются. Мир погружается во тьму.

***

Щебетание птиц. Шум автомобилей. Медленная струйка дождя барабанит по крыше. Я пытаюсь открыть глаза, но веки слишком тяжелые.

Где я?

Запахи знакомые… малейший намек на ваниль и лаванду, совсем как…

Я с огромным усилием разлепляю веки и моргаю в темноте своей спальни. Оглядываюсь вокруг, дезориентированная и встревоженная, но у меня даже нет сил заставить себя сесть. Я одна?

Телефон лежит рядом со мной, подключенный к зарядке. Туфли аккуратно выстроены в ряд у двери. Жалюзи полуоткрыты, показывая голубой оттенок сумерек или рассвета.

Как будто я никогда и не уходила.

Я в своей спальне, как будто все, что произошло, оказалось сном.

Снова пытаюсь сесть. Мне нужно посмотреть, какой сегодня день, который час. Мне нужно доказать самой себе, что все было реально. Закрываю глаза и оцениваю ситуацию.

В квартире нет других звуков.

Я помню… как сидела на коленях у Константина. Он целовал меня, потом у меня заболела шея, и я… он накачал меня наркотиками.

Он накачал меня наркотиками, чтобы отвезти домой? Зачем ему делать что-то подобное?

Он боялся, что я буду бороться с ним? Убегу в одиночку?

Он хотел, чтобы все казалось законно, и, накачав меня наркотиками и уложив в мою собственную постель, это выглядело именно так?

Или он боялся, что я не уйду?

Наблюдает ли он за мной сейчас?

Мои пальцы похожи на пухлые сосиски, суставы скрипят. Я понятия не имею, как долго была под воздействием препарата, и не помню, как сюда попала.

Я должна добраться до своего отца.

Тянусь за телефоном, пальцы не слушаются. Набираю имя Константина в поисковике.

Осужденный убийца похитил дочь окружного прокурора.

Статья двухдневной давности – через два дня после того, как меня похитили из тюрьмы. Константин был прав – мои родители пытались замять все.

Мама тоже сделала заявление.

Прагматичная и прямолинейная, Мария Валенсия говорит об охоте на Клэр Валенсию.

«Я хочу вернуть свою дочь. Мы будем использовать все доступные ресурсы, чтобы обеспечить возвращение дочери домой в целости и сохранности, а преступник, ответственный за ее похищение, понесет наказание по всей строгости закона».

Я чувствую, что меня вот-вот стошнит, и не знаю, из-за действия успокоительных или нет.

Никаких упоминаний о любви, ничего, кроме преданности правосудию и соблюдению закона. Другими словами, ничего нового.

Мой мозг кажется затуманенным, даже мысли невнятные.

Я сажусь, провожу рукой по лбу и с усилием поднимаюсь с кровати. Оглядываю свою квартиру. Все кажется нетронутым. Обувь аккуратно разложена в шкафу, одежда висит по цвету и сезону. Ноутбук лежит на столе, ни пылинки.

Он сам привел меня сюда? Он нес меня на руках?

Ему трудно было оставить меня?

Все чисто и организованно, как я и оставляла. На каминной полке ничего нет, если не считать нескольких маленьких украшений ручной работы, которые я собирала, когда мы с семьей отдыхали на Мартас-Винъярд.

Стоп.

Мой взгляд снова возвращается к полке. Я игнорирую спазм боли от резкого движения.

Там всегда было шесть украшений. Теперь их пять. Сквозь облако мозгового тумана я собираю воедино то, что было там до того, как я ушла, и пытаюсь вспомнить, чего не хватает, когда меня осеняет. Птица. Маленький стеклянный соловей. Он исчез.

Он забрал?

Я закрываю глаза от нахлынувших эмоций. Константин был здесь, я знаю, что он был, прямо здесь, в моей квартире. Он взял маленькую птичку на память.

Я должна оправдать его.

Я должна знать, виноват ли отец в том, о чем говорил Константин.

У меня такое ощущение, что рот набит ватой. Я, спотыкаясь, иду на кухню, чтобы взять бутылку воды из холодильника. Прислоняюсь к тумбе, чтобы не упасть, но слишком слаба, чтобы открыть крышку. Ругаясь под нос, ненавидя себя за слабость и беспомощность, я сосредотачиваюсь.

Делаю глубокий вдох. Откручиваю крышку и выпиваю полбутылки.

Пытаюсь собрать воедино следующий шаг.

Нужно добраться до дома моих родителей. Это может быть самым простым шагом из всех.

Держа бутылку воды так, словно это мой спасательный круг, я неуклюже возвращаюсь в постель. Теряя сознание, я падаю и позволяю своим отяжелевшим конечностям погрузиться в матрас.

Ладно, хорошо.

Первый шаг – позвонить им.

Поехать в дом мамы и папы.

Скрываться от полиции.

Изобразить замешательство.

Залезть в папин ноутбук.

Поискать информацию.

Я делаю еще один глоток воды и неуклюже чуть-чуть проливаю на себя. Вытираю с щек, с удивлением обнаруживая, что они влажнее, чем я ожидала. Я плачу? Я плачу. Окей, это только усилит мои мольбы о помощи, когда я позвоню.

Я нажимаю на телефон.

– Набери маму.

Звонит телефон. Моя мама отвечает после второго гудка.

– Клэр?

– Это я, – говорю я, мой голос хриплый и неровный.

Ее тон резок.

– Где ты?

– Дома.

– Ты здесь?

Не будь такой дурой, – хочу сказать ей.

– В своей квартире.

– Ты одна?

– Да.

– Сейчас кто-нибудь быстро приедет за тобой, – пауза. – Ты ранена? – она говорит это, словно только что вспомнила, и лишь это меня ранит.

Я помню, как Константин заботился обо мне. И этот вопрос он бы спросил в первую очередь.

Нельзя так думать.

Кладу руку ладонью вниз на живот и игнорирую боль в сердце.

– Нет, – вру я.

Ей все равно, если мне будет больно. Может быть, она даже предпочла бы, чтобы я не возвращалась, тогда у нее будет бесконечное внимание, трагедия, которую можно носить как плащ. В моем горле образуется комок, и я с трудом сглатываю.

Я должна оставаться сосредоточенной.

Даже если никогда больше его не увижу.

Даже если все чувства были не более чем притворством.

Даже если все, на что я надеялась, было только в моем воображении.

Он не убивал Рокси, и теперь я это знаю.

Я помогу ему найти того, кто это сделал.

Время течет медленно, пока я, спотыкаясь, расхаживаю по квартире, пытаясь привести себя в порядок. Нет времени на душ, поэтому я провожу пальцами по волосам и почти слышу его голос. Ты прекрасно выглядишь.

Такой человек, как он, не лжет. Он может быть преступником, и он, возможно, совершал ужасные поступки, но ложь никогда не входила в их число, если только… Нет, я не буду думать об этом сейчас. Он никогда не давал мне обещаний, и я не могу подвергать это сомнению.

Брызгаю водой на лицо и чищу зубы. Я представляла, как было бы приятно снова оказаться дома, в собственном частном убежище. Я много лет работала над тем, чтобы мой дом был местом комфорта и роскоши, местом, где можно расслабиться. Но сейчас я так не чувствую. Теперь я чувствую себя одиноким изгоем. По коже бегут мурашки от желания уйти, и я смутно задаюсь вопросом, не действие ли это препарата, которым он меня накачал.

Мое сердце говорит, это что-то другое.

Я невесело смеюсь про себя, когда вспоминаю слова матери. Кто-нибудь приедет за тобой.

Если бы Константин боялся за мою безопасность, а потом я позвонила ему, он бы никого не послал. Он пришел бы сам. Хотя мне интересно, выпустил бы он меня когда-нибудь из виду.

Он наблюдает за мной?

Я оглядываю свою квартиру, гадая, установил ли он камеру.

Он сказал мне уходить.

Я закрываю глаза, заставляя себя сосредоточиться на том, что должно произойти дальше. Не могу позволить своему сердцу и мозгу воевать друг с другом и потерять концентрацию. Не могу.

Делаю еще несколько глотков воды, выпрямляюсь и расправляю плечи.

Я выгляжу по-другому. Взрослее. Более измученной.

Раздается стук в дверь. На одну дикую, безумную минуту я представляю, что это Константин.

– Да?

– Я здесь, чтобы отвезти вас в дом отца, мисс Валенсия.

Я вздыхаю. Значит, он работает на моих родителей. Я осторожно отталкиваюсь от туалетного столика и направляюсь к двери. Смотрю в глазок и вижу ожидающего водителя в форме. С еще одним принужденным вздохом я открываю дверь.

Он улыбается мне, затем коротко кивает.

– Приятно видеть, что вы в безопасности, мэм. Родители дали мне инструкции отвезти вас домой.

– Я уже дома, – говорю я, но обращаюсь к его спине, и мои протесты, скорее всего, ничего для него не значат. Дом родителей – это не мой дом. Я создала себе свой. Не знаю, почему именно сейчас это важное различие для меня.

Я сажусь на заднее сиденье машины, пристегиваюсь и закрываю глаза. У меня все еще кружится голова, почти как с похмелья. Я держусь за голову, пока мы едем по улицам, которые вернут меня в дом моего отца.

Я бы хотела, чтобы Константин был со мной. Я никогда раньше не боялась своих родителей. Не знаю, почему. Возможно, я боюсь, что они увидят правду, не спросив ни слова. Что они узнают, что я трахалась с Константином. Что он прикасался ко мне. Что он доводил меня до оргазма снова, и снова, и снова. Что я выкрикивала его имя. И он хлестал меня по заднице.

Я никогда не была более живой, чем за то короткое время, что провела с ним, и все остальное теперь кажется тусклым, что мне хочется плакать.

Когда я была с Константином, я наконец-то, впервые в жизни почувствовала, будто что-то значу.

– Пресса была предупреждена, мисс, – с гордостью говорит водитель. – Я подозреваю, что возле дома будет несколько репортеров, готовых к вашему заявлению. Так приятно будет увидеть вас дома, мисс Валенсия.

Я даже не помню его имени.

– Спасибо, – я смотрю в окно, как машины и улицы проносятся мимо, как будто мы на карусели. – Как папа?

– Он был обезумевшим из-за вашего похищения, мисс, но в остальном в добром здравии. Ваша мать так же.

Я не спрашивала о матери.

Поездка короткая, и мы подъезжаем к дому родителей сразу после наступления темноты. Я чувствую себя растрепанной и сбитой с толку, мозг перемешан, как яичница-болтунья. Проглатываю остатки воды из бутылки, которую взяла с собой, взбалтывая ее, чтобы смочить губы. Желудок сжимается, когда мы подъезжаем ко входу в поместье.

Красные и синие мигающие огни освещают ночное небо.

Я подавляю стон.

Это будет очень, очень долгая ночь.

Часть 19

Константин

Я оставил Клэр крепко спящей в постели.

Когда она проснется в своей квартире, окруженная знакомыми вещами, наша совместная интерлюдия может показаться не более чем дурным сном.

Прогулка по ее квартире оказалась болезненной. Это было все равно что войти в ее кожу. Аромат ее духов окутал меня в тот момент, когда я вошел в дверь, держа Клэр на руках. Все внутри – от ковра до подушек – было мягким и с нежной текстурой, в кремовых, бледно-голубых и голубовато-серых тонах.

Я откинул покрывало и уложил Клэр на кровать, укутав ее, как ребенка. Она была теплой и сонной в моих объятиях, ее щека прижималась к моей груди.

Я намеревался немедленно уйти, но задержался в гостиной, рассматривая аккуратные ряды книг на полках и тщательно ухоженные растения в горшках вдоль подоконника.

Квартира была опрятной и хорошо организованной, простой и удобной. Приветливая и непритязательная, как сама Клэр.

Если не считать нескольких акварельных картин морского пейзажа, единственными украшениями были изящные стеклянные статуэтки, установленные на каминной полке. На самом краю, словно собираясь взлететь, примостился соловей.

Я поднял его, тонкое стекло невесомо легло на ладонь. Если бы я сомкнул вокруг него пальцы, то раздавил бы в порошок.

Вместо этого я осторожно положил его в карман.

Прикасаюсь к нему сейчас, получая странное утешение от прохладного стекла, как от талисмана.

В остальном я чувствую себя дерьмово.

Не ожидал, что буду так сильно скучать по Клэр. Мы не виделись всего полдня, а я уже чувствую себя… опустошенным.

Так и должно быть. Мы не можем быть вместе, так что лучше расстаться раньше.

И все же… впервые в своей жизни я жалею, что не родился кем-то другим. Не преступником, с долгой историей кровопролития и жестоким будущим.

Клэр – хорошая женщина. А такой мужчина, как я, не заслуживает хорошей женщины.

Даже сейчас я собираюсь сделать кое-что, что чрезвычайно расстроило бы ее. Она может даже презирать меня. Если бы она была здесь, она бы наверняка попыталась остановить меня – вот почему ее здесь нет.

Я стою на старой скотобойне на Дивизион-стрит, инструменты разложены передо мной на черной шелковой скатерти.

Я всегда умел добиваться от людей того, чего хочу. Я применил те же методы к Клэр, хотя гораздо более мягко. Я трогал и дразнил ее тело, ласкал и манипулировал ею. Заставил ее почувствовать именно то, что хотел. Убедил ее делать то, на что она никогда бы не согласилась, не говоря уже о наслаждении…

Пытка – это то же самое.

Она подводит человека к краю пропасти, снова и снова, пока его разум не начинает разрушаться. Пока он не забывает все, во что верил. Пока его воля не подчинится моей, и он не расскажет мне все, что я хочу знать.

Я был снисходителен к Найлу Магуайру, потому что все еще надеялся спасти соглашение между нашими семьями.

Сегодня я не буду проявлять подобной снисходительности.

Офицер Уикер сидит на складном стуле передо мной, его руки связаны за спиной, на голове капюшон.

Я видел его в ту ночь возле отеля моего дяди, когда шестеро полицейских пытались нас с Клэр угробить. Из всех грязных полицейских нравов он один из самых вонючих. Независимо от того, доверился ему шеф Парсонс или нет, он подлый ублюдок, держащий ухо востро, и он что-нибудь узнает.

Я нашел его под эстакадой, когда ему делала минет несовершеннолетняя проститутка. Копы пользуются девушками точно так же, как сутенеры.

Уикер был в машине без опознавательных знаков, и девушка была достаточно молода, чтобы не знать, что Седан – это всегда полицейские машины, независимо от того, есть у них мигалки или нет. Я предполагаю, что Уикер арестовал ее, надел наручники и швырнул на заднее сиденье. Отвез в подземный переход, а не в участок, чтобы она могла «отработать свое нарушение», не привлекаясь к ответственности.

Так всегда. Но Уикер – ублюдок-садист. Он грубо обошелся с девушкой, несмотря на то, что она сотрудничала, держал ее руки скованными за спиной, заставляя отсасывать ему. Она всхлипывала и шмыгала носом, из ее носа капала кровь.

Я разбил стекло со стороны водителя клюшкой для гольфа, вытащив Уикера за шиворот, прежде чем он успел выхватить пистолет из кобуры. Швырнул его на цемент, для пущей убедительности ударив ногой в лицо.

Девушка кричала.

Я сказал:

– Заткнись на хрен, не созывай сюда всех его приятелей.

Девушка быстро закрыла рот. У нее были большие голубые глаза, немытые волосы и россыпь веснушек. Она боялась, что все стало хуже.

Юрий нашел ключи от наручников и освободил ее.

– Обыщи машину, – сказал я Эммануэлю.

Он нашел в багажнике килограмм кокса, а также конверт, набитый наличными.

– Взятка? – сказал Юрий, с любопытством перебирая купюры.

– Это, блять, здоровенная взятка, – сказал я, с первого взгляда увидев десять тысяч долларов.

Я взял деньги у Юрия, толстый конверт почти исчез в моей руке. Я сунул его девушке.

– Возьми, – рявкнул я, когда она заколебалась. – Убирайся из Пустоши. Вернись в школу. Не делай так, чтобы я снова видел тебя здесь.

Девушка сжимала конверт, переводя взгляд с нас на него, как будто не верила. Затем, бросив последний ядовитый взгляд на стонущего на земле Уикера, она поджала хвост и побежала прочь так быстро, как только позволяли ее шпильки и облегающая юбка.

– Благотворительность для проституток? – Эммануэль рассмеялся, недоверчиво приподняв одну бровь.

Честно говоря, веснушки девушки напомнили мне о Клэр, хотя в остальном она не имела никакого сходства. Вот почему я пнул Уикера сильнее, чем было необходимо. Но я не собирался говорить об этом Эммануэлю, да и Юрию тоже.

Юрий все равно мог бы догадаться. Он избегал встречаться со мной взглядом, когда поднял Уикера и закинул его на заднее сиденье машины.

– Поехали, – весело сказал Эммануэль.

– Секунду, – сказал я, возвращаясь к багажнику седана. Эммануэль оставил пакетик с кокаином.

– Зачем тебе? – спросил Эммануэль. – Он, наверное, просто стащил это из хранилища улик.

Я поднял пакетик, взвесив его в руках. Он был плотно упакован, профессионально завернут и запечатан в вакууме, с черной восковой печатью поверх шва.

– Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное? – сказал я Юрию.

Он медленно покачал головой.

Товар выглядел профессионально на таком уровне, которого я никогда раньше не видел в Пустоши. Это был не пакетик на молнии, набитый впопыхах.

– Возьми с собой, – сказал я, бросая его Юрию.

Как только мы вернулись на бойню, я сказал ему, чтобы он проверил кокаин.

– Мы можем проверить сами, – сказал Эммануэль, бросив на пакет голодный взгляд.

– Не будь дебилом, – сказал я ему. – Ты собираешься засунуть что-то себе в нос, когда понятия не имеешь, что в нем? Если это на сто процентов чистый вес, то с таким же успехом можешь выстрелить из 45-го калибра.

Эммануэль отвернулся, чтобы скрыть свое раздражение, но я все равно это увидел.

– Подготовьте полицейского, – приказал я.

Прежде чем Юрий успел уйти, я схватил его за руку.

– Проверь Клэр, – сказал я.

– Уже проверял.

– Продолжай. Я хочу, чтобы за ней постоянно наблюдали.

– Царь сейчас находится возле дома ее родителей. Она в безопасности, – пообещал Юрий.

Я кивнул, пытаясь не обращать внимания на стеснение в груди.

Теперь я стою перед Уикером, ожидая, пока он привыкнет к тусклому свету после того, как сорвал капюшон с его головы.

Он смотрит на меня снизу вверх, рыча, как собака. У него большое мясистое лицо, одна из этих дурацких слишком коротких стрижек копа и маленькие поросячьи глазки, которые были налиты кровью еще до того, как я к нему прикоснулся.

– У тебя, блять, большие неприятности, – шипит он. – Парсонс оторвет тебе голову.

– Ну, в этом-то и проблема с пожизненным, да? – спокойно говорю я, беря тесак и слегка проводя точильным камнем по краю лезвия. Он издает высокий звук, похожий на скольжение конька по льду. Глаза Уикера невольно притягиваются к звуку, его верхняя губа подергивается. – По контрасту смерть кажется привлекательной.

Я откладываю тесак и вместо него беру нож для колки льда, медленно вращая рукоятку между большим и указательным пальцами, так что острие сверкает в свете лампы над головой.

Уикер как загипнотизированный смотрит на жестокий наконечник.

Они всегда начинают буйствовать.

А потом ломаются.

У меня никогда не было мужика, который продержался бы дольше часа.

– На самом деле, – говорю я мягко, – когда твои приятели стреляли в меня возле отеля, они стреляли на поражение. Так что я предполагаю, что Парсонс уже охотится за моей головой.

Челюсть Уикера сжимается. Мы оба знаем, что я прав.

– Ну, не знаю, какой информации ты от меня ожидаешь, – усмехается он. – Я нихрена не знаю.

– О, ты расскажешь мне все, – говорю я. – Полезное. Свои самые темные секреты и то дерьмо, что ты пишешь на Фейсбуке. Что сказала тебе мать, когда тебе было четыре года, и что нравится твоей жене в постели… как только я начну, я покопаюсь в твоем мозгу. Ты ничего не скроешь от меня. Потому что, в отличие от тебя, я очень хорош в свое деле.

Уикер сглатывает, его горло дергается, в глазах появляется паника.

Я провожу кончиками пальцев по ряду инструментов, наблюдая, какой из них вызывает самый сильный отклик.

Он застыл на месте, стараясь не издавать ни звука.

Пока мой указательный палец не задевает зубную дрель.

Затем я слышу тихий, конвульсивный сдавленный звук, который он пытается скрыть.

Я беру дрель, включаю ее, чтобы убедиться, что она полностью заряжена. Высокий, скулящий звук пронзает наши уши, даже мои зубы напрягаются.

Эффект мгновенный.

Он начинает заикаться.

– Нет… не надо… не смей, блять…

– Подержи его голову, – говорю я Эммануэлю.

Эммануэль хватает Уикера сзади, зажимая ему нос и рот, лишая его воздуха, так что, когда Эммануэль отпускает его, он делает большой, судорожный вдох.

Я ставлю на его рот специальный расширитель.

Он мотает головой, чтобы высвободиться из хватки Эммануэля.

Я чуть снижаю скорость вращения дрели, высокий, настойчивый вой продолжает проникать в мозг Уикера, сводя его с ума, как быка, который не может убежать от жужжащей мухи.

Хватаю плоскогубцы и одним быстрым движением обхватываю правый нижний коренной зуб Уикера.

– Кто убил Рокси? – говорю я.

Уикер издает булькающий крик, извиваясь изо всех сил, что едва удается в тугих оковах.

– Н-не-а-а! – воет он.

– Неправильный ответ, – говорю я, вырывая зуб одним яростным движением руки.

– Агх-х-х-х-х! – Уикер кричит.

Я подношу зуб цвета слоновой кости с длинными окровавленными корнями к свету, чтобы он мог его увидеть.

– Итак, – тихо говорю я. – Знаю, ты думаешь, что это больно. Но позволь заверить, боль, которую ты только что почувствовал, ничто по сравнению с агонией, которую ты испытаешь, когда я возьму дрель и приложу его к оголенному нерву в дырке. Мужчины убивали себя из-за зубной боли, знал об этом? Они вышибли себе мозги, когда рядом не было дантиста, который мог бы оказать им помощь. Я не дантист… но я точно знаю, куда это засунуть…

Я беру зубную дрель, вращая ее в руке.

Уикер прошел мимо отрицания, мимо торга, вплоть до чистого отчаяния.

– Кто убил Рокси? – говорю я еще раз.

– Я не знаю! – кричит он, слова невнятны. – Стой, стой, стой! Я кое-что слышал.

– Что? – нетерпеливо говорю я.

– Это был не полицейский – это был адвокат. Старший прокурор.

– Что? – я говорю, на этот раз еще менее терпеливо.

– Я слышал, как он что-то говорил о союзе. С русскими и ирландцами. Что… этого нельзя допускать.

Я хмурюсь.

– Когда это было?

– Я точно не помню… ноябрь! Я знаю, что это было в ноябре, – поспешно добавляет он, когда мои пальцы сжимаются вокруг дрели.

Я обмениваюсь взглядами с Эммануэлем, который выглядит ошеломленным и напряженным.

Никто не должен был знать об альянсе в ноябре. И точно не окружной прокурор. Моя помолвка с Рокси еще даже не была официальной.

Я свирепо смотрю на Уикера.

– Это не имеет смысла. Как они узнали?

– Я, блять, не знаю, – булькает Уикер, кровь стекает с его челюсти. – Он сказал, что есть источник. Но, клянусь богом, он не говорил, кто именно.

– А как насчет кокса? – говорю я, быстро меняя тактику. – Где ты это взял?

Уикер ерзает на стуле, не желая отвечать. Щелчок дрелью по направлению к его приоткрытому рту заставляет его говорить очень быстро.

После нескольких повторений, вызванных сложностью разговора из-за держателя, я понял, что Уикер узнал, что начальство прячет что-то пикантное в полицейском хранилище. Он вломился внутрь с помощью украденного ключа, надеясь забрать часть добычи для себя. Он был удивлен, обнаружив шестьдесят пакетов кокса – необычайно большой объем даже в Пустоши. Ему удалось вынести контрабандой только один, а когда он вернулся за другими, те исчезли. В журнале учета улик ничего не было записано.

Я никогда раньше не видел этого вида товара, и я бы услышал, если бы в городе был такой крупный игрок – особенно если они потеряли крупную партию из-за копов.

– Ты понятия не имеешь, откуда это взялось? – спрашиваю я.

Уикер качает головой, из его рта вылетают слюна и кровь.

– Я верю тебе, – тихо говорю я. – Но есть только один способ убедиться.

С этими словами я засовываю дрель в дырку и сильно нажимаю.

Крики сотрясают скотобойню.

***

Час спустя я мою руки в раковине.

Эммануэль наблюдает за мной, бледный и слегка потрясенный.

– Давненько я не наблюдал за твоей работой, – говорит он.

Я вытираю руки пушистым белым полотенцем.

– Думал, я потерял хватку? – спрашиваю я.

Эммануэль вздрагивает.

– Очевидно, что нет.

Юрий приоткрывает заднюю дверь, входя внутрь с пакетом, зажатым подмышкой.

– Проверил. Самый чистый продукт, с которым я когда-либо сталкивался, – говорит он.

– Как это может быть? – я хмурюсь. – Как может быть новый поставщик в Пустоши с шестьюдесятью килограммами высшего сорта, изъятыми полицией, и мы не слышим об этом ни звука?

Юрий качает головой, не менее озадаченный.

Я не понимаю, что, черт возьми, происходит.

Но это не может быть просто совпадением.