Текст книги "Машина лорда Келвина"

Автор книги: Джеймс Блэйлок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Хасбро хранил молчание.

– В самом конце я думал, что еще сумею его спасти, – добавил Сент-Ив.

– Весьма сомнительно, сэр. Даже если так, потом я с радостью пристрелил бы его. К чему спасать кого-то ради виселицы? Ему больше не позволили бы улизнуть из Ньюгейта.

– Мне хотелось схватить его за руку, удержать. Но, похоже, именно мои действия привели к тому, что Нарбондо покоится на дне озера.

– Акт милосердия, как по мне.

Сент-Ив взглянул на Хасбро. В глазах его плескалась усталость.

– Не уверен, что хоть что-то понимаю, – признался он. – Но так или иначе, с этим покончено. Во всяком случае, с этой частью программы.

С этими словами Сент-Ив кивнул в сторону горизонта, где сияла огромная дуга белого пламени. Вдвоем они наблюдали, как огненный шар кометы, жуткий и величественный, взбирался все выше, захватывая небо и словно готовясь поглотить крошечную Землю.

Хасбро кивнул.

– Не позаимствовать ли нам их оборудование, сэр?

– Да, оно нам еще пригодится, – подтвердил Сент-Ив. – И, по всей видимости, довольно скоро. Нам предстоит долгое и утомительное путешествие, прежде чем мы увидим перуанские горы.

Он глубоко вздохнул. Раненое плечо неожиданно разболелось. Повернувшись, чтобы в последний раз взглянуть на карстовое озеро, ставшее для Нарбондо ледяной могилой, он окинул мысленным взором всю историю их давнего противоборства. Вечно играя вторую скрипку, он всякий раз фальшивил; будучи застигнут врасплох, действовал сумбурно и необдуманно. Они с Нарбондо словно исполняли неуклюжий танец в представлении, поставленном в спешке своевольной Высшей силой, которая твердо вознамерилась преподать ученому урок по части растерянности и раскаяния, а также показать, чего на самом деле стоят даже тщательно продуманные людские планы.

Хасбро стоял молча, терпеливо дожидаясь, видимо, когда же Сент-Ив придет в себя и начнет действовать. Но пауза длилась и длилась, и верный помощник ученого с легким укоризненным вздохом принялся подниматься к кратеру за аппаратом Нарбондо. А оставшийся в одиночестве Сент-Ив спустя какое-то вполне ограниченное время – его хватило ровно на то, чтобы осела пыль, поднятая башмаками прилетевших на дирижабле и высадившихся в окрестностях кратера людей, – с искренней радостью поприветствовал Джека Оулсби.

ЛОНДОН

Билл Кракен стоял, облокотись о парапет моста Ватерлоо, и добродушно улыбался водам Темзы. Четыре пинты эля «Басс» раздували огонь доброго настроения, полыхавший у него внутри. Сплошная радость: завтра его ждет возвращение соратников и друзей, сегодня – появление на небе удаляющейся кометы. Было около полуночи, когда Билл закончил читать последний абзац своего изрядно потрепанного экземпляра книги Эшблесса «Сведения об открытиях лондонских ученых», радуясь тому обстоятельству, что, хотя Королевская академия никогда открыто не признавала гений его благодетеля, Эшблесс, однако, не покривил душой и посвятил добрую половину своего труда рассказу о достижениях, успехах и приключениях Сент-Ива.

Кракен закрыл книжку и сунул ее в карман. Эпопея с машиной лорда Келвина весьма удачно разрешилась три дня тому назад, хоть и несколько неожиданным образом. Дождь из мышей и змей, пролившийся над Лидсом подобно одной из казней египетских, немало озадачил население, начиная с самого лорда Келвина, который отказывался в него верить, и кончая обывателями, строившими по этому поводу самые безумные догадки. Не отставали и газеты: буквально все репортеры, исключая разве что Бизера, бросились потрошить этот неординарный случай, но Королевская Академия наук быстро прикрыла источник слухов – замяла дело и как-то в ночи спрятала застопорившуюся машину неведомо куда, чтобы демонтировать втайне от всех.

«Бедный лорд Келвин», – думал Кракен, качая головой. Необычное зрелище взлетающих ввысь грызунов и пресмыкающихся произвело на него жуткое впечатление и расстроило, вероятно, даже больше, чем поломка самого агрегата. А комья навоза, наглухо забившие трубу перед самым взрывом!.. Кракен хохотнул. Но успех затеянного предприятия не слишком радовал достойного соратника Сент-Ива; его больше мучили вопросы философского порядка. Лорд Келвин, чье изобретение потерпело фиаско, наверняка потеряет теперь сон, ломая голову над ошибкой, допущенной при сборке машины. А бессловесные твари, которых Кракен использовал, выводя уникальный аппарат из строя, – оправдана ли подобная жертва, пусть даже ради спасения человечества? Кракен не был уверен, что поступил правильно. С другой стороны, мысль о мутантах, в которых превратились бы нынешние люди, сработай машина как следует, была ему еще меньше по душе.

«Ох уж эти ученые, – думал Кракен, – одному Богу ведомо, над какими новыми фокусами они теперь колдуют. То носятся с каким-то моторчиком, словно выводок проказливых чертей, а то мечтают вывернуть старушку Землю наизнанку, точно пару штанов, причем один тычет в брючину кронциркулем, а другой набивает карманы цифирью да порохом…» А на горизонте, как по волшебству поднимаясь все выше, уже восходит комета, и звезды вокруг нее расступаются, словно меркнущие на рассвете фонари.

Кракен помахал небу шляпой, нахлобучил ее на лоб и пустился в путь. Он быстро миновал Вестминстерский причал и здание Парламента, взобрался на козлы поджидавшего в сторонке конного экипажа и еще раз бросил взгляд через плечо на восходящую комету. Затем взял в руки вожжи, слегка натянул их, а потом наклонился и нежно похлопал лошадь по крупу. «Успех, – думал он, легким галопом направляясь в сторону Чингфорда, – понятие весьма и весьма относительное».

II
ЗАТОНУВШИЕ КОРАБЛИ
^{РАССКАЗ ДЖЕКА ОУЛСБИ}

БЕЗУМЕЦ В КЭБЕ

Когда пакгауз, расположенный за гостиницей Перкинса, а точнее – в самом конце аллеи между Кингсвэй и Ньютон-стрит, взлетел на воздух (дело было в декабре, и свинцовое небо висело над самой головой), я как раз спускался с Холборнского холма, имея при себе жестянку с печеньем и фунт бразильского кофе. В клубах дыма в воздух взмыли деревянные обломки и щепки, а с ними – перекрученный, разодранный взрывом чуть не надвое лист железа; взмыв в воздух, они осенней листвой осыпались на головы полудюжины прохожих.

Я, слава богу, оказался достаточно далеко от места взрыва, но взрывная волна закинула меня в канаву и заодно выбила из рук поклажу. Я обнаружил, что сижу на пятой точке и смотрю, как из клубов пыли, шатаясь и оставляя на брусчатке кровавые следы, выходит какой-то человек. Пройдя несколько ярдов, он рухнул на землю.

Я вскочил на ноги и бросился к пострадавшему, думая чем-то помочь (хотя, по правде говоря, с трудом соображал), однако тут грохнул второй взрыв – и меня отбросило в витрину пекарни. Я с размаху врезался в нее локтями, проломив раму и превратив стекло в гору осколков, и рухнул на полки со свежей выпечкой; сверху меня накрыло целой лавиной булочек и батонов.

На улице снова гулко загрохотало – к счастью, то был уже не взрыв, а последствия двух предыдущих: где-то обрушилась кровля и из дальнего конца проулка повалил густой черный дым; ввысь взметнулись языки пламени, вызывая в воображении сцены погромов времен бунта лорда Гордона[10]10
  Антикатолические массовые беспорядки в Лондоне 2–7 июня 1780 года, ставшие самыми разрушительными в английской истории XVIII века.


[Закрыть]. С изрядным трудом я выбрался из-под хлеба и осколков стекол, но довольно быстро пришел в себя. Вместе с хозяином пекарни мы оттащили окровавленного незнакомца в место, показавшееся нам безопасным – там как раз высыпался кофе из моей жестянки. Несчастный уже испустил дух, это мы сразу поняли, но бросить его тело на корм огню сочли бесчеловечным.

Из-за густого дыма я сперва ничего не мог толком рассмотреть. Оказывается, на воздух взлетела бумажная мануфактура, размещенная в складах – обычное дело по нашим временам, если б не детали, из-за которых взрыв не выглядел таким уж рядовым: для начала, поблизости оказался мистер Теофил Годелл. Может, пока вам это ни о чем не говорит, а может, говорит о многом. А потом эта бумажная мануфактура была и не мануфактура вовсе. Она располагалась рядом с пустовавшими механическими мастерскими, которые находились в ведении Королевской академии наук, то есть это был своего рода закрытый (для широкой публики, я имею в виду) музей, где размещались различные технические аппараты и конструкции, созданные великим лордом Келвином и другими гениями-изобретателями – членами Академии.

Мое имя Джек Оулсби, и я вожу дружбу с профессором Лэнгдоном Сент-Ивом, возможно, величайшим ученым-исследователем Западного полушария, хотя его достижения по большей части остаются не воспетыми. Оскар Уайльд изрек недавно интересную вещь, что-то в таком духе: «Покажите мне настоящего героя, – сказал он, – и я напишу вам трагедию». Думаю, он вполне мог иметь в виду Сент-Ива. Бывает, я сгущаю краски, рассуждая о героизме, но у людей вроде моего старшего товарища его действительно в избытке, тут и захочешь – не приукрасишь. Возможно, вам уже доводилось читать о его похождениях? Если так, скажу больше: вся эта история, начавшаяся взрывом бумажной мануфактуры, в конечном итоге не покажется вам столь уж невероятной.

Что же до Теофила Годелла, то сей джентльмен владеет табачной лавкой «Богемский сигарный салон» на Руперт-стрит в Сохо, но это лишь одна из граней его широчайших талантов.

К счастью, вдоль Кингсвэй в сторону Темзы дул резкий порывистый ветер, который довольно быстро разогнал клубившиеся между домами облака удушливого дыма; тлеть продолжало только там, где прогремели взрывы. Возле места происшествия, конечно же, собралась изрядная толпа, но не все люди вели себя праздно, как это свойственно зевакам. Двое даже попытались добраться до очага пожара, полагая, что в ловушке под обломками могли оказаться потерявшие сознание люди, но владелец пекарни остановил их, – и весьма своевременно, как вскоре станет ясно, – напомнив, что сегодня воскресенье и бумажная мануфактура закрыта, как и все прочие заведения в округе, за исключением таверны Перкинса, а та вполне невредима. Ну и потом, он самолично выходил размяться всего за минуту до взрыва и может заверить собравшихся, что, не считая погибшего, в том конце проулка не было ни души, кроме высокого осанистого джентльмена в пальто и цилиндре.

Все как один мрачно посмотрели в конец аллеи, и все как один подумали об одном и том же – о человеке в пальто: если он действительно находился там в момент взрыва, то сейчас безусловно мертв – мертв, как гвоздь, вбитый в доску по самую шляпку. Те двое, что всего минуту назад рвались помочь пострадавшим, не скрывали радости от того, что их вовремя остановили: как раз в эту минуту с грохотом обрушился огромный кусок стены, мигом обратившийся в груду битых кирпичей и прочего мусора, и языки пламени жадно лизнули фасад кирпичного дома напротив пострадавшей бумажной мануфактуры.

Пекарь, словно бы опомнившись, хлопнул себя ладонью по лысому темечку и побежал к собственной лавке – не иначе, решил спасти сбережения, пока те тоже не вылетели в трубу. Однако жар пожарища отогнал его назад, и в моей памяти навсегда запечатлелся образ бедняги: шаркая ногами по рассыпанному кофе у тела погибшего, он заламывал руки, ожидая, что вот-вот займется пламенем и его лавка.

Но этого, впрочем, не случилось. Небеса, в милости своей, разразились такими трескучими раскатами грома, что мы уж решили: рухнула еще одна крыша. Дождь полил как из ведра, плотный и ровный. Пекарь упал на колени посреди мостовой и воздел молитвенно сложенные руки, а по лицу его потоками струилась дождевая вода. Надеюсь, в своей молитве он замолвил словечко и за погибшего, лежавшего в трех шагах позади, хотя вряд ли – уже в следующую секунду пекарь вскочил и указал рукой на фигуру человека в пальто и цилиндре, который неспешным шагом удалялся в сторону Темзы.

При ходьбе мужчина опирался на трость; в профиль был виден орлиный нос, а уверенная походка выдавала благородство не джентльмена даже, а особы королевских кровей. Общее впечатление портила лишь одежда: цилиндр и пальто носили следы долгой носки, а брюки были забрызганы уличной грязью.

Пекарь испустил вопль. Конечно же, именно этот тип расхаживал в конце проулка незадолго до взрыва! Вслед ему тут же устремились два констебля, настигшие незнакомца прежде, чем тот успел бы скрыться, если имел такие планы. Однако джентльмен в пальто вовсе не собирался пускаться наутек, ведь это был мистер Годелл собственной персоной, – о чем, вне сомнений, вы уже догадались.

В первую минуту мне пришла в голову мысль вступиться за старшего товарища и объяснить бравым блюстителям порядка, что они схватили не того. Я, однако, не решился на этот шаг, припомнив последствия прежнего своего неразумного поступка, когда стремительно бросился к «всепожирающему слону», как красочно газетчики на свой особый и довольно глупый лад окрестили пожар, и в итоге обзавелся хромотой. Меня просто арестовали бы заодно с Годеллом, как сообщника: что значит мое слово для полицейского? К тому же – я ничуть не сомневался – минуты через две констебли, сообразив, с кем имеют дело, принесут мистеру Годеллу свои извинения.

Казалось невероятным, но ливень все усиливался, и пламя погасло столь же быстро, как и возникло; по этой причине прибывшая со звоном и лязгом пожарная бригада предавалась безделью. Дым тоже моментально рассеялся – как по волшебству. Достойным объяснением стал бы порыв свежего ветра, но ветра не было, а дым исчез. Просто взял и пропал – остались лишь белесые струйки пара, которые пробивались из груды тлевших угольев.

Помню, в тот момент мне это показалось занятным: сначала взрыв и огонь, стремительные в своей ярости, а затем – слабый дымок над головешками. По-моему, когда имеешь дело с такими людьми, как Сент-Ив и Годелл, поневоле приобретаешь страсть к умозаключениям: во всем хочется видеть тайну или загадку. Даже не так: во всем подозреваешь тайну или загадку, а что тебе там хочется – это уж дело десятое. Но тут и в самом деле что-то было. Полминуты размышлений вполне хватило, чтобы понять: взорвалась зажигательная бомба, а дым был химической природы, потому и улетучился так быстро. Стало быть, и сам взрыв подстроен.

Так уж вышло, что мое печенье – помните, я обронил свою жестянку? – оказалось растоптано, а потому я направился к Джермин-стрит с пустыми руками. Хорошая – в смысле «долгая» – прогулка под дождем позволила мне как следует обдумать два вопроса: во-первых, не связана ли сегодняшняя трагедия с машиной лорда Келвина (присутствие Годелла как бы говорило в пользу этой версии), а во-вторых, стоит ли рассказывать Дороти о случившемся? Дороти, если вы еще не знаете, это моя жена, и она не придет в восторг, если меня втянут в очередную авантюру Сент-Ива, когда я толком не оправился от предыдущей. Мне кажется, слово «втянут» отражает самую суть дела и в этом случае звучит уместнее некуда, хотя, конечно, моя роль и представляется несколько пассивной.

В тот день Сент-Ив покинул свою лабораторию в Харрогейте и отправился в Лондон, на Джермин-стрит, – он навещал моего отчима, мистера Уильяма Кибла, игрушечных дел мастера и изобретателя, чтобы проконсультировать его касательно аппарата, над созданием которого тот работал. Впрочем, упомянутый аппарат не имеет к моему рассказу никоего отношения, и с моей стороны было несколько опрометчиво упомянуть о нем, поскольку эта деталь может бросить на всю историю тень если не подозрения, то сомнения… Итак, к счастью, Сент-Ив был в Лондоне, иначе мне пришлось бы посылать ему извещение в Харрогейт, и даже примчись он сюда со всею возможной скоростью, скорей всего, уже ничего бы не застал и только проехался бы зазря.

Так или иначе, визит Сент-Ива пришелся очень кстати, и тем же вечером я нашел его в устричном баре неподалеку от Лестер-сквер. Дождь уже унялся, но тучи не разбегались, и горожане предвкушали снегопад. Сент-Ив сидел за чтением свеженького, только из типографии, номера «Стандарта». Правда, новости о взрыве на первую полосу не попали: это выгодное место оказалось занято сенсацией совершенно иного рода. Чтобы поведать вам о ней, мне придется ненадолго отвлечься от моей собственной истории.

Жаль, я не могу привести здесь точную цитату – той газеты у меня нет, – так что предлагаю свой вольный пересказ, хотя и с оговоркой: изложить эту вторую историю беспристрастно у меня не получится, а если бы и получилось, вы не поверили бы и половине рассказа. С другой стороны, в любой добротной библиотеке вы с легкостью отыщете экземпляр «Стандарта», – говорю на случай, если недоверие толкнет вас, как и небезызвестного Фому, поверить услышанное действием.

Заметьте: я не пытаюсь оглоушить вас утверждением, будто лично был свидетелем этой второй трагедии вкупе со взрывом в Холборне; следующая повесть – не выдумка, но и не точный пересказ событий. Скорее, она вобрала в себя пикантную смесь того и другого, а посему, думается, наиболее близка к истине.

В той газетной передовице происшествие названо «недоразумением», хотя, боюсь, такое определение выглядит смехотворно в применении к случаю, который сам по себе отнюдь не кажется забавным. На Уайтфраерс-стрит едва не перевернулась груженная доверху повозка. Она катила в южном направлении, к набережной, и груз на ней, прикрытый от дождя парусиной в несколько слоев, был как следует закреплен – видимо, на случай сильного ветра. Немногочисленные свидетели утверждали, что из-под парусины кто-то выглядывал, хотя лица никто толком не разглядел. Все они, однако, сошлись на том, что человек был высок и худ, без головного убора и почти лыс.

Сворачивая с Тюдор-стрит на Кармелит-стрит, повозка наскочила колесом на один из скрепленных цепью бордюрных камней. Груз сдвинулся, а сидевший в подводе полускрытый парусиной пассажир испустил жуткий вопль. Повозка вздрогнула и почти остановилась, будто натягивая невидимый канат; лошади продолжали тянуть ее, спотыкаясь от натуги, их копыта высекали искры из мостовой. Послышался ужасный механический вой, и всем показалось, что в эту самую минуту запустили какой-то мотор.

Возница – огромный детина с бородой, ругаясь на чем свет стоит и хлопая вожжами, так безбожно хлестал кнутом лошадей, будто хотел содрать с них шкуру. Те изо всех сил старались тронуться с места – прямо-таки отчаянно, по словам свидетелей, но повозка (или, скорее, ее груз) тянула лошадей назад, не двигаясь с места. В течение долгой минуты казалось, что время остановилось: все замерло, слышались лишь шум внезапно хлынувшего дождя, изрыгаемые возчиком проклятия да хлопки кнута. Затем раздался громкий треск, и, наматывая вырванную из камня цепь на обод колеса, подвода резко рванулась вперед с таким лязгом, скрежетом и звоном, что, казалось, вот-вот развалится на куски, а лошади, закусив удила, понесутся по Кармелит-стрит прямо в реку.

Но произошло нечто куда более странное: воздух неожиданно наполнился железными предметами, которые вылетали из домов, стоявших вдоль улицы: из распахнутого окна выскочил чугунный котелок, будто брошенный чьей-то сильной рукой; гвозди и болты сами выкручивались из оконных рам и дверных косяков; дверные молотки звякали, лязгали и судорожно тряслись, словно ими завладела дюжина разгневанных призраков, а потом, со звоном и скрежетом, какие издает сталь на грани разрыва, отлетали от парадных дверей и неслись вдоль улицы. Из земли вырвало даже две железные тумбы для афиш, установленные напротив судебной коллегии, и вместе с прочим мусором и обломками камня поволокло в направлении чертовой повозки. Поднялся настоящий ураган из бряцавших и клацавших железок, который параллельно дороге несся к скрытой под парусиной таинственной поклаже – и со звоном намертво прилипал к ней, как приклеенный.

Одного из прохожих, сообщалось в газете, так стукнуло летевшей тумбой по голове, что он до сей поры не пришел в чувство, а еще двоим или троим пришлось обратиться к хирургу с просьбой удалить «шрапнель и прочий металлический мусор». Окна лавок и магазинов были разбиты предметами, которые сорвались со своих мест и вознамерились вылететь наружу, а сама одержимая повозка подскакивала при этом вверх-вниз, словно на пружинах.

В разгар всего этого «недоразумения» из-под парусины доносились истошные крики и слышались стоны, шуршание и царапанье: это несчастный пассажир (или, вернее, счастливый, поскольку его отчасти защищала плотная ткань) пытался выбраться из-под все увеличивающегося груза. Крики свидетельствовали о тщетности его усилий, и если бы этот странный кавардак продлился минутой дольше, то несчастный оказался бы раздавлен насмерть, а полдюжины домов на Тюдор и Кармелит-стрит, лишенные всех гвоздей, рассыпались бы кучами строительного мусора.

Машинный вой, однако, резко смолк. Сам по себе. Лошади стронули с места повозку с намотанной на обод цепью и поволокли ее в сторону набережной. На мостовую обрушился звенящий град из стальных и железных предметов, которые какое-то время катились вслед повозке, но потом затихали, будто лишившись сил.

На улице воцарилась мертвая тишина – все происшествие заняло от силы полторы минуты. И тут пошел дождь (тот самый ливень, что уберег от пожара булочную в Холборне), а повозка избавилась от железного лома и продолжила свой путь; никому и в голову не приходило, что весь этот кавардак – прямое следствие преступного деяния. Лишь потом обнаружилось, что принадлежащее Королевской Академии наук здание механических мастерских подверглось взлому – оттуда вынесли некое сложное устройство, – а расположенная рядом бумажная мануфактура именно в этот момент взлетела на воздух… Напрашивался вывод (очевидный для людей здравомыслящих), что история с летающим по воздуху железным хламом напрямую связана с похищением машины.

Тем не менее, представитель Академии наук, ученый секретарь мистер Парсонс начисто отверг такую возможность – и сделал это поразительно быстро, чтобы опровержение попало в вечерний номер «Стандарта». «Никакой связи между этими событиями нет и быть не может», – твердо заявил он. К тому же он «глубоко сомневается во всей этой чепухе, касающейся летающих дверных молотков. Наука не занимается летающими дверными молотками и не желает иметь с ними дела».

Помню, я еще подумал тогда: «Расскажи об этом бедняге, которого свалило с ног железной тумбой». Но, если откровенно, связь между двумя событиями установили Сент-Ив с мистером Годеллом. Совсем забыл упомянуть: тем вечером сей достойный джентльмен тоже ужинал в устричном баре. Он, да еще Хасбро – помощник и преданный слуга Сент-Ива.

Засим чутье заставляет меня умолкнуть, вовремя отложив перо: писательскому искусству, видите ли, не по нраву, когда интрига раскрывается прежде надобности, – пусть лучше остается темной и недосказанной, а читатель сделает паузу и переведет дыхание. «Всему свой черед» – вот незыблемое правило любого добротного сюжета.

Пока в Дуврском проливе[11]11
  Известен у нас как пролив Па-де-Кале.


[Закрыть] не затонуло первое судно, уверенности – я имею в виду абсолютной уверенности – не было; в своей правоте не сомневались разве что Годелл, воспользовавшийся методом дедукции, и Сент-Ив, который предпочел научный подход. Я же блуждал в тумане противоречий.

Когда в табачную лавку Годелла вошел человек со свертком, я, помнится, сидел на одном из диванов, ждал появления Сент-Ива и раздумывал, не начать ли мне курить трубку, – хотя у меня и без того предостаточно дурных привычек, одна из которых лень. Годелл повел себя так, будто нас посетила сама королева, и представил мне вошедшего как Исаака Лакедема[12]12
  Он же Вечный Жид или Агасфер, персонаж одноименного романа Александра Дюма.


[Закрыть]. Собственно говоря, в этом хрупком старичке не было ровным счетом ничего примечательного, не считая странного имени. Простой коробейник, торговец всякой мелочью, и этим все сказано: я почти сразу забыл о нем, поскольку дела этих двоих не имели ко мне никакого отношения, да и к этой истории тоже, разве что самое далекое и опосредованное.

Мой отчим, Уильям Кибл, в свое время обучил меня своему ремеслу – изготовлению игрушек, вот я и сидел на диване, доводя до ума сделанную из индийского каучука фигурку слона с огромными ушами, сборку которой завершил в то самое утро. При нажатии на брюхо игрушка принималась крутить хоботом и хлопать ушами, а из ее нутра доносился усиленный звук вращавшихся шестеренок, который, при участии толики воображения, вполне мог сойти за рев. В общем, трубящий каучуковый слон с простейшим механизмом; смотрелся он презабавно.

Помнится, я спрашивал себя, какого слона смастерил бы сам Уильям Кибл, раздумывал, не снабдить ли мне игрушку шляпой с маленькой птичкой внутри, и праздно прислушивался к беседе Годелла со старичком, – а толковали они о нумизматике и о механических зажигалках, которыми торговал коробейник. Затем старичок вышел, весьма довольный, и бодро зашагал в сторону Брауэр-стрит, благополучно забыв в лавке свой пакет с «чудо-спичками».

Прошла целая минута, прежде чем Годелл обнаружил забытый сверток. «Проклятье!» – вскричал он (или издал иной возглас в этом смысле), а я вскочил и со свертком под мышкой и слоном в другой руке выбежал на улицу. Я несся, уворачиваясь от встречных людей, пока не добежал до угла, где и обнаружил старика: тот стоял в кондитерской и пытался продать владельцу марлевые пакетики с зеленым чаем. Опускаешь такой пакетик в чашку с кипятком, а когда чай настоится, вынимаешь, – но не для того, чтобы использовать повторно, упаси боже, а чтобы разбухшие листья не замутили настой осадком. Владельца кондитерской нисколько не заинтересовало изобретение – он зарабатывал немного сверху, читая клиентам судьбу по рисунку чаинок в чашке (а также по ладоням и крошкам ячменного печенья); я же счел чайные пакетики отличной придумкой, о чем и доложил старику, возвращая ему «чудо-спички». В ответ тот похвалил моего слона – как мне показалось, совершенно искренне. Мы поболтали еще минут десять за чашкой чая, и я побрел обратно, не без оснований полагая, что Сент-Ив, должно быть, уже пришел.

На улице, примерно в полуквартале от табачной лавки, стоял небольшой двухколесный экипаж – видавший виды потертый кэб, окно которого было затянуто куском потертого бархата. Когда я проходил мимо, импровизированная занавеска отдернулась в сторону, и в окне показалось чье-то лицо. Я сперва подумал было, что это женщина, но нет: это оказался мужчина с длинными, до плеч, вьющимися волосами. Он выглядел странно – сальные локоны, лоснящаяся кожа, чисто женский высокий воротничок из цветастого ситца – и даже пугающе. Скорее всего, такое впечатление складывалось из-за его взгляда – взгляда безумца: горящие какой-то сумасшедшей страстью глаза его постоянно блуждали, словно он не в силах на чем-либо сосредоточиться, словно всё, что есть вокруг, – кэб, дома на Руперт-стрит, я и другие прохожие – невероятно важно для него. И опасно. Он стрелял глазами туда-сюда с какой-то пьяной настороженностью и внезапно тихо произнес – почти прошептал, – ни к кому конкретно не обращаясь:

– Что это?

Поскольку смотрел он в это время куда-то на улицу, я тоже посмотрел туда, но не увидел ничего примечательного.

– Прошу прощения? – откликнулся я.

– Вот это. Там.

Он опять уставился на что-то, и я вместе с ним.

– Там.

Теперь его взгляд был устремлен вверх, к ряду стрельчатых окон на третьем этаже дома. В одном из них виднелся силуэт какого-то человека, курившего сигару.

– Он? – спросил я.

Безумец вытаращил глаза, и я подумал: «Ага, уж теперь-то я точно вычислю, куда он смотрит», но снова ошибся.

– Это. В твоей руке.

– Слон?

Он быстро замигал, будто ему в глаз попала соринка, выдавил, скосив глаза:

– Он мне нравится.

Казалось, он хорошо знает меня. И он мне тоже кого-то напоминал. Но я никак не мог сообразить, кого, и, похоже, именно безумие, – а мой собеседник, несомненно, утратил способность мыслить здраво, – придавало его лицу мешающую опознанию чужеродность: казалось, он родился на какой-то неведомой планете и, явившись оттуда на Землю, попытался замаскироваться, собрав воедино наиболее типичные черты человеческого лица, но вышло странно: передо мной маячила какая-то театральная маска.

Мне, правду говоря, стало его жаль, и когда он протянул руку за слоном, я отдал ему игрушку. Мне думалось: он повертит ее в руках и быстро вернет. Но безумец тут же скрылся в глубине кэба. Занавеска задернулась, и изнутри не доносилось больше ни звука. Я постучал в дверцу.

– Уходи, – сказал он.

И я ушел. Этот тип нуждался в слоне больше, чем я сам. Для кого, спрашивается, я мастерю свои игрушки, если не для таких, как он? Кроме того, слону определенно недоставало шляпы. Эта мысль утешила меня, но бегство все равно казалось почти малодушием. Хотя останься я – и что бы изменилось? Мне вовсе не хотелось устраивать нелепых сцен на потеху зевакам: вообразим, что я лезу в кэб и силой отнимаю у незнакомого безумца каучукового слона! Но останься я – что бы изменилось? Я не хотел устраивать сцену, залезая в кэб и силой отнимая у безумца каучукового слона. Именно это я и твердил себе, когда вошел в лавку Годелла, готовый поставить этот случай себе в заслугу, и там, уже переступив порог, я вдруг почувствовал, что сам близок к помешательству.

Должно быть, у меня действительно был слишком безумный или ошарашенный вид, поскольку Хасбро при моем появлении в тревоге вскочил, а незнакомая женщина, стоявшая в дверях, повернулась на каблуках и бросила на меня изумленный взгляд. Нет, это был не парень из кэба, а именно женщина, но с таким же, как у того, выражением лица, такими же сальными волосами и блузкой из того же материала. Она куталась в шаль и была намного старше, хотя по лицу этого не скажешь. Почти полное отсутствие морщин на лице, вероятно, объяснялось его легкой одутловатостью: такое впечатление, будто в Сохо заявился какой-то гоблин с искусно выточенной дыней на плечах вместо головы. Сомнения отпали – передо мной стояла мать того существа из кэба.

Она одарила меня театральной улыбкой, но затем, будто успев за этот краткий миг назначить мне цену, сменила ее на чванливую гримасу осуждения; с этого момента и на протяжении всего дальнейшего разговора вовсе не обращала на меня внимания. Я же не мог отделаться от смутного ощущения, что мною незаслуженно пренебрегли, хотя подобное отношение со стороны безумной женщины не многого стоило, – во всяком случае, не более каучукового слона, похищенного у меня ее столь же безумным сыном.

– Подобных людей следует предавать в руки правосудия, – объявила она Сент-Иву, который жестом указал на диван и повернулся ко мне:

– Это мистер Оулсби, – представил он меня. – При нем можете говорить совершенно свободно.

Она и бровью не повела, словно давая понять, что оставляет за собой право решать, при ком и как ей говорить. Я присел на диван.