Текст книги "Машина лорда Келвина"

Автор книги: Джеймс Блэйлок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

III
ПУТЕШЕСТВЕННИК ВО ВРЕМЕНИ

СЕВЕРНОЕ МОРЕ

В резиновых трубках с присвистом шипел воздух – так, тяжело, с усилием сокращая металлические легкие, мог бы дышать человекоподобный агрегат. Ноздри щекотали резкие запахи машинного масла и нагретого металла, дополненные нотками аромата распаренного аквариума: морская вода медленно просачивалась внутрь через проклепанные сочленения и каучуковые затворы. За стеклами иллюминаторов притаилось море – молчаливое, холодное, сумрачное, – и Сент-Ив тщетно боролся с назойливой мыслью, что оказался заточен в железной гробнице.

Одна из шарнирных «рук» глухо билась о латунный корпус батискафа: эхо, прилетевшее из далекого, чужого мира. Вибрация его волн отдавалась в зубах Сент-Ива. Отерев со лба холодный пот, он сосредоточился на нелегкой задаче: достать машину лорда Келвина с глубины в сорок футов – с песчаного дна, усеянного железным ломом и прочим мусором. Рядом с машиной покоились остовы трех кораблей; один начисто разорван взрывом динамитной бомбы, которую полгода тому назад Сент-Ив бросил ему в трюм.

Дернув торчащий из пола рычаг, Сент-Ив услышал и прочувствовал, как из основания батискафа с металлическим стоном выдвинулась пара складных ног. Сферический аппарат стронулся с места и, дюйм за дюймом преодолевая сопротивление, с трудом зашагал по морскому дну. Тонкий песок, взметнувшийся вверх и закрученный водоворотами, повис перед иллюминаторами непроницаемой пеленой, так что на минуту Сент-Ив перестал что-либо видеть. Он прикрыл глаза, сдавил виски пальцами и вновь услышал свист воздуха в трубках и шум пульсирующей в голове крови. Сен-Ив ощущал колоссальное давление, которое было полностью воображаемым и в то же время совершенно реальным – явный признак подступающей паники. Чтобы совладать с ней, он задышал часто и неглубоко. Песчаная мгла за иллюминаторами понемногу осела, и прямо перед Сент-Ивом возникла стайка лучеперых рыб; те изумленно таращились на него круглыми глазами, с видимым интересом изучая акванавта за стеклом, являвшего собой живое свидетельство человеческого безрассудства…

– Кончайте! – рявкнул Сент-Ив. Голос звоном отразился от латунных стен, а сам он уставился вперед, пытаясь накинуть петлю на конце троса вокруг машины.

– Прошу прощения, сэр? – донесся из переговорной трубы невозмутимый голос Хасбро.

– Ничего. Подобрался вплотную.

– Вероятно, мне тоже следует попробовать, сэр?

– Не стоит, право. Я уже заканчиваю.

– Очень хорошо, – с сомнением отозвался Хасбро.

Он упустил трос – тот сорвался с дальней стенки машины и медленно осел рядом с ее медным корпусом, беспомощно скользя по морскому дну. Ошибка. Придется все начинать сначала. Сент-Ив закрыл глаза и посидел так несколько минут, раздумывая, не погрузиться ли в объятия сна. Эта мысль так его напугала, что он вздрогнул, выпрямился и огляделся вокруг, уделяя пристальное внимание показаниям циферблатов и датчиков, положению рычагов и ручек управления. Рассудку срочно требовался надежный якорь: нечто основательное и солидное… отвлеченное, но простое и уютное.

Внезапно он подумал о еде – о картофельной запеканке и бутылке пива. Сделав над собой усилие, Сент-Ив принялся вспоминать рецепт, проговаривая его про себя (только бы не начать бубнить, иначе Хасбро живо вытащит его наружу). Сент-Ив ясно представил себе готовую запеканку, только из печи: картофельное пюре, перемешанное со взбитыми сливками и сливочным маслом, залитое сверху расплавленным деревенским сыром… Мысленно наполнил пивом бокал, наблюдая, как быстрорастущая пена свешивается через край и течет по стенкам… Удерживая в голове этот образ, он начал выверенными движениями подтягивать к себе упавший канат, пока наконец не перехватил петлю. Затем медленно занес ее над машиной механической рукой, тщательно примерился и отпустил. На этот раз петля попала куда надо, захлестнув выступающую часть металлического корпуса.

– Запеканка! – фыркнул он.

– Прошу прощения, сэр?

– Здесь… болтанка… – выдавил Сент-Ив и запоздало сообразил, что этот вариант звучит даже бредовее прежнего. Впрочем, ерунда: он почти справился! К нему возвращалось отчаяние, подстегиваемое страхом замкнутого пространства. Стараясь не отвлекаться, он перехватил трос зажимами и начал осторожно выбирать его, затягивая петлю. Если не отвлекаться на глупости, уже минут через десять он окажется на поверхности. Или через пять.

– Вытаскивайте, – теперь уже по-капитански громко распорядился Сент-Ив.

Через несколько секунд батискаф тряхнуло и тот, чуть накренившись, бесшумно оторвался от морского дна и легкими толчками заскользил ввысь, к поверхности. Рядом поднималась стайка лучеперых рыб, которые с азартом тыкались в стекла иллюминаторов. Так они выказывают дружелюбие, – понял вдруг Сент-Ив. Боже, благослови рыб, готовых поддержать человека! Вода за стеклами посветлела, и тягостное чувство заточения понемногу рассеялось. Он глубоко вздохнул, с удовлетворением наблюдая, как всплывают, мельтеша, пузырьки воздуха, а последние рыбы уносятся прочь, торопясь вернуться домой, в глубину. Неожиданно за иллюминатором вскипела поверхность серого моря, и извлеченный на поверхность шар батискафа под плеск воды, стекающей с его округлых стенок, окутался клочьями тумана, пронизанного лучами утреннего солнца. Вслед за этим послышалась череда глухих ударов – железные ноги глубоководного аппарата утвердились на палубе баржи. Сент-Ив откинул крышку люка и выбрался наружу.

Не теряя времени, они вдвоем с Хасбро передвинули висящий на лебедке мокрый шар в сторону, освобождая на палубе место для машины лорда Келвина, отцепили его от поворотного крана, уложили на корме и, надежно закрепив стропами, прикрыли сверху промасленной парусиной. Потом пришел черед опасной находки – с помощью трудяги-крана пресловутая машина была извлечена из воды и установлена на палубе; затем Сент-Ив и его верный помощник спрятали ее под несколькими слоями все той же парусины. Работать им приходилось с лихорадочной быстротой, поскольку таявший под лучами солнца туман становился все более ненадежной защитой от чужих, весьма приметливых глаз.

Двадцать минут спустя паровой траулер под управлением человека, известного Сент-Иву, как дядюшка Ботли, устремился на север. Вскоре они отошли достаточно далеко от места мнимого лова и теперь уже могли, пожалуй, разыгрывать полную невинность: мол, рыбкой промышляем… а в чем, собственно, дело? Все это время профессор провел на палубе.

Полгода минуло с той поры, как корабли Королевской Академии наук рыскали где-то поблизости. Официально дело о машине лорда Келвина было давно закрыто, так что Сент-Ив мог чувствовать себя в относительной безопасности, и все же ему не давала покоя мысль, что рано или поздно его выследят, что он не продумал или упустил из виду какие-то важные вещи и что план спасения Элис пойдет прахом, если он не будет настороже дни и ночи напролет. А воображение создавало все новые и новые комбинации страхов, словно раскладывало некий ужасающий пасьянс. Так или иначе, Сент-Ив провел на палубе еще час – туман за это время полностью растаял. Открывшийся горизонт был совершенно чист – ни одного судна в пределах видимости.

Валясь с ног от усталости, Сент-Ив спустился в каюту и упал на койку. Траулер на всех парах мчался в Гримсби, чтобы оттуда по реке Хамбер добраться до Гуля. Через три дня Сент-Ив будет дома, в Харрогейте. Там, собственно, и начнется настоящая работа. Но нужно любой ценой сохранить секретность. От секретности теперь зависит очень многое… Что именно? Его жизнь, например, – причем в буквальном смысле. И жизнь Элис. Из Гуля в Харрогейт они повезут машину сушей, предварительно замаскировав под сельскохозяйственную технику. И надежно окутав парусиной. Никому, абсолютно никому не следует доверять. Даже самый неотесанный с виду мужлан может оказаться осведомителем Королевской Академии.

Добравшись до Харрогейта, они дождутся наступления ночи, а затем вышлют вперед Кракена – разведать дорогу. Самый опасный участок – в виду особняка: если Академия ведет слежку за Сент-Ивом, именно здесь прячутся ее агенты, готовые предъявить свои права на машину. Эти ребята, должно быть, отчаянные. А если отчаянные, то насколько? Вернее сказать, что Сент-Ив сможет им противопоставить?

Он знал, что Парсонс, если только ему известно, что машина лорда Келвина не обратилась в кусок бесполезного хлама, не остановится ни перед чем, чтобы заполучить это устройство. В тысячный раз Сент-Ив прикинул в уме такую возможность и, как обычно, утонул в сомнениях. Парсонс – дряхлая развалина, шифр без ключа. Да, он ловко провел Сент-Ива там, на побережье, в городишке Стерн-Бей, поэтому единственный козырь – сама машина. Парсонс не подозревал, что Сент-Ив захочет ее уничтожить, и уж тем более не в состоянии предположить, что это была лишь имитация разрушения уникального агрегата. Возможно, чтобы окончательно запутать Академию, стоит еще раз сделать вид, что машина уничтожена? В принципе, до конца дней своих Сент-Ив мог бы разыгрывать этот спектакль: машина взорвана, машина восстановлена, машина взорвана… Еще вариант: перегрузить ее на другое судно, а траулер дядюшки Ботли пустить ко дну – пусть Парсонс считает, что машина все еще на нем. Конечно, пока секретарь Академии не знает, что плод трудов лорда Келвина находится на борту траулера, и потому нужно послать ему весточку. Тогда они могли бы сделать вид, будто корабль затоплен, а машину не трогать и лишь прикинуться, что…

Сент-Ив ворочался на койке, в голову лезла всякая чушь. В конце концов на помощь пришло море: оно убаюкало, успокоило разгоряченные мысли. Мерно плескались волны, слабо бившие о борт судна, поскрипывали снасти. Эти звуки вплелись в сон и стали его частью – шумом запряженной кареты, которую гонят что было сил по темной, грязной улице…

Три года назад. Он один этой дождливой ночью на площади Сэвен-Дайлз. Сперва ему показалось, что друзья где-то рядом, но вокруг ни души – только мрак и шум дождя. Он вглядывается пристальнее: впереди что-то есть. Витрина лавки. В ней он видит себя, испуганного и беспомощного, а за спиной – улицу, заливаемую дождем. Но вот пелена раздвигается, как занавес перед погруженной во тьму театральной сценой, и на пыльном стекле витрины проступает картина: лежащий в грязи перевернутый кабриолет, одно из колес которого крутится и крутится без остановки над обращенным к небу лицом мертвой женщины…

Сент-Ив рывком уселся на койке, пытаясь восстановить дыхание. «Запеканка!» – громко сказал он вслух. Если кто и услышит, черт с ним! Что эти люди знают? Только то, что он сам по себе, везде и всегда. Одиночка. В итоге все опять свелось именно к этому, и ничьей вины здесь нет; так уж устроен мир.

Сент-Ив снова улегся, ощущая, как судно с трудом взбирается на волну. Изгнал из мыслей все, что не имело отношения к картофельной запеканке, к ароматам тимьяна, розмарина и шалфея, распространяемым кипящим на огне говяжьим бульоном, к огороду, который разбила Элис и который зарос теперь сорняками. До их встречи он был равнодушен к пище и не уделял ей особого внимания, пока Элис не привила ему вкус к хорошей еде. В память об Элис он целый месяц ухаживал за ее огородом. Но хранить эту память было куда сложнее, чем бежать куда глаза глядят. Вот он и сбежал. А в огороде теперь обосновались кроты – целую деревеньку себе прорыли…

Сент-Ив опять незаметно соскользнул в сон: теперь он стоит у окна гостиной и наблюдает за выходками кротов. Один – вылитый старик Парсонс – притворяясь, будто занят своими кротовьими делами, поверх очков украдкой следит за Сент-Ивом. А из прибрежного ивняка в дальнем конце луга, где течет река Нидд, тряся бородой, к особняку широкими шагами движется лорд Келвин собственной персоной. Он решителен и неукротим, но твердая его поступь не приближает идущего к цели, – так бывает во снах. Лорд явно не в духе, да и сама цель визита явно не относится к досужей болтовне о теории упругости или о строении материи. В руке у лорда Келвина трость, и на ходу он нетерпеливо стучит ею по открытой ладони.

Готовый сдаться на милость гостя, Сент-Ив выходит ему навстречу и в саду едва не спотыкается о крота, похожего на Парсонса. Под ногами трещат сорняки. День мрачен и тосклив, и, кажется, весь мир пришел в упадок и запустение. Встреча не предвещает ничего хорошего. Хотя лорда Келвина нельзя назвать крупным мужчиной, да и с годами он изрядно усох, глаза его все же смотрят сурово и решительно, словно хотят сказать с чисто шотландским выговором: «Вы разнесли вдребезги мою машину. За это я сделаю из вас отбивную!»

Но вместо этого лорд произносит:

– Я двадцать с лишним лет возился над своим аппаратом, юноша. И слишком стар, чтобы начинать сызнова. – Его лицо исполнено горечи утраты.

Сент-Ив кивает. Однажды, возможно, он восполнит лорду потерю. Но обещать этого теперь не в состоянии.

– Мне искренне жаль… – начинает он.

– Вы даже не представляете, что это такое, любезный! – восклицает лорд Келвин и потрясает в воздухе тростью, успевшей превратиться в отрезок экранированного медью провода.

Напротив, Сент-Ив прекрасно осознавал, еще с того дня, когда переступил порог оборудованного под мастерскую амбара с твердым намерением вывести машину из строя, чем она была. Сент-Ив принимает провод из рук старика, но роняет его, и тот падает, скрутившись, у его ног.

– Мы могли бы куда-нибудь забраться, – задумчиво говорит старик. – Только мы. Вдвоем. Путешествовали бы во времени…

Считая машину разрушенной, лорд говорит о ней прямо и открыто. Нет больше смысла что-то скрывать, и от прямоты этой беседы обоим ученым делается легче. Сент-Ив дает старику выговориться, попеременно то печалясь, то радуясь: вообразить только, путешествие вдвоем, плечом к плечу, – назад, в эпоху древних ящеров, или же вперед, в тот день, когда люди будут парить среди звезд. Обойденный вниманием научного сообщества, Сент-Ив слишком долго трудился в безвестности, все это время делая вид, что глубоко презирает Академию, а на самом деле неустанно стуча в ее двери, упрашивая впустить. Такова горькая истина, разве нет? Наконец-то перед ним стоит лорд Келвин, самый выдающийся ученый из этой уважаемой организации, и они ведут дружескую беседу, как коллеги и старые приятели.

Старик кивает, и его голова тотчас превращается в квадрантный электрометр. В руке у лорда возникает морской компас собственной конструкции: стрелка с какой-то неколебимой, завораживающей настойчивостью указывает на восток.

– Я знаю, что… чем она была, – покаянно произносит Сент-Ив. – Я хотел воплотить с помощью машины собственные идеи, а не ваши, и пожертвовал интересами науки ради личной цели.

Ситуация взывает к предельной откровенности.

– Ну, любезный, с таким отношением к делу вам никогда не стать пэром.

Сент-Ив вдруг замечает, что крот с лицом Парсонса, косясь на него маленькими глазками, разворачивается и с чемоданом в лапе опрометью устремляется прочь через весь луг. Лорд Келвин опускает взгляд на свои карманные часы, болтающиеся на конце длинного трансатлантического кабеля, и глубокомысленно произносит:

– Если поднажмет, то успеет на лондонский поезд, отходящий в половине третьего. Думаю, справится.

Он показывает Сент-Иву часы. Их циферблат огромен, он почти с небо величиной и искажает собою ландшафт, подобно круглому аквариуму. Сент-Ив щурится, пытаясь хоть что-то разобрать за стрелками, которые с громким тиканьем описывают круги. Сквозь дождливую ночную мглу там движется темная фигура: это сам Сент-Ив, он бредет по залитой водой дороге, едва переставляя ноги. Вода, подобно зыбучим пескам, уже затянула его по щиколотки. А в голове снова и снова перекатывается терновый клубок сожалений: ах, если бы только корабли не затонули; ах, если бы он успел на поезд; ах, если бы не та авария на Северной дороге; ах, если бы он вырвался из мертвой хватки этой чертовой реки… Он отирает с лица капли дождя. Прямо перед ним, крадучись, идет по улице Игнасио Нарбондо с дымящимся пистолетом в руке. На его лице застыло выражение безумного торжества…

Сент-Ив сложился вдвое, как перед прыжком, – и проснулся. Воздух в каюте был холоден и влажен, как в батискафе на дне моря. Но тут до Сент-Ива донеслись восклицание и веселый смешок дядюшки Ботли, – этот голос, и в особенности смех, показался Сент-Иву той чудесной, прочной гранью живого мира, за которую он мог бы ухватиться: вроде мысли о картофельной запеканке.

Сент-Ив присмотрелся к отражению в висящем на стене зеркале. При виде худого, изможденного, желтушного лица им завладел беспричинный страх: Сент-Ив внезапно понял, что постарел. Таким ему запомнилось лицо отца. «Нами правят время и случай»[18]18
  Ср. в современном переводе Библии: «И другие несправедливости этой жизни я видел: не всегда выигрывает бег лучший бегун, не всегда побеждает в битве сильнейшая армия, не всегда достается мудрым заработанный ими хлеб, не всегда получает богатство умнейший и образованный, человек не всегда получает заслуженную похвалу. Приходит время, и с каждым случается плохое» (Еккл., 9:11).


[Закрыть], – пробормотал он и вышел на палубу, в объятия вечерних сумерек. Мимо по правому борту скользили огни Гримсби, а воды Хамбера бесшумно изливались в Северное море и растворялись в нем без следа.

ЧУДЕСНОЕ СПАСЕНИЕ СОБАКИ

Стоял хмурый, промозглый день; однообразно серые небеса давно обещали пролиться дождем, но тот все никак не начинался. Сент-Ив сидел в своем рабочем кабинете. Почти полгода он без устали трудился над машиной, и успех уже маячил на горизонте, подобно величаво плывущему к пристани кораблю. Спал он урывками, пищу проглатывал быстро, не замечая вкуса, а то и вообще отказывался есть. Первое время вокруг суетились друзья, преисполненные заботы и внимания, но безучастный к их усилиям Сент-Ив продолжал гнуть свою линию, неумолимый, как мельничное колесо. Впрочем, Джек с Дороти были сейчас на континенте, а Билл Кракен отправился на север навестить престарелую мать. Очень может статься, Сент-Иву уже не суждено увидеться с ними вновь, но эта мысль не казалась удручающей: он с ней свыкся.

Над захламленным рабочим столом лениво кружила муха, и Сент-Ив сбил ее на пол метким ударом первой попавшей под руку книги. Муха поползла прочь, переваливаясь с боку на бок, как пьяная, – и в порыве раскаяния Сент-Ив подсунул под нее лист бумаги, поднял и отнес к раздвижному окну, где стряхнул оглушенное насекомое в кусты.

– Ступай себе с миром, – оптимистично напутствовал он муху, которая продолжала бесцельно жужжать где-то внизу, среди листьев и веток.

Сент-Ив постоял у окна, вдыхая полной грудью сырой воздух и глядя через луг на силосную башню, – обветшавшая и одинокая, она гордо высилась там, до краев полнясь плодами его вдохновенных стараний. Она казалась ему жалкой копией Вавилонской башни. Внутри находилась машина лорда Келвина, стоявшая по соседству с батискафом Хиггинса. Сент-Ив снял с нее корпус и почти полностью разобрал его, под покровом ночи вынеся и закопав наиболее узнаваемые компоненты. С тем, что осталось, он почти разобрался; оставалось лишь лестью выманить у благородного лорда Келвина некоторые нюансы, и это нужно было сделать сегодня, ибо завтра утром тот уезжал в Глазго.

Сент-Ив не спал двое суток. Сон ему заменяли мечты и грезы. У него еще будет время отоспаться. Или же не будет вовсе ничего. Под влиянием момента Сент-Ив не стал задвигать оконную створку, тем самым сообщая остальным насекомым об отсутствии у него недобрых намерений, пятясь, вернулся к столу и, тяжело опустившись в кресло, поерзал, устраиваясь поудобнее. На глаза ему упала прядь волос, застив обзор. Кончиком указательного пальца он отбросил ее назад, затем сунул палец в рот и принялся грызть отросший ноготь и отхватил вместе с ним заусеницу. «Ч-черт!» – выдохнул он, тряся рукой, но почти сразу забыл о своей оплошности и еще долго сидел, тупо глядя в пространство и ни о чем не думая.

Придя наконец в себя, Сент-Ив оглядел рабочий стол. Чего здесь только не было! Вперемешку здесь были свалены проволочные катушки и жгуты, миниатюрные калибромеры и вырванные книжные страницы, многие из которых в качестве закладок были всунуты в другие книги. С ними соседствовала целая армия крошечных жестяных игрушек – заводных поделок Уильяма Кибла. Половина из них полностью проржавела; эти игрушки пали жертвой эксперимента, проведенного три недели тому назад. Сент-Ив разглядывал их с подозрением, тщась вспомнить, что именно намеревался доказать, обрызгав их соляным раствором, а потом оставив на крыше.

Он проснулся тогда среди ночи с мыслью изменить подход к работе и опробовать другой материал, целый час провозился с игрушками, а потом бросил их на крыше и, до предела измотанный, отправился в кровать. К утру Сент-Ив напрочь о них забыл и заметил лишь несколько дней спустя, бродя по лугу, – они все так же лежали на кровле. Он знал, конечно, что сам оставил их там, и был совершенно уверен, что проделал это с конкретной и очень важной целью, но вспомнить, с какой именно, не мог, как ни старался.

Такое положение дел изрядно беспокоило Сент-Ива: периоды полной ясности сознания сменялись кратковременными вспышками ярости или приступами энтузиазма касаемо какой-нибудь идеи, которую иначе, как абсурдом, не назовешь. В унылой задумчивости Сент-Ив ткнул пальцем заводную утку на столе; та подпрыгнула и, сделав несколько шагов, завалилась набок. Были здесь и керамические фигурки, затесавшиеся среди пивных кружек в виде головы толстяка Тоби, и стеклянные безделицы, частично принадлежавшие Элис. Смятые бумажные листы вперемешку со сломанными перьями, крошками графита и огрызками ластика. И все это – в лужице давно пролитых и высохших чернил, которые основательно въелись в мореный дуб крышки стола, навсегда окрасив ее насыщенным фиолетовым оттенком.

Следуя некому порыву души, Сент-Ив одним движением руки расчистил полстола, смахнув на пол книги, бумажки и жестяные игрушки. Затем осторожно разместил в ряд стеклянные и керамические фигурки, поставив голубую собачонку рядом с Шалтаем-Болтаем в старинном плоеном воротнике. За ними он пристроил танцующую балерину, а на переднем плане – маленькую стеклянную туфельку, наполненную сахарным песком. Затем откинулся в кресле и принялся изучать этот пестрый набор. Что-то здесь не совсем устраивало Сент-Ива, чего-то ему недоставало. Пропорциональности, что ли? Он немного сдвинул носок стеклянной туфельки. Лучше, но все равно не то… Развернул Шалтая-Болтая лицом к балерине, а собачонку выдвинул вперед, чтобы та уперлась мордочкой в туфельку.

Вот оно! Наконец-то во внешне простой композиции проявился смысл, – стоило только переставить отдельные компоненты. Но вся эта маленькая коллекция о чем-то напомнила Сент-Иву, вот только о чем? Об упорядоченности домашней жизни? О покое? Он улыбнулся и потряс головой, томясь по чему-то забытому, потерянному в глубинах памяти. Внезапно ощущение чего-то до боли знакомого, родного, но основательно забытого, рассеялось. Сладостная тоска – то ли по несбывшемуся, то ли по чему-то из прошлого – обернулась химерой, абстракцией. Ее уже не вернуть. Возможно, если не прикладывать столько усилий, радость и умиротворение вернутся…

Хмурясь, Сент-Ив вернулся к окну и запустил пальцы в волосы. У куста, куда он бросил муху, была обломана ветка, словно кто-то неосторожно наступил на нее. Секунду он озадаченно смотрел на куст. Что за черт! Ведь еще полчаса назад никакой сломанной ветки здесь не было…

Его охватила паника; Сент-Ив перешагнул через низкий подоконник и, оказавшись снаружи, сверху донизу осмотрел стену. «Вот опять!» – сказал он самому себе, хотя никого не было видно.

Сорвавшись с места, он добежал до угла особняка и выглянул, стремясь настичь неизвестного соглядатая. Никого! Огляделся по сторонам, затем помчался к каретному сараю и обежал его кругом. Дверь оказалась заперта; пытаться проникнуть внутрь он не стал, а вместо этого устремился через луг к силосной башне. Эх, надо было крикнуть Хасбро или, по крайней мере, захватить какое-то оружие.

Двери башни запирались на двойной замок. Они хорошо просматривались из дома – и из кабинета, и из спальни Сент-Ива выше этажом. Покои Хасбро тоже выходили окнами на луг, к тому же башню было видно и из окна кухни, где хозяйничала миссис Лэнгли. При всех мерах предосторожности, предпринятых Сент-Ивом, едва ли у кого-то мог появиться шанс… Нет. Двери все так же заперты, замки нетронуты. Он тщательно оглядел почву, подмечая случайные следы там и сям. Только поставив рядом собственную ногу, Сент-Ив осознал, что выскочил из кабинета, как был, в одних чулках. Впрочем, другой ряд следов был размером поменьше, чем его необутая ступня. Значит, точно не Хасбро. Кракен, разве что, только он сейчас в Эдинбурге, а следы совсем свежие… Парсонс! Должно быть, это ученый секретарь Парсонс рыщет по округе, кто же еще? Больше некому.

Придя к такому выводу, Сент-Ив припустил трусцой назад, к окну кабинета, от избытка нервного напряжения молотя кулаком о подставленную ладонь. Догадки, предположения – в голове настоящая свистопляска, – но он просто обязан во всем разобраться… Земля под окнами кабинета была мягкой и влажной из-за воды, которая стекала сюда со свесов крыши. Ряд следов тянулся вдоль стены, будто кто-то, крадучись, шел здесь, намереваясь заглянуть в окно, и налетел на куст. Из-за волнения Сент-Ив не обратил внимания на эти следы сразу, как вылез из кабинета, зато теперь они его очень заинтересовали. Носки туфель оставили в земле глубокие отпечатки – стало быть, тот, кто пожаловал сюда, ступал медленно и тяжело, вероятно, согнувшись. Следы невелики – определенно, не его собственные.

Сент-Ив вернулся в кабинет, выдвинул один из ящиков стола и принялся в нем рыться, вытаскивая бумаги и книги. И вот искомое обнаружено. Обернутый тканью сверток извлечен наружу. Торопливо развернув и разложив на столе четыре гипсовых слепка следов, Сент-Ив перевернул каждый – на всех аккуратно выведены даты и названия мест. Первая пара отлита полгода тому назад с отпечатков, оставленных в грязи рядом с льдохранилищем в городке Стерн-Бей. Возраст второй – неделя; кто-то оставил эти следы на берегу реки Нидд. Туфли разные, хотя и одного размера.

Первую пару Сент-Ив сунул обратно в ящик, а со второй выбрался наружу и приложил к следам под окном. Идеальное совпадение! Опустившись на четвереньки, он внимательно рассмотрел один из оставленных в грязи отпечатков каблука. Задний краешек отсутствовал – стерт или изношен, так что каблук чем-то напоминает фамильный герб с обломанной четвертью щита. Сент-Иву сразу вспомнилась манера косолапого Парсонса семенить вперевалку с пятки на носок, стирая кожу на краях каблуков. Каблуки на гипсовых слепках изношены абсолютно так же. У Сент-Ива почти не осталось сомнений: это Парсонс! Ученый секретарь совсем недавно прошелся здесь, что-то вынюхивая. Хотя уверенности в том, что подозрительный тип, замеченный у реки неделей ранее, это все тот же Парсонс, нет, но… Стоял поздний вечер; моросило к тому же… Ну, кем бы ни был тот соглядатай, всего с полчаса тому назад он прокрался вдоль стены особняка, влетел в куст, сломав ветку, а потом, несомненно, заглянул в окно…

Сент-Ив в очередной раз залез к себе в кабинет, завернул гипсовые слепки в ткань и запер их в ящике стола. Затем, накинув пальто, зашагал по лугу к реке, как человек, преисполненный решимости, – и только на полпути обнаружил, что так и не надел туфли.

Он вернулся домой глубоким вечером, вполне удовлетворенный собой, хотя и преисполненный опасений. В гостях у лорда Келвина Сент-Ив пробыл три часа, совершенно убедив великого ученого в том, что пережитая им трагедия обернулась почти полной потерей рассудка. Лорд даже разок погладил гостя по голове – жест несколько унизительный, – но Сент-Ив испытал искреннюю признательность (красноречивое свидетельство того, насколько он ослаб духом). Впрочем, теперь дела пошли на лад. Усилия не были напрасны, хотя Сент-Иву начало казаться, что он состязается в беге с Парсонсом и прочими членами Королевской Академии, – кто придет первым? Когда эти ребята примут окончательное решение, они ворвутся в силосную башню с дюжиной солдат и объявят Сент-Иву шах и мат. Конец игре.

При этой мысли он вновь помрачнел. Схлынуло воодушевление, которое Сент-Ив испытал, выудив у самого лорда Келвина толику необходимых сведений. Он рухнул в кресло, чувствуя себя вконец измочаленным. Казалось, он мечется между двумя крайностями: обреченностью и самонадеянностью. Увы, люди научного склада крайне редко находят золотую середину. Ему отчаянно, просто позарез необходимо обрести равновесие, а он несется во весь опор, опять сбиваясь с намеченного курса.

Завтра или через день он выползет на свет божий, а пока стоит отдохнуть. Суть в том, что лорд Келвин просто сжалился над соседом: один лишь взгляд на лицо Сент-Ива, на его перепачканную одежду, – и мудрец был готов обсуждать с ним что угодно, словно с деревенским дурачком. Право слово, у этого человека щедрое сердце, размером со стог сена. Видимо, то, как Сент-Ив расхаживал взад-вперед в одних чулках, без туфель, произвело должное впечатление. Келвин наконец проявил интерес к теме путешествия во времени, мало-помалу вдохновился ею, а остальное было делом техники: Сент-Ив навязал изобретателю дискуссию о принципах работы его машины, и тот беспрекословно, словно ручная обезьянка, повиновался.

«Отличный был ход – заявиться к старику без обуви», – сказал себе Сент-Ив и даже почти уверовал в это. Правда, тут же выругал себя: разгуливать без обуви, к тому же поздней осенью – чистой воды идиотизм! Надо быть повнимательнее с подобными вещами. Проявишь беспечность – живо скрутят и препроводят в сумасшедший дом! А ведь он так близок к успеху… Да уж, смирительная рубашка сейчас ни к чему. Ясно представив себе, чем чревата неосторожность, Сент-Ив присмотрелся к своему отражению в зеркале-псише, стоявшем на столе. Не повредит, кстати, заняться и прической. Если привести себя в надлежащий вид и притвориться, что ты вполне нормален, тогда…

Вновь обретя бодрость духа, он надел шлепанцы, раскурил трубку и, прямо в пальто удобно устроившись в кресле, принялся ею дымить. Неудачи – вот что изводило его, не давая покоя. Накапливаясь исподволь, неудачи кого угодно сведут с ума… Сент-Ив отвлекся на мгновение, припоминая свои бессчетные провалы, и вдруг оказался сметен лавиной ужаса, натуральной паники. Едва удалось сдержать дрожь в руках.

Спеша успокоиться, Сент-Ив немедленно приступил к подробному пересказу рецепта картофельной запеканки, но обнаружил, что не помнит его. Извлек из кармана рубашки клочок бумаги и вгляделся в строчки. Вот же оно: шалфей и… зяблик? Быть того не может! Шалфей и базилик. Сердце затрепетало, будто птичьи крылышки; Сент-Ив ощутил головокружение и испугался, что вот-вот может грохнуться в обморок. В отчаянии он схватил бумажный пакет и принялся дышать через него, ограничивая поступление кислорода в легкие, пока голова не перестала кружиться. Зяблик? Почему он подумал об этой певчей птичке? Она ведь не больше воробья, верно? Употреблять таких в пищу только французы и горазды, – причем едят, надо полагать, из серебряных ведерок и голыми руками, не прибегая к помощи столовых приборов.