Текст книги "Правила помолвки (ЛП)"
Автор книги: Джей Ти Джессинжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
14
МЕЙСОН
Если бы существовал мировой рекорд Гиннесса в номинации «Самый большой гребаный идиот», я бы сам подал заявку на участие.
Я и мой длинный язык.
Я сжимаю челюсти, мечтая, чтобы они сомкнулись навсегда и мне не пришлось бы нести всякую чушь, из-за которой Мэдди подумает, что я нагадил у нее на пороге.
Совершенно очевидно, что мысль о том, что я испытываю к ней влечение, кажется ей такой же привлекательной, как купание в бассейне, наполненном пираньями.
– Правда? – тихо спрашивает она.
Я отрываю взгляд от виски и смотрю на нее.
Всего секунду назад ей было физически плохо, когда я сказал, что мне нравится, что она старше меня. Теперь она выглядит… блядь. Что это за взгляд?
Я стараюсь говорить ровным голосом. – Правда «что»?
– Ты всегда западал на молодых женщин с большой грудью.
Она сидит неподвижно, ожидая моего ответа, ее глаза мягкие и темные.
Мое сердце замирает.
Черт возьми.
Мэдди спрашивает, нравиться ли она мне.
Я хочу сорвать с нее очки, распустить этот дурацкий пучок и целовать ее до тех пор, пока она не растает и не начнет извиваться подо мной, произнося мое имя.
Нет, не надо. Она слишком властная. Слишком самоуверенная. Она – заноза в заднице.
А еще – спойлер! – она слишком хороша для тебя, так что держи свой член при себе.
Предполагается, что за все отвечает мой мозг, но, видимо, мой рот управляется кем-то другим, потому что я слышу, как говорю: – С исторической точки зрения – да.
Мой голос звучит так, будто я только что проглотил гравия.
Мы смотрим друг на друга не отрываясь. У нее на шее бьется пульс. А я тем временем на грани сердечного приступа.
Едва слышно она спрашивает: – А сейчас?
БЛЯДЬ!
Я делаю судорожный вдох.
– Сейчас…
Не смей. Не смей, черт возьми, этого делать. Ты не можешь быть таким эгоистом. Есть миллион других девушек, с которыми ты можешь перепихнуться. Ты не должен разрушать это, разрушать ее, только потому, что хочешь потрахаться.
Но проблема в том, что я хочу не только потрахаться.
Это связано не столько с моим членом, сколько с другим, более важным органом. Он находится выше в моем теле.
Вот почему я знаю, что должен это прекратить.
Я прочищаю горло, откидываюсь на спинку стула и холодно смотрю на нее.
– Думаю, теперь нам стоит добавить в этот список «беззвучный режим», как ты и предлагала.
Наступает долгая тишина, пока Мэдди смотрит на меня. Румянец на ее щеках становится ярче. Затем она берет бокал с виски и залпом его выпивает.
– Ладно, суперзвезда. Только ты забыл, что я больше не подбираю для тебя женщин.
Она снова наполняет бокал. Как и ее голос, ее рука слегка дрожит.
Катастрофа предотвращена. Хорошая работа, придурок.
Я закрываю глаза и медленно вдыхаю. Когда снова их открываю, Мэдди уже пьет очередную порцию виски.
– Эй, полегче, Пинк. Ты уже выпила три двойных порции за десять минут.
Она смеется. Это странный, неестественный звук.
– Да, а кто будет убирать во всех лотках, если я напьюсь и не смогу этого сделать?
Я наклоняюсь через стол, беру бокал у нее из рук и ставлю его на место.
– Не делай этого.
– Чего не делать?
– Не смейся над собой.
– О! Только тебе это позволено, верно?
– Мэдди…
– Забудь об этом, – говорит она, выбираясь из кабинки. – Увидимся позже.
Она встает и тут же пошатывается.
– Чертов липкий пол, – бормочет она в ярости. Затем делает еще один шаг и спотыкается.
Прежде чем Мэдди успевает упасть лицом на пол, явно испачканный остатками еды, алкоголем и биологическими жидкостями, я встаю, поднимаю ее и перекидываю через плечо.
Она блеет, как испуганная овца.
Страх длится ровно одну секунду. Затем приходит ярость, и Мэдди начинает бить меня по спине маленькими кулачками.
– Отпусти меня, скотина! Отпусти меня сию же минуту!
– Нет. – Я направляюсь к двери, кивнув бармену. Он невозмутимо кивает в ответ, так как, вероятно, уже тысячу раз видел, как мужчина уводит из его бара разъяренную пьяную женщину.
– Мейсон! – Мэдди пытается укусить меня за локоть, но промахивается.
Странно довольный собой, я ухмыляюсь.
– Я и не подозревал, что карлики такие вспыльчивые. Хорошо, что я недавно сделал прививку от столбняка.
Она ахает.
– Мы не называем маленьких людей карликами.
– Почему нет?
– Это оскорбительно!
– С каких это пор? – искренне недоумеваю я. Я и не подозревал, что это оскорбительно.
– С незапамятных времен!
– Но почему?
– Потому что этот термин появился в конце восемнадцатого века, в разгар так называемой эпохи «шоу уродов», и применялся только к людям низкого роста, которых выставляли на всеобщее обозрение ради развлечения публики, вот почему!
Мэдди возмущенно фыркает.
Черт, мне нравится, когда она это делает.
– Ох. Ладно. Прошу прощения. Я больше не буду использовать это слово.
Я толкаю дверь и щурюсь от яркого солнца. Затем я замечаю «Мерс» и направляюсь к нему.
Дик, сидящий за рулем, начинает кашлять, глядя, как мы приближаемся.
Добравшись до машины, я переворачиваю Мэдди и ставлю ее на ноги, придерживая, когда она начинает крениться влево.
Она смотрит на меня, прищурившись. Затем издает небольшую, неподобающую леди отрыжку.
Возможно, это самая милая вещь, которую я когда-либо слышал.
Вот только она так не считает. Мэдди прикрывает рот рукой и смотрит на меня широко раскрытыми от ужаса глазами.
И, конечно же, будучи тем придурком, которым я являюсь, я смеюсь.
– О боже, пожалуйста, прости меня, – выдыхает она, не убирая руку от лица. – Это было… о боже. Я поступила ужасно. Мне так, так жаль. Не могу поверить, что это произошло. Клянусь, обычно я не страдаю метеоризмом. И мои манеры гораздо лучше, чем…
Она икает, затем прикрывает рот другой рукой.
Изображая суровость, я говорю: – Если ты еще и пукнешь, я тебя уволю. Садись в машину, газовый баллон.
Застонав, она закрывает все лицо руками.
– Ну же, поехали. – Я открываю дверь и легонько подталкиваю ее внутрь. Она падает на сиденье, словно хочет, чтобы оно ее поглотило. Усмехнувшись, я закрываю за ней дверь и обхожу машину с другой стороны.
Когда я устраиваюсь поудобнее, Дик смотрит на меня через плечо.
– Что? – спрашиваю я.
– Ничего, – невинно отвечает он. – Совсем ничего.
Улыбаясь, он отворачивается и заводит машину.
Мэдди, сидящая рядом со мной, снова икает. Не убирая рук от лица, она сползает ниже по сиденью.
– Что ж, это полезная информация, – размышляю я. – Когда я буду искать для тебя мужчину, я обязательно спрошу у кандидатов, не будут ли они против, если в постели будет немного ветрено.
– Я не пукаю! – кричит она, оскорбленная. – И я уже сказала, что не ищу мужчину!
Я стараюсь говорить понимающим тоном, но на самом деле изо всех сил пытаюсь не рассмеяться.
– Да, и теперь я понимаю почему.
Когда она смотрит на меня сквозь пальцы, я улыбаюсь ей.
– Ты уже давно можешь винить в этом странные запахи из кошачьих лотков.
Мэдди опускает руки и сердито смотрит на меня.
– Это твоя вина! Если бы ты не перевернул меня вниз головой, я никогда не…
– Рыгнула, как моряк после шести банок пива? Конечно. Так говорят все женщины, у которых газы.
Она некоторое время смотрит на меня, не мигая, а затем беспомощно смеется.
Наблюдая за этим и зная, что это я ее рассмешил, мне хочется бить себя кулаком в грудь, как Тарзан. Но я просто сижу рядом с ней, наслаждаясь этим мелодичным звуком и борясь с непреодолимым желанием прервать его, прижавшись губами к ее губам.
Боже. Это становится унизительным. Мне нужно уйти от нее, пока я не выставил себя полным дураком и не начал читать стихи.
Я должен сказать Дику, чтобы он не гнал так сильно, потому что Мэдди перестает смеяться, а он хмурится на меня в зеркало заднего вида, как будто я веду себя как полный придурок.
Что странно, поскольку она ему все равно не нравится.
Остаток пути мы молчим. К тому времени, как мы сворачиваем на подъездную дорожку к дому Мэдди, кажется, что ей не терпится выскочить из машины.
Я вскакиваю с места раньше, чем она успевает открыть дверь, и обхожу машину, чтобы подойти к ней. Когда я открываю ее дверь и протягиваю руку, она колеблется.
Она не хочет прикасаться ко мне.
Это больно.
Мэдди видит, как мрачнеет мое лицо, и улыбается.
– Не выпускай кракена на волю. Я просто подумала, что ты быстро учишься.
Она тянется к моей руке. Ее теплые и мягкие пальцы скользят по моей ладони. Она бормочет: – Спасибо, – и позволяет мне помочь ей выйти из машины.
Затем мы оказываемся лицом к лицу, и я пытаюсь не признаваться себе в том, как сильно мне нравится, когда она делает мне комплименты. Когда она случайно говорит эти милые и искренние вещички, которые заставляют меня чувствовать себя хорошо в течение пяти секунд, пока я не напоминаю себе, что на самом деле эта женщина меня совсем не знает.
– Я провожу тебя до двери, – хрипло говорю я, отстраняясь и засовывая обе руки поглубже в карманы.
– Это не обязательно…
– Я сказал, что провожу тебя! – кричу я. – Ты пытаешься научить меня хорошим манерам или нет?
Дик вздыхает, сидя в машине.
Но Мэдди никак не реагирует. Она лишь спокойно смотрит на меня, вглядываясь в мое лицо, а затем говорит: – Из-за чего бы ты ни злился, я была бы признательна, если бы ты не вымещал это на мне.
Это так похоже на нее. Прямолинейно. Без прикрас. Она стоит на своем, но делает это вежливо, как сказала бы мой психотерапевт, с «уважительно-настойчивыми границами».
Все остальные пугаются, когда я злюсь. За исключением Дика, никто не знает, как со мной обращаться.
Но эта свирепая маленькая стальная магнолия точно знает, как поставить меня на место, не моргнув глазом.
– Прости, – говорю я искренне. – Я иногда… мне трудно… я вспыльчивый.
Когда Мэдди выгибает бровь, я спешу пояснить.
– Не в этом смысле. Я не поднимаю руку на женщин в гневе. Я бы никогда, никогда так не поступил.
– Я знаю, что не поступил бы, Мейсон, – тихо говорит она. – Но есть много других способов причинить кому-то боль, помимо кулаков.
Я тяжело выдыхаю и провожу рукой по волосам.
– Ты права. Мне жаль.
Когда она улыбается мне, я испытываю головокружительное облегчение.
– Извинения приняты. А теперь, думаю, тебе стоит проводить меня до двери, потому что, если только гравитация не играет со мной злую шутку и дом не должен так сильно крениться, я сильно пьяна.
Закрыв один глаз, она, прищурившись, смотрит на входную дверь.
– Я же говорил, что тебе не стоит так быстро выпивать столько виски.
– Не будь самодовольным, Спарки. Тебе это не идет.
– Спарки?
Она берет меня за руку и прислоняется ко мне, ища поддержки, так что ее голова оказывается прямо под моим подбородком.
– Только не говори мне, что никто никогда тебя так не называл. Это самое очевидное прозвище для тебя.
От нее пахнет свежестью, чистотой и травами, как пахнет воздух в горах во время дождя.
Я люблю горы. У меня есть дом в Теллуриде. Это единственное место, где я когда-либо был счастлив.
Меня охватывает такое сильное желание, что на мгновение перехватывает дыхание.
Когда я снова могу говорить, я произношу: – Даже если бы кто-то так меня назвал, у него не хватило бы смелости сказать это мне в лицо.
Мэдди запрокидывает голову и улыбается мне.
– Значит, у меня должны быть большие яйца, да?
– Огромные.
Перестань пялиться на ее рот. Прекрати.
Я отвожу взгляд и смотрю на крыльцо ее дома.
– Ты можешь идти или мне тебя понести?
– Пф. Понести меня. Как будто я не могу ходить. – Она делает шаг, оступается и вскрикивает, крепко вцепившись в мою руку. – Почему земля такая скользкая?
– Это не земля, Пинк, – говорю я, посмеиваясь. – Иди ко мне. – Одним быстрым движением я наклоняюсь, поднимаю ее и заключаю в свои объятия.
Мэдди в ужасе замирает на пару секунд, напряженная и возмущенная, а потом говорит: – Ну и черт с ним, – и обнимает меня за плечи, широко и счастливо улыбаясь и прижимаясь ко мне. – Домой, Дживс8.
Я пользуюсь моментом, чтобы изучить ее затуманенный взгляд.
– Ты ведь на самом деле не пьешь виски, верно?
– Боже, нет. Эта штука на вкус как чистый бензин. Как ты это терпишь?
– Потому что я такой мужественный.
– Ах да. Я и забыла. Мы так и будем стоять здесь, на подъездной дорожке, весь день? Не то чтобы я жаловалась. Здесь на удивление удобно. Если с футболом у тебя не сложится, ты мог бы начать бизнес по перевозке подвыпивших дам.
Я иду по дорожке к ее входной двери, наслаждаясь тем, как Мэдди лежит в моих объятиях, как ее запах щекочет мне нос, как она прижимается ко мне, такая мягкая и теплая.
– Как Uber, только более персонализированный.
– Вот именно. А если бы ты снял рубашку, то срубил бы еще и кучу чаевых.
Она заметила мое тело.
Притворившись оскорбленным, а не довольным, я говорю: – Я не просто красавчик, леди.
Закрыв глаза, она кладет голову мне на плечо.
– Я знаю. Ты умный и веселый. Если бы ты только верил в любовь и не зацикливался на огромных сиськах, я бы быстро нашла тебе хорошую женщину.
«Ты умный и веселый».
Удар под дых. Выстрел в грудь. Удар Майка Тайсона в лицо.
За всю мою жизнь никто ни разу не сказал ничего хорошего о моих умственных способностях, не говоря уже о чувстве юмора. Наверное, потому, что я веду себя так, будто у меня их нет. Людей всегда впечатлял мой талант в футболе. Или то, сколько денег я зарабатываю. Или то, как легко меня находят неприятности.
Но не Мэдди.
Мэдди, которая боготворит моего заклятого врага Тома Брэди.
Мэдди, которая называет вещи своими именами, и не мирится с моим дерьмом.
Мэдди, которой похуй на деньги, потому что она слишком занята тем, что заботится о настоящей любви других людей и их вечном счастье, игнорируя при этом свое собственное.
Милая, дерзкая, красивая Мэдди, которая напилась в воскресный полдень, потому что не могла позволить мне пить одному, хотя и считает виски отвратительным.
Она спрашивает: – Ты в порядке?
– Да. А что?
– Ты только что издал странный стонущий звук.
Мне бы очень хотелось, чтобы она сейчас потеряла сознание.
– Может быть, ты не единственная, у кого газы.
Мэдди хихикает.
– Может быть, но если бы у меня были газы – и я делаю акцент на «если бы», – то мои пуки пахли бы лепестками роз.
– И ты еще обвиняешь меня в раздутом эго?
– Нет, серьезно. Я каждый день принимаю витамин С с плодами шиповника. Готова поспорить, мои внутренности пахнут прекрасным розарием.
– Твои внутренности? Женщина, ты пьяна.
– И это посреди бела дня, – радостно говорит она. – Ты плохо на меня влияешь.
Ты даже не представляешь.
Я поднимаюсь по ступенькам крыльца и останавливаюсь перед дверью. Затем смотрю на нее сверху вниз. Мэдди уютно устроилась в моих объятиях и закрыла глаза.
– Эй. Соня.
– М?
– Если не хочешь, чтобы я выбил дверь, дай мне ключ.
Она приоткрывает один глаз и смотрит на меня.
– Я не сплю. Я пытаюсь остановить вращение мира.
– Занятно. Ключ?
Одной рукой она роется в маленькой сумочке, перекинутой через плечо на изящном кожаном ремешке. Достает единственный ключ на керамическом брелоке, выполненном в форме персонажа из «Гарри Поттера».
Когда я слишком долго смотрю на него, Мэдди произносит: – Не пялься на Хагрида так. Ты его обидишь. Он очень мягкосердечный.
– Я знаю, – хрипло отвечаю я.
Она поттероманка.
Ну конечно, это так. Конечно, она фанатка книг, которые в детстве спасали меня от безумия и давали единственную передышку от дерьма, в которое превратилась моя юность.
Потому что Вселенная больше всего на свете любит испытывать меня снова и снова, чтобы посмотреть, сколько я смогу выдержать, прежде чем сломаюсь.
Сглотнув комок в горле, я встаю достаточно близко к ручке, чтобы Мэдди могла дотянуться и вставить ключ. Дверь открывается, и я толкаю ее коленом, чтобы та открылась шире.
Затем переношу через порог свой личный криптонит, и с каждым шагом моя решимость поступать правильно и держаться от нее подальше ослабевает.
15
МЭДДИ
Таким образом, было достигнуто максимальное унижение, и для этого потребовалось всего лишь ненадолго заглянуть в бар в середине дня.
Я (неуверенно): Мейсон, э-э-э, тебе нравятся только молодые женщины с большой грудью?
Перевод: Неужели тебе может нравиться чудаковатая, чопорная библиотекарша с плоской грудью, которая постоянно ругает тебя за дурные манеры и которой ты ни разу не намекнул, что она тебе нравится, если не считать того, что ты пялился на ее рот, разглядывая ее розовую помаду в стиле Барби-наркоманки?
Мейсон (с трудом сдерживая рвоту): Да, мне нравятся только молодые женщины с большой грудью. Молчаливые тоже хороши.
Перевод: Ты думаешь, меня заинтересует старая, чопорная, целомудренная, самоуверенная, любящая кошек, носящая пучок и помешанная на розовом цвете ты? Фу.
Я: Начинаю умирать от смущения, время от времени прерываясь на неприличные звуки.
Да, день выдался тяжелый, а ведь еще даже не время пить чай. Может, в следующий раз Беттина подожжет мой дом, чтобы не терять времени даром.
Она оказала бы мне услугу. Я бы даже не попыталась спастись. А просто лежала здесь на диване и плакала, пока горела.
Хотя меня задело то, как Мейсон посмотрел на мой брелок с Хагридом. Можно было подумать, что он голый и вибрирует, так презрительно он на него взглянул.
– Вот. Выпей это.
Я откидываю уголок одеяла, которым накрыла лицо, когда Мейсон уложил меня на диван несколько минут назад. Он сидит на кофейном столике напротив меня, держа в руке стакан с водой, и выглядит таким огромным, красивым и сексуальным.
– Это поможет справиться с похмельем, Пинк. Тебе нужно пить больше воды.
Я стараюсь говорить четко: – Спасибо, я не хочу пить. – Затем снова натягиваю одеяло на голову, желая, чтобы он ушел и я могла остаться наедине со своим невыносимым стыдом.
Что, черт возьми, заставило меня задать ему этот вопрос?
Мысль о том, что я могу ему понравиться, нелепа, как и мысль о том, что меня волнует, нравлюсь я ему или нет. Мне все равно. Мейсон не в моем вкусе. Я не в его вкусе. У нас с ним нет ничего общего.
Даже если бы и так, он мой клиент! У меня строгое правило: не связываться с клиентами и не обсуждать с ними свою личную жизнь. Я никогда раньше не нарушала это правило. Никогда. Я в первую очередь профессионал. Я скала. Я неприступная крепость. Я никогда не теряю бдительность.
За исключением этого ворчливого, эгоистичного зверя, при виде которого мне часто хочется обхватить его толстую шею руками и выжать из него всю жизнь.
– Неважно, хочешь ты пить или нет, – рычит зверь. – Тебе нужно выпить воды. Сейчас же.
Я бормочу: – Ты такой упрямый?
– Поверь мне, у меня большой опыт борьбы с похмельем.
Я хочу съязвить по поводу других вещей, в которых у него большой опыт, но держу язык за зубами. Я и так уже натворила достаточно за один день.
Кроме того, я не должна его осуждать. Нет никаких причин, по которым Мейсон не мог бы развлекаться с дамами. Он молод, холост и богат. Вдобавок ко всему великолепен. Это смертоносное сочетание. Я удивлена, что у него до сих пор нет женщины, которая бы вилась вокруг него.
Я откидываю одеяло и приподнимаюсь на локте. Затем беру стакан воды из его рук и заставляю себя выпить его целиком.
Потом я снова рыгаю, потому что Бог меня ненавидит.
– Ни слова, – предупреждаю я, когда у Мейсона дергается губа. Я убираю пустой стакан под одеяло.
Через несколько секунд я слышу, как он втягивает воздух, и спрашиваю: – Что ты делаешь?
– Проверяю, смогу ли я уловить аромат роз.
– Заткнись.
Снова принюхивание.
– Мейсон.
– Да?
– Ты же понимаешь, что, если я тебя убью, ни один суд в мире меня не осудит, верно?
– Ты не хочешь меня убивать. Со мной слишком весело.
– Весело? Это то, что у нас происходит? Больше похоже на пытку.
– Это ты сказала, что твои внутренности пахнут розами, Пинк. Ты не можешь так говорить и не ожидать, что я клюну на эту наживку.
– Принимается. Напомни мне, чтобы я больше никогда не рассказывала тебе ничего личного.
– Не нужно так злиться.
– Я не злюсь!
Пауза, затем Мейсон говорит театральным шепотом: – Ты очень злишься.
Я тяжело вздыхаю.
– Ты прав. Я извиняюсь. Мне очень неловко, вот и все.
В его голосе слышится удивление.
– Тебе не нужно стесняться быть самой собой, когда ты рядом со мной.
– Спасибо за это, но обычно, когда я остаюсь самой собой, из моего тела не доносятся непривлекательные звуки.
Еще одна пауза, на этот раз более продолжительная.
– Я не считаю твои звуки непривлекательными.
– Ты не видишь этого из-за одеяла, которым я накрыла лицо, но я сейчас закатываю глаза.
– Я серьезно. Твоя отрыжка такая милая.
Я знаю, что это значит. Мейсон пытается утешить меня, потому что я была в ужасе, когда спросила его о молодой женщине с большой грудью. Он надеется, что я его не уволю.
– Я добавлю это в твое досье. «Любит женщин с сильными физиологическими функциями».
Его голос становится тише.
– Я не говорил о женщинах. Я говорил о тебе.
У меня пересыхает во рту, и не из-за виски.
– Мейсон?
– Да?
– Я должна кое-что сказать.
– Ты собираешься убрать одеяло с лица?
– Нет.
– Как-то неловко разговаривать с одеялом.
– Мне будет еще более неловко смотреть тебе в глаза, когда я буду говорить то, что должна сказать, так что, надеюсь, ты сможешь сделать для меня исключение хотя бы раз.
Я слышу, как он ерзает на кофейном столике, перекладывая вес с одного места на другое. Затем его голос раздается всего в нескольких сантиметрах от меня.
– Похоже, это будет что-то пикантное. Продолжай.
Мне нравится его хрипловатый голос – слишком сильно, на мой взгляд.
Я зажмуриваюсь и сжимаю стакан в руке так сильно, что удивительно, как он не разбивается.
– Ладно. Просто… дело в том… – Я на секунду замираю, беспомощно пытаясь подобрать нужные слова, пока мир медленно вращается у меня перед глазами. – У меня богатое воображение.
Тишина.
Я продолжаю: – А ты… ну, я знаю, что ты ничего не делаешь нарочно, ты просто такой, какой есть, очень, э-эм, мужественный и все такое, но… но…
Когда я не могу набраться смелости продолжить, Мейсон говорит: – Я снова тебя обидел.
Его голос звучит низко и напряженно, в нем больше нет той насмешки, которая звучала всего несколько мгновений назад.
Я откидываю одеяло и вижу, что он наклонился ко мне, уперев локти в колени, с выражением лица человека, которому только что сообщили, что его бабушка трагически погибла, занимаясь вязанием.
Это помогает мне справиться с косноязычием. И я начинаю говорить без умолку.
– Нет! Боже, нет, я не это имела в виду! Ты очень харизматичен, вот и все, – я имею в виду, когда ты не ведешь себя враждебно, – и мое сверхактивное воображение заставляет меня неправильно истолковывать некоторые твои поступки и слова, считая, что ты флиртуешь со мной, – о, Господи, ты зеленеешь, пожалуйста, не блюй, – и я просто говорю тебе это для того, чтобы ты не подумал, что сделал что-то не так, когда я начну вести себя как душевнобольная, потому что я действительно хочу тебе помочь, но ты был прав насчет того, что у меня не было большого опыта общения с мужчинами, кроме Роберта. Он был моими единственными серьезными долгосрочными отношениями, и я уже давно одна, и, наверное, из-за этого мое воображение разыгралось еще сильнее. И, боже мой, что я несу.
Всхлипнув, я снова прячусь под одеялом.
Мейсон позволяет мне некоторое время лежать в агонии, слушая бешеный стук моего сердца и молясь о том, чтобы у меня внезапно случилось кровоизлияние в мозг и все это прекратилось. Наконец он заговаривает.
– Ты считаешь меня харизматичным?
Этот ублюдок, похоже, забавляется.
– Ты что, издеваешься надо мной прямо сейчас?
Он игнорирует мою вспышку гнева.
– Ты так же сказала, что я мужественный. А до этого называла меня умным и веселым. Я прямо идеальный мужчина.
Я безнадежно вздыхаю.
– Я создала монстра.
Мейсон игнорирует и это.
– Что странно, учитывая, что я тебе не нравлюсь.
Я резко выпрямляюсь, комната кружится. Стакан падает на пол и закатывается под диван.
– Я никогда этого не говорила!
– Значит, я тебе в действительности нравлюсь?
Его голос по-прежнему звучит непринужденно, но челюсти напряжены, а глаза горят, и теперь я совершенно сбита с толку.
– Я… я… эм…
– Потому что тебе не следует этого делать.
Мы смотрим друг на друга. Внезапно становится очень трудно дышать.
Его голос понижается на октаву.
– Я не самый лучший мужчина, Пинк. Ты это знаешь. Я это знаю. Я плохой, и это никогда не изменится.
Мне удается собраться с мыслями и сформулировать связное предложение: – Я с этим не согласна.
– Потому что ты меня не знаешь, – следует быстрый и резкий ответ. – И потому что ты веришь в белых рыцарей и сказочные концовки. Но в этой истории я – темный рыцарь, тот, кто убивает принца, грабит замок и сжигает деревню дотла. Не романтизируй меня. Я того не стою.
Мне должно быть неловко. В конце концов, это упрек. Мейсон говорит мне, чтобы я не влюблялась в него – чего, к слову, я и не делала, – но такой уровень эгоизма в сочетании с поразительной глубиной его собственного отвращения к себе производит противоположный эффект.
Я не могу вспомнить, когда в последний раз так злилась.
– Во-первых, – спокойно говорю я, глядя ему прямо в глаза, – если ты еще хоть раз заговоришь со мной в таком тоне, я тебя уволю, а потом отшлепаю.
– Ты меня уволишь, – удивленно повторяет он.
– Помолчи. Я еще не закончила. Во-вторых, если бы ты перестал быть таким строгим к себе и посмотрел на вещи шире, то понял бы, что ты не хуже других. Или даже лучше, если уж на то пошло. У тебя есть свои хорошие и плохие стороны, как и у всех нас, но ты не педофил, не серийный убийца и не тот, кто отрезает щенкам хвосты.
Я замолкаю, понимая, что не знаю этого наверняка.
– Верно?
Его лицо мрачнеет.
– А ты была в ударе.
– Верно. В-третьих: если я делаю тебе комплимент, это не значит, что я «романтизирую» тебя. Друзья могут говорить друг другу приятные вещи…
– Друзья, – бросает он вызов, сверкая глазами.
– Хорошо, деловые партнеры. Как бы ты это ни называл, мы будем дружелюбны друг к другу. И нас будут теплые рабочие отношения…
– Опять это слово, – бормочет Мейсон, потирая лоб.
– …потому что я пытаюсь помочь тебе, – перебиваю я его, – с тем, с чем ты меня попросил помочь. В-четвертых, и это самое главное, можем ли мы договориться, что мы с тобой не подходим друг другу и между нами нет никакого флирта или влечения, чтобы мы могли продолжить и найти тебе жену?
Он наклоняет голову и изучает меня прищуренными глазами.
– Ты сказала, что больше не будешь подбирать для меня женщин.
Я морщусь.
– Это был неудачный оборот речи.
– Значит, ты передумала?
Я свешиваю ноги с края дивана и пытаюсь не обращать внимания на бунт в животе.
– Каждый заслуживает счастливого конца, особенно те, кто в него не верит.
Мейсон смотрит на меня, размышляя так напряженно, что у него вот-вот лопнет вена.
Собрав последние остатки достоинства, я произношу: – А теперь, если ты не возражаешь, мне нужно дойти до раковины, пока не появились мои яйца Бенедикт.
Я встаю, пошатываясь дохожу до кухни, и меня тут же рвет в раковину.
Мейсон мгновенно оказывается рядом со мной. Он кладет теплую руку мне между лопаток, когда меня тошнит.
– Это безумное количество еды, – невозмутимо комментирует он, как будто я не выворачиваю наизнанку свои кишки вместе с несколькими другими важными органами. Кажется, я вижу свою печень среди ярко-желтых желтков и размокших кусочков булочки.
Накатывает новая волна тошноты, вызывая очередной приступ рвоты, за которым следует поток непереваренного канадского бекона. Или это может быть легкое. Трудно сказать, у меня слишком сильно слезятся глаза от паров алкоголя.
– Я обязательно использую это против тебя позже, – говорит Мейсон, явно предвкушая это.
Дрожа и тяжело дыша, все еще склонившись над раковиной, я хрипло говорю: – Если ты это сделаешь, я познакомлю тебя с девушкой, которая втайне болеет за «Patriots», и тебе придется слушать, как она в постели выкрикивает имя Тома Брэди.
– Ого, это было жестоко! Молодец, Пинк. Я и не думал, что в тебе это есть.
– Да, тебе лучше быть осторожнее. Я просто источаю зло.
– И рвоту, – говорит он, когда меня снова тошнит.
Когда все заканчивается и я, потная и растрепанная, слабо постанываю, словно призрак, Мейсон весело говорит: – Эй, когда ты познакомишь меня со своими кошками?
Если я в итоге не забью этого человека до смерти острым предметом, то буду в шоке.
Когда я поднимаю голову и бросаю на него сердитый взгляд, он усмехается.
– Ты такая милая, когда обдумываешь убийство.
– Назови меня милой еще раз, и посмотрим, как далеко ты сможешь уйти с раздробленными коленными чашечками.
– Я думал, друзьям позволено говорить друг другу комплименты? – невинно спрашивает Мейсон.
– Ты всегда такой бунтарь или я какая-то особенная?
– Я понятия не имею, что ты имеешь в виду, – говорит он все с тем же невинным видом, хотя очевидно, что он лжет.
– Тебе повезло, что после рвоты я слишком слаба, чтобы пнуть тебя в голень.
Мейсон медленно проводит рукой по моей спине. Его голос становится мягким, как и взгляд.
– Ты не собираешься бить меня в голень, маленькая хулиганка. На самом деле ты хочешь, чтобы я помог тебе добраться до спальни, или ты хочешь прилечь на диван?
– Думаю, в спальню. Но мне не нужна никакая пом…
Мейсон делает быстрый, как у ниндзя, наклон и подхватывает меня на руки. Я слишком измотана, чтобы сопротивляться, поэтому кладу голову ему на широкое плечо и стараюсь не дышать ему в лицо.
– Ты ведь никогда не будешь меня слушать, да?
– Конечно, буду. Вот, давай я тебе докажу: где твоя спальня?
– В конце коридора, налево. Но указания ничего не значат.
Он выходит из кухни, неся меня так, словно я легче воздуха.
– Указания значат очень много.
– Нет.
– Да.
– Ты подтверждаешь мою точку зрения, Спарки.
– Не знаю, как мне относиться к этому прозвищу.
Мейсон сворачивает за угол, в мою спальню, стараясь не задеть ногами дверной косяк.
– Что в нем не так?
– Звучит как-то по-рождественски.
– Тьфу, чушь.
– Я просто не хочу, чтобы меня называли именем, которое больше подошло бы эльфу или оленю, вот и все.
– Но эльфы и олени такие милые!
– Именно. Я не милый. Если хочешь называть меня Тором или Рэмбо, давай, называй.
Мейсон наклоняется над кроватью и осторожно укладывает меня, подкладывая подушку под голову. Затем снимает с меня туфли и бросает их на пол, не обращая внимания на мои слабые протесты. Наконец он расправляет сложенное одеяло, которое лежит в изножье кровати, и накрывает меня, подоткнув под ноги.
Затем он замечает выражение моего лица.
– Что?
– Ничего.
– Правда? Потому что это очень похоже на ложь.
Мейсон снова повторяет мои слова. Интересно, есть ли у него что-то вроде аудиоэквивалента фотографической памяти.
– Просто для такого крутого мачо ты слишком заботливый.
Он корчит гримасу.
– Отлично. Каждый парень хочет услышать, что он напоминает тебе мать.
– Что плохого в том, что тебя сравнивают с матерью?
