Текст книги "Правила помолвки (ЛП)"
Автор книги: Джей Ти Джессинжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
25
МЕЙСОН
Мэдди умна, надо отдать ей должное. Она мне не звонит. Так как знает, что я не отвечу.
Вместо этого она отправляет электронное письмо.
В воскресное утро, ясное и раннее, как раз в тот момент, когда я собираюсь отправиться на первую официальную тренировку в межсезонье.
Потому что эта женщина всегда выбирает неподходящее время и портит мне настроение.
Дорогой Мейсон,
Доброе утро! Я надеюсь, что это письмо ты получил в добром здравии. Я рассказала о тебе Стефани, и она хотела бы договориться о телефонном звонке. Ее контакты прилагаются.
Пожалуйста, дай мне знать, когда ты сможешь с ней поговорить.
P.S. Это ее недавнее фото. Да, она и вживую такая же красивая.
С наилучшими пожеланиями,
Мэдди
— С наилучшими пожеланиями, – бормочу я, глядя на прикрепленную фотографию привлекательной блондинки. – Сейчас я передам тебе наилучшие пожелания.
Я отвечаю по электронной почте без приветствия и подписи.
Не заинтересован. И ты все еще уволена.
Ответ Мэдди приходит меньше чем через две минуты.
Нет. Но если она тебе не нравится, я позволю тебе уволить меня и верну тебе деньги.
С благословением,
Мэдисон
– Ха! Теперь мы перешли к благословениям! И Мэдисон! – Под аккомпанемент рычания, раздающегося в моей груди, мои пальцы порхают по клавиатуре.
Если это поможет тебе перестать меня доставать, то назначь телефонный разговор. Но она мне не понравится.
Bon voyage, bienvenue и sayonara,
M
Когда приходит ее следующее письмо, мне приходится сдерживаться, чтобы не схватить ноутбук и не швырнуть его через всю комнату.
Она тебе понравится.
Если нет, вспомни Дика.
«Иногда мы делаем то, чего не хотим делать для других людей, потому что это делает их счастливыми». Звучит знакомо?
Вперед, «Patriots»!
Мэдисон
PS: Bienvenue означает «добро пожаловать», Спарки, а не «прощай».
– Она пытается меня убить, – говорю я, сверля взглядом экран, а из моих ушей валит пар. – Розовая фея, прячущаяся под шелком, пытается довести меня до могилы.
Прекрасно. Ты победила, Капоне. Завтра. Пусть позвонит мне на мобильный в 18:00.
Она пишет в ответ:
Отлично! И я не гангстер, я южанка. Большое тебе спасибо.
Я отвечаю:
Тебе тоже.
Затем я захлопываю ноутбук и отправляюсь на тренировку, пытаясь стереть из памяти тот поцелуй, чтобы снова забыть о том, что происходит у меня в груди каждый раз, когда я о нем думаю.
Спойлер: это не работает.
***
Тренировка – это катастрофа.
Я не могу перестать думать о Мэдди. Каждый раз, когда я назначаю розыгрыш или делаю пас, она возникает у меня в голове. Она ругает меня, когда я кричу на игрока, не поймавшего мяч. Закатывает глаза, когда я ругаюсь из-за неудачного розыгрыша. К тому времени, как тренировка заканчивается и я направляюсь на встречу с тренером, я уже целый день выслушиваю нотации о своем характере, спортивном поведении и лидерских качествах, которых, по ее мнению, мне не хватает.
Это особый вид кошмара – когда мисс Благовоспитанность живет у тебя в голове.
Особенно когда все, чего ты хочешь, – это поцеловать эту мисс Благовоспитанность снова.
И снова.
И снова.
– Присаживайся, Мейсон.
Потный, все еще в тренировочной форме, я сижу напротив старого, потрепанного металлического стола тренера в его новом и современном кабинете в нашем тренировочном центре.
Я знаю, что он не выбрасывает этот дурацкий стол, потому что суеверен. Это тот самый стол, за которым он впервые выиграл Суперкубок в качестве тренера «Giants» двенадцать лет назад.
Затем, когда мы стали чемпионами Лиги конференций в мой первый год в команде и каждый последующий год, тренер практически боготворил эту вещь.
Люди и их ментальные барьеры.
Он слишком стар, чтобы до сих пор верить в удачу.
По крайней мере, на неудачу можно положиться. Эта стерва никогда тебя не подведет.
Я кладу шлем на пол рядом со своим стулом и встречаюсь взглядом с тренером.
– Можете ничего не говорить. Я знаю, что облажался.
Тренер откидывается на спинку кресла и складывает руки на животе. Лысый и худой как щепка, с пронзительными голубыми глазами и сильно загоревшей кожей, которая задубела от многолетнего пребывания на солнце и криков с боковой линии.
– Да. Ты облажался. По полной. Ты не в форме и не можешь сосредоточиться. И целился ты никудышно. Я думал, ты попадешь в мальчика с ведром, когда в первом же розыгрыше сделал этот дурацкий пас на тридцать ярдов мимо принимающего. Бедняга чуть не наложил в штаны.
Его голубые глаза делают свое дело и пронизывают меня насквозь.
– И ты не следовал собственным указаниям. Ты говорил, что мы будем делать это, а в итоге сам делал совсем другое. Вся команда целый день бегала в полной растерянности. Это было похоже на матч для слабоумных.
– Ага.
Тренер, похоже, удивлен, что я с ним не спорю. Этот человек видел, как у меня взрывалась голова каждый раз, когда меня критиковали в течение последних шести лет, так что я не могу его винить.
– Значит, мы с тобой на одной волне? – говорит он, глядя на меня. – Это впервые.
Обычно в такой ситуации я бы очень разозлился и воспринял все, что он сказал, как вызов. Как оскорбление.
А сейчас я просто впадаю в уныние.
Жизнь была намного проще, пока мне не нужно было думать о ком-то другом.
Я тяжело вздыхаю и провожу рукой по взмокшим волосам. Затем встречаюсь с настороженным взглядом тренера и готовлюсь к худшему.
– Я, э-э… – Блядь. – Думаю, мне стоит извиниться за свое поведение в прошлом.
Если бы я не знал наверняка, то подумал бы, что тренер вот-вот вскочит со своего кресла.
Он прищуривает глаза.
– Что?
Вот каким придурком я был.
Я даже не могу извиниться, чтобы тренер не подумал, что оглох.
– Я сказал, что должен перед вами извиниться. Точка.
В кабинете тренера повисает долгая напряженная тишина. Он смотрит на меня так, будто никогда в жизни меня не видел. Затем он говорит: – Ты когда-нибудь смотрел фильм «Вторжение похитителей тел»?
Вздыхая, я смотрю в потолок.
– Меня не подменили роботом.
– Ты уверен? Потому что ты говоришь как пришелец.
– Я не пришелец.
Тренер не выглядит убежденным.
– Если ты не пришелец, ответь мне вот на какой вопрос: что самое важное в жизни? Деньги, секс, слава, семья или способность управлять пространственно-временным континуумом?
Я машинально отвечаю: – Любовь.
Он приподнимает брови.
– Этого не было в вариантах ответа.
Я хмурюсь, вспоминая.
– Не было?
– Нет. И теперь я точно знаю, что ты пришелец, потому что Мейсон Спарк, которого я знаю, никогда бы не позволил этому слову из шести букв сорваться с его губ.
Боже. Что, черт возьми, со мной не так? Пошути, идиот.
– Да. Извините. Я все еще привыкаю к этому телу. – Я растягиваю губы в попытке улыбнуться.
Тренер видит мою странную улыбку, приходит в ярость и кричит: – Ты принимаешь наркотики?
– Окситоцин считается?
– Да! – рычит он, вскакивая с кресла и ударяя кулаком по своему видавшему виды металлическому столу. – Отправляйся на реабилитацию, сынок! Нам нужно выиграть Суперкубок!
– Окситоцин – это гормон объятий, тренер. Мне не нужна реабилитация.
Тренер резко опускается на свое место и смотрит на меня.
– Ты только что сказал «объятия»?
– Ага.
– О чем, ради всего святого, ты говоришь?
Со стоном я опускаю голову на руки и упираюсь локтями в колени.
– Я даже не знаю. Я совсем спятил и понятия не имею, что делаю.
После долгого молчания тренер произносит: – Все дело в женщине, не так ли?
– Женщине? Она больше похожа на Чингисхана этикета. Тони Сопрано манер. – Думая о Мэдди, я тоскливо вздыхаю. – Багси Сигел20 настоящей любви.
– Она что, также Майкл Корлеоне в вопросах обрезания? Потому что ты говоришь так, будто у тебя яйца отрезали.
– Обрезание делают для крайней плоти, а не для яиц.
– Этот разговор – обрезание для моего мозга.
Я поднимаю голову и смотрю на него. Должно быть, я выгляжу очень жалко, потому что тренер произносит: – Ого.
– Да.
Через некоторое время он говорит: – Ну, не все так плохо, раз она заставила тебя извиниться за твое поведение в прошлом. – Его лицо мрачнеет. – Хотя это довольно большое полотно, которое не закрасить одним маленьким извинением. Возможно, тебе стоит купить мне цветов и прислать коробку шоколадных конфет.
– Дайте мне передохнуть, ладно?
– Чего ты от меня хочешь, сынок? Ты приходишь как мешок с раздавленными задницами, не в форме, рассеянный и несешь какую-то чушь про древних императоров, криминальных авторитетов и настоящую любовь. Я даже не знаю, с чего начать.
– Вы можете начать с объяснения, что такое, черт возьми, мешок с раздавленными задницами.
Раздраженный, тренер машет рукой в воздухе.
– Это старый военный термин. Он означает что-то действительно плохое, чего ты не хочешь видеть. Хуже может быть только мешок с раздавленными задницами, а ты уже почти у цели.
– Я знаю, – безнадежно произношу я.
– Так эта женщина забеременела от тебя или как?
– Нет! Боже, нет. Ничего подобного. – добавляю я застенчиво. – У нас даже нет.… ну знаете.
Тренер поднимает брови, отчего морщинки на его лбу множатся, как кролики.
– Ты шутишь.
– Нет.
– Ты хочешь сказать, что так завелся из-за бабы, с которой даже не спал?
Мы некоторое время смотрим друг на друга. Потом я говорю: – Это плохо, да?
– Держу пари на свою задницу, что это плохо, сынок! Если ты когда-нибудь увидишь ее обнаженной, то, скорее всего, расплачешься! Ты начнешь слушать Кенни Джи, смотреть Эллен Дедженерес и носить рубашки с рюшами из макробиотической конопли!
– Я люблю Эллен, – оправдываюсь я.
Он кричит: – Скажи еще раз слово «любовь», и я заставлю тебя пробежать сто чертовых кругов по полю!
Тренер встает, уперев руки в бока, и начинает возбужденно расхаживать за своим столом.
– Хорошо. Расскажи мне об этом твоем любовном гангстере. В чем дело?
Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на свои руки. Руки, которые всего несколько дней назад обнимали прекрасную головку Мэдди, пока я целовал ее.
– Дело в том, что она слишком хороша для меня.
Тренер заливисто смеется.
– Каждая женщина слишком хороша для каждого мужчины, идиот. Тебе просто нужно найти ту, которая не будет слишком сильно тобой помыкать.
Я думаю о его жене, страстной итало-американке, с которой он прожил в браке около ста лет.
– Это то, что вы нашли в Карле?
– Ты шутишь? Эта женщина при каждом удобном случае говорит мне, что она лучше меня. Я даже пописать не могу без того, чтобы она не начала кричать, что я всегда оставляю сиденье поднятым и писаю повсюду, а ей следовало выйти замуж за Джо Скалиа, как говорила ее мать.
– Вы когда-нибудь спрашивал ее, почему она этого не сделала?
Тренер снова смеется, только на этот раз теплее.
– Потому что Джо Скалиа не заставлял покалывать ее женские штучки, вот почему.
Я морщусь.
– Я уже чувствую, что этот разговор меня травмирует.
– Я хочу сказать, что вся эта ерунда про то, что ты недостаточно хорош, – это просто чушь.
Я продолжаю смотреть на свои руки. Мой голос становится тише.
– Да, только это не так. Вы знаете мою историю.
Тренер перестает расхаживать взад-вперед. Я знаю, что он смотрит на меня, но не поднимаю глаз. От стыда у меня краснеют уши.
Затем он снова садится за свой стол и закидывает ноги на столешницу.
– Так вот в чем дело, сынок? В твоем прошлом?
– То, что прошло, – это пролог.
Кажется, его раздражает, что я цитирую Шекспира.
– Нет, прошлое – это просто прошлое. Я тебе не чертов психотерапевт, сынок, но позволь дать тебе совет, который я заработал за долгие годы жизни.
Я поднимаю взгляд и вижу, что он смотрит прямо на меня своими голубыми глазами, острыми, как сосульки.
– Не позволяй худшему, что с тобой случилось, стать мерилом твоего самоуважения. Не давай плохим людям возможности снова причинить тебе боль, считая, что ты заслужил то, что они сделали. Ты этого не заслужил. Ты был всего лишь ребенком. Жизнь иногда может быть ужасной, но она останется ужасной только в том случае, если ты позволишь ей. Сделай себе одолжение и отпусти прошлое. Единственное, что ты получишь, цепляясь за него, – это то, что у тебя уже есть. Гнев. Депрессию. Одиночество. Неужели ты хочешь прожить так следующие пятьдесят лет своей жизни?
«Пока ты не научишься открывать свое сердце, ты всегда будешь так же одинок, как и сейчас».
Вспоминая слова Мэдди в день нашей встречи, я несколько раз сглатываю, чтобы избавиться от комка в горле.
– Я не знаю, как отпустить это. Я не знаю, как двигаться дальше.
– Знаешь.
Когда я молча смотрю на него, тренер произносит: – Ты не можешь изменить прошлое, но будущее в твоих руках. Так сделай его лучше. Напиши себе новую историю.
– Но как?
Его голос становится мягче.
– Будь тем мужчиной, который, по твоему мнению, достоин ее.
Эти слова поражают меня, как граната.
Я сижу как громом пораженный, смотрю на тренера и пытаюсь моргать как можно быстрее, чтобы слезы, скапливающиеся в глазах, испарились и ему не пришлось бы беспокоиться о том, что я буду изображать Кенни Джи во время наших предматчевых встреч.
Тренер сжаливается надо мной. Он снова становится суровым и грубым, как обычно, и, махнув большим пальцем в сторону двери, отпускает меня.
– А теперь уноси свою задницу отсюда. И возьми себя в руки, прежде чем пойдешь в раздевалку и увидишься со своими товарищами по команде. Ты выглядишь так, словно те пришельцы, которые тебя похитили, подвергли тебя анальному зондированию.
– Да, тренер, – отвечаю я хриплым голосом. Я беру свой шлем и встаю. – Спасибо, тренер.
– В любое время, сынок. В любое время.
Прежде чем повернуться, чтобы уйти, я вижу его легкую довольную улыбку.
26
МЕЙСОН
Я совсем забываю о запланированном звонке Стефани, пока на следующий день в шесть часов не звонит мой телефон.
Я только что вернулся домой с тренировки. Она прошла лучше, чем вчерашняя, но ненамного. На поле я был не в лучшей форме. Я пыхтел и мучился от отдышки, как старик, потому что, как обычно, в межсезонье променял тренировки на вечеринки.
Да и мне уже не восемнадцать.
Что еще хуже, я никогда не осознавал, насколько мои товарищи по команде мне не доверяют, но теперь, когда я обратил на это внимание, это стало болезненно очевидно. Когда я подошел к своему ресиверу21, чтобы спросить, не могли бы мы обсудить изменение одной из наших стандартных комбинаций, он вздрогнул, обернувшись и увидев меня.
Вздрогнул. Как будто у меня в руке был пистолет.
Ладно, откровенно говоря, у нас возможно, в прошлом были одна или две небольшие размолвки, которые переросли в драку.
Похоже, в этом сезоне мне предстоит построить несколько мостов. Я бы даже сказал целую кучу.
Или дохуя.
В любом случае, это много.
– Да.
– Алло, Мейсон? Это Стефани Скотт.
Я ничего не понимаю. Стоя в своей большой, гулкой кухне, я совершенно не могу вспомнить это имя.
– Кто?
– Из «Идеальных пар»? Мэдди организовала наш звонок?
О черт. Это.
– Да, – грубо отвечаю я и иду к холодильнику в поисках чего-нибудь съедобного, что еще не покрылось плесенью толщиной в пару сантиметров . – Насчет этого. Послушай, Стефани, мне жаль, но я не думаю, что это хорошая идея.
– Я тоже, – соглашается она теплым голосом. – Учитывая, что наша сваха влюблена в тебя.
Я чуть не роняю трубку.
Когда мой рот снова способен двигаться, я спрашиваю: – Что?
Она смеется.
– Это была и моя первая реакция. Но потом я задумалась и, честно говоря, решила, что это невероятно романтично.
Я стою с открытой дверцей холодильника, и холодный воздух обдувает мои немигающие глаза.
Стефани беспечно продолжает, либо не замечая, либо не придавая значения бомбе, которую она только что сбросила мне на голову.
– Я хочу сказать, что она явно без ума от тебя – ты бы слышал, как она говорит, гейзеры Йеллоустоуна не извергаются так сильно, – но Мэдди подавляет свои чувства, чтобы найти того, в кого, по ее мнению, ты влюбишься. Твое счастье для нее важнее, чем ее собственное!
Она вздыхает.
– О, это просто чудесно.
Я с трудом беру себя в руки и выдавливаю: – Это безумие.
Стефани снова смеется.
Это приятный смех, милый и радостный, не похоже, что она надо мной насмехается. Она действительно в восторге.
И все же я ничего не могу с собой поделать: от этих слов во мне вскипает гнев, а голос звучит так, будто я приказываю казнить своего заклятого врага.
– Это гребаная шутка? Кто тебя на это подбил? Это был Дик? Если это был Дик, я сверну этому старому стервятнику шею и сброшу его с лестницы!
После моей вспышки гнева Стефани теряется. Она бормочет: – Мэдди не шутила насчет твоего вспыльчивого характера.
– Послушай, я не понимаю, что за чертовщина происходит, но я точно знаю, что Мэдди в меня НЕ влюблена.
– О, правда? Как ты можешь быть в этом уверен?
Я захлопываю дверцу холодильника с такой силой, что дребезжат окна на кухне.
– Это нелепо.
Стефани настаивает.
– Ты спрашивал ее, влюблена ли она в тебя?
– Конечно, нет!
– Может, стоит?
У нее такой же язвительный, неодобрительный тон, как у Мэдди, когда та читает мне нотации о хороших манерах. Это сводит меня с ума.
Особенно если учесть, что я бы предпочел, чтобы мне читала нотации сама Мэдди. Даже после нескольких дней разлуки я скучаю по ее голосу.
– Я никого не спрашиваю, влюблены ли они в меня, ясно? Боже, вы, женщины, просто чокнутые, понимаешь?
– Ах да. Аргумент про «сумасшествие». Всякий раз, когда женщина говорит мужчине что-то, что выводит его из себя, нас называют психически неуравновешенными. Ты хоть представляешь, насколько это снисходительно?
Ее неодобрительный тон стал еще более резким. Теперь Стефани говорит как нетерпимая пожилая тетушка, осуждающая однополые браки.
Мне хочется рвать на себе волосы обеими руками, но для этого мне придется положить телефон.
Так что вместо этого я стою посреди кухни, издаю волчий вой и надеюсь, что мое сердце не разорвется и не убьет меня раньше, чем я успею позвонить Дику и наорать на него за то, что он натравил на меня этого добермана.
– Послушай, Мейсон. Я сказала тебе это не для того, чтобы тебя расстроить. И, может быть, я ошибаюсь. – Стефани делает паузу. – Я , конечно, не ошибаюсь, но раз ты так возмущаешься, я скажу.
– Как мило с твоей стороны.
– Я не могу допустить, чтобы на моей совести был срыв у любимого спортсмена Америки.
Несмотря на раздражение, я неохотно улыбаюсь.
– Любимого спортсмена Америки? Это первое разумное, что ты сказала.
– Я имела в виду, не считая Тома Брэди.
– Ого.
– Ты выживешь. Послушай, почему бы нам не встретиться за чашечкой кофе, и я все тебе расскажу?
Когда я колеблюсь, все еще сомневаясь, не подстава ли это, она добавляет: – Я уже подписала соглашение о неразглашении. Это будет только между нами. И мы можем встретиться там, где тебе будет удобно.
Стефани делает паузу.
– Если только ты не против встречаться с Мэдди, в таком случае ты идиот. Она прелесть.
Я произношу сквозь стиснутые зубы: – Я в курсе.
Стефани продолжает говорить так, будто я ничего не сказал.
– Если ты откажешься, я позвоню своему шурину, потому что у него есть великолепный друг, который не женат и владеет компанией по разработке программного обеспечения. Он такой умный и успешный. И веселый. И богатый. Я уже говорила, что он великолепный?
Я пытаюсь разоблачить ее блеф.
– Если он такой идеальный, почему ты с ним не встречаешься?
– Он для меня слишком занудный. Его коллекция памятных вещей из фильмов, наверное, стоит дорого, но это не мое. У него в доме есть целая комната, посвященная Гарри Поттеру, можешь себе представить.
Я вспоминаю брелок с Хагридом, который был у Мэдди, и постеры с Гарри и Гермионой в рамках в ее спальне, и у меня волосы встают дыбом.
– Что ты сейчас делаешь? – рычу я.
Я слышу улыбку в ее голосе, когда она отвечает: – Назови место.
27
МЭДДИ
Весь следующий рабочий день я молилась, чтобы разговор Стефани и Мейсона прошел хорошо. Поэтому, когда за несколько минут до закрытия тетушка Уолдин сообщила, что Стефани на линии, я с готовностью ответила.
– Привет, Стефани! Как все прошло?
– Потрясающе. Боже, ты была так права насчет Мейсона. Все, что ты говорила, было в точку. Он невероятный.
Судя по голосу, она лежит в постели, курит сигарету, обнаженная и сияющая после дюжины оргазмов, которые она только что испытала. Я думала, что мне, скорее всего, придется отговаривать ее от самоубийства. Поэтому это, мягко говоря, неожиданно.
– О. Эм… Правда?
– Да. Мы так хорошо пообщались по телефону, что сразу же договорились встретиться за чашечкой кофе. У него дома. Боже, ты была права, когда говорила, что он красивый. По правде говоря, красивым – это еще мягко сказано!
Стефани хихикает.
Этот смех, мягкий, понимающий и довольный, выражает ее чувства лучше, чем тысяча слов.
Она переспала с ним.
Комната исчезает. Мое внимание сужается до туннеля. Внезапно я понимаю, что не могу дышать.
Успокойся. Не делай поспешных выводов. Возможно, ты придаешь ее тону слишком большое значение.
Я делаю глубокий вдох.
– Что ты имеешь в виду?
Стефани смущенно смеется.
– Ой, да ладно. Ты же знаешь, я не могу раскрывать подробности! Я подписала соглашение о неразглашении, помнишь? – Она понижает голос. – Но давай просто скажем, что его кровать очень удобная.
Я была права. Стефани и Мейсон занимались сексом прошлой ночью.
И это я их подтолкнула на это.
– Мэдди, ты меня слышишь? Алло?
Я шепчу: – Я слышу.
–Ты в порядке? У тебя какой-то странный голос.
Мои руки становятся липкими и дрожат. В груди нарастает давление. Мне хочется швырнуть телефон через всю комнату и закричать, но это так глупо.
Я такая глупая.
А что, по-вашему, должно было произойти, если бы они поладили? Если Мейсон из тех, кто посреди дня уходит из ресторана, чтобы перепихнуться, то он точно из тех, кто занимается сексом на первом свидании.
Подождите, я это и так знала!
Так какого черта я так расстроена? Это же то, чего я хотела. Я хотела найти для него женщину…
И, клянусь Богом, я это сделала.
– Мэдди? Ты на связи?
– Прости, Стефани. Просто кое-что случилось. Чрезвычайная ситуация. Эм, эм, здание горит. Я перезвоню тебе завтра.
Я швыряю трубку, не заботясь о том, что веду себя как сумасшедшая. Стефани ведь все равно. Она получила то, за что заплатила.
Они с Мейсоном оба получили.
С холодным, удушающим чувством ужаса я осознаю, что стала именно тем, против чего выступала в тот день, когда впервые встретила Мейсона в своем офисе. Он сидел прямо там, в кресле напротив моего стола, когда я сказала ему, что не занимаюсь эскортом.
А теперь посмотрите на меня.
Я всего лишь посредник, который сводит людей.
Я хватаю свою сумочку и выхожу из офиса.
Тетушка Уолдин в испуге поднимает голову от стола, когда я проношусь мимо.
– Мэдди? Что случилось? Куда ты идешь?
– Мне нужно кое-что уладить, – говорю я, чувствуя, что тону.
***
Я по локоть в мыльной пене, когда кто-то начинает стучать в мою входную дверь.
– Уходи, тетушка Уолдин, – бормочу я, с такой силой оттирая свою любимую кастрюлю, что тефлон вот-вот должен был бы отслоиться, но она все равно выглядит недостаточно чистой.
Я поняла, что вчера вечером не добралась до кастрюль и сковородок, поэтому, как только вернулась домой из офиса, достала их из ящиков и начала мыть. Возможно, мне придется повторить процедуру несколько раз, чтобы убедиться, что они…
БАМ-БАМ-БАМ.
– Дома никого нет! – кричу я через плечо, яростно оттирая грязь.
Через десять секунд позади меня раздается низкий голос: – Забавно, потому что ты выглядишь так, будто ты у себя дома.
Я оборачиваюсь и вижу, что на моей кухне стоит Мейсон. Все его сто девяносто пять сантиметров, он большой и мускулистый, и на его лице дикое, опасное выражение, как будто он пришел провести обряд экзорцизма.
С бешено колотящимся сердцем я спрашиваю: – Как ты сюда попал?
Он не отвечает. А просто медленно скользит взглядом по моему телу, от макушки до босых ног. Его взгляд горяч, челюсть напряжена, а ноздри раздуваются.
Это безумный взгляд. Тот самый, который появляется у Мейсона перед тем, как он выходит из себя.
Капли пены падают на пол, и я указываю на него пальцем.
– Не смей стоять на моей кухне и пялиться на меня после того, как вломился без приглашения! Убирайся!
– Нет.
– Что? Что значит нет?
– Только то, что я сказал.
Мейсон делает шаг в мою сторону. На нем обтягивающие черные джинсы и черная футболка. Мускулы так и играют под кожей. Перед глазами мелькают татуировки.
Уже не так решительно я говорю: – Убирайся.
– Ты меня не слушаешь, Пинк. – Он качает головой и цокает языком. – Ты просто. Не. Слушаешь.
Мейсон делает еще один шаг ко мне, потом еще один, и вот он уже стоит на расстоянии вытянутой руки и смотрит на меня сверху вниз во всей своей обжигающей мужественности.
Я сглатываю, прижимаясь спиной к раковине, и шепчу: – Я хочу, чтобы ты ушел.
– Это интересно, – говорит он, глядя на мои губы. – То, что ты говоришь.
– Ч-что?
Он не обращает внимания на мое заикание.
– Еще интереснее то, чего ты не говоришь.
– Понятия не имею, о чем ты.
– Разве?
Мейсон слегка улыбается, зло и опасно. Мое сердце трепещет под грудной клеткой, как испуганная птичка.
– Нет, не имею. Перестань говорить загадками. Но сначала уходи.
Он усмехается.
– Почему ты сейчас так злишься на меня?
Я возмущенно отвечаю: – Я не злюсь!
Его опасная улыбка становится шире.
– Вот об этом я и говорю, Пинк. Вот об этом.
Мейсон наклоняется, упирается руками в столешницу по обе стороны от меня и смотрит мне в глаза.
Я в ловушке.
У меня какое-то странное сочетание панической атаки и прилива жара. Я не могу отдышаться, и меня бросает в пот.
– Ладно, – говорит он хриплым голосом. – Мы сыграем в небольшую игру.
Я и не подозревала, что задерживаю дыхание, пока все это не вырвалось наружу.
– Ты сошел с ума. Вот в чем дело? Или сильно ударился головой во время тренировки, и теперь у тебя сотрясение мозга. Я вызову врача.
– Игра называется «Двадцать вопросов», – продолжает Мейсон, наклоняясь чуть ближе, так что наши носы почти соприкасаются. – Вопрос первый: где пожар?
Мой истеричный внутренний голос кричит: «В нижнем белье!» Но я сохраняю достаточно самообладания, чтобы не повторять этого. Вместо этого я произношу: – Какой пожар? Нет никакого пожара нет. Ты ведешь себя нелепо.
Когда Мейсон облизывает губы, мне кажется, что я сейчас потеряю сознание.
– Нелепо, правда? – размышляет он и наклоняется ближе, касаясь меня щекой. А затем шепчет мне на ухо: – Я задал простой вопрос… Почему ты сказала, что в твоем здании пожар, хотя его не было? Я сначала заехал туда, просто чтобы убедиться.
Я застываю от ужаса.
Нет. О нет.
Она этого не сделала.
– Стефани тебе это сказала? – пищу я.
От его хриплого смеха у меня по коже бегут мурашки. Мейсон говорит так близко к моему уху, что я чувствую его дыхание – горячий, шелковистый шепот на моей шее.
– Нет, милая. Я сам слышал, как ты это сказала. – Он отстраняется и снова смотрит мне в глаза. – Я был на другом конце провода, когда она тебе звонила. Стефани пыталась доказать мне то, во что я не верил.
Он назвал меня «милая». Зачем Мейсон это сделал? Я не могу думать. Не могу дышать. Погодите, он был на другом конце провода? О боже, ЧТО ПРОИСХОДИТ?
– Вопрос второй.
Он наклоняется с другой стороны и медленно, глубоко вдыхает воздух у меня под ухом. Его губы едва касаются чувствительной кожи. Я напрягаюсь. Все мои нервные окончания стонут. Мне приходится прикусить язык, чтобы не закричать.
Мейсон шепчет: – Почему тебя волнует, что я переспал со Стефани?
Я выпаливаю: – Мне все равно, с чего бы мне переживать, это просто глупо. Не мое дело, с кем ты спишь.
Его смешок звучит дьявольски самодовольно.
– Очень убедительно.
Мейсон выпрямляется, обхватывает мое лицо своими большими грубыми руками и смотрит на меня сверху вниз, и в его прекрасных глазах горят целые города.
– Вопрос третий. И на этот раз тебе лучше сказать мне правду.
Я стою, застыв на месте, затаив дыхание, с бешено колотящимся сердцем и пылающей кровью, ожидая, что он заговорит, с ужасом осужденной, чья голова уже на гильотине и вот-вот упадет острое сверкающее лезвие.
Мейсон спрашивает: – Ты испытываешь ко мне чувства?
Из моего горла непроизвольно вырывается звук. Звук шока, недоверия, эйфории и ужаса.
Если это всего лишь третий вопрос, то к двадцатому я уже буду мертва.
– Ответь мне.
– Я… я… эм…
– Да или нет, Пинк. Это простой вопрос.
Я так сильно сжимаю столешницу, что удивительно, как она не трескается. Интересно, ощущает ли Мейсон, как дрожат мои колени, но потом я перестаю думать обо всем на свете, потому что он опускает голову и едва касается моих губ, и мой мозг полностью отключается.
Прижавшись к моим губам, он шепчет: – Да или нет.
Я всхлипываю.
– Да или нет.
Мейсон прижимается ко мне всем телом, словно стена, и я чувствую, что он может с легкостью раздавить меня, но он так нежно держит мое лицо, что мне хочется плакать.
– Я п-просто хочу, чтобы ты был с-счастлив.
– Я начинаю это понимать. – Он нежно целует меня в уголок рта, затем в другой. – А теперь ответь на вопрос.
– Я… я…
– Ну же, – выдыхает Мейсон. Он смотрит на меня с такой страстью, с таким желанием, что мне кажется, будто он разбивает мне сердце.
– Ты спал со Стефани? – в отчаянии спрашиваю я.
Его ответ приходит быстро и недвусмысленно.
– Нет.
Меня переполняет облегчение, пока он не задает мне встречный вопрос.
– А тебе не все равно?
Я зажмуриваюсь и неохотно говорю ему правду: – Да, не все равно. Я бы этого не хотела. Я бы возненавидела тебя и никогда бы больше не захотела тебя видеть.
Мейсон тихо и тепло усмехается, явно довольный собой.
– Вот это уже ближе к делу.
Боже мой, как же мне хочется приложить к его черепу что-нибудь острое.
Я открываю глаза и кричу: – Отлично! Да, я испытываю к тебе чувства! Жестокие, убийственные чувства!
– Становится теплее. Продолжай.
– Это бессмысленно! Зачем ты вообще меня об этом спрашиваешь? Я люблю командовать и много болтаю, и заноза в твоей заднице, а ты не веришь в любовь и тебе нравятся только женщины с большой грудью!
Он кивает.
– Мы точно не подходим друг другу на бумаге. И не забывай, что ты терпеть не можешь мои манеры.
– Совершенно верно!
– К тому же ты губишь мое кровяное давление.
– Я плохо влияю на твое давление? Ха! Я флиртую с сердечной недостаточностью с того самого дня, как мы встретились! Ты самый невыносимый человек на планете! Ты хоть представляешь, как мне будет сложно найти тебе жену!
Его глаза горят, как два раскаленных угля. Его голос звучит как рычание.
– Сколько раз тебе повторять, Мэдди? Ты уволена.
Мейсон притягивает меня к своей груди и прижимается своим ртом к моему.
