Текст книги "Правила помолвки (ЛП)"
Автор книги: Джей Ти Джессинжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
30
МЕЙСОН
Мэдди тянет меня за волосы и кричит, ее спина напряжена, а бедра дрожат. Она кончает мне в рот.
Я никогда не видел ничего столь же прекрасного, как эта женщина, когда она не скована. В этот момент ее красота становится еще более яркой, потому что в остальное время она всегда такая сдержанная. Строгая. Ее тело заключено в блузки на пуговицах и строгие юбки, а волосы собраны в деловые пучки.
Но сейчас она раскрепостилась…
Из-за меня.
Я сделал это.
Я чувствую себя богом.
И я хочу большего.
Когда ее судороги прекращаются и дыхание становится прерывистым, я прижимаюсь лицом к ее обнаженному бедру и целую его. А затем прикусываю, потому что ее плоть слишком сочная, чтобы сопротивляться.
Я говорю: – Думаю, тебе это тоже понравилось.
Мэдди закрывает глаза рукой, ее обнаженная грудь блестит, и смеется. Это низкий, удовлетворенный смех, который я хочу слышать каждый день, вечно.
– Кто-то напрашивается на комплимент.
Я приподнимаюсь над ней и глубоко целую ее. Давая ей почувствовать, какая она сладкая. Она обвивается вокруг меня и вздыхает.
– Признаюсь, – шепчет она. – Мне это тоже понравилось. – Затем, после паузы: – Эгозилла.
Чувствуя себя на седьмом небе от счастья, я усмехаюсь и целую ее в шею.
– Виноват. Но мы еще не закончили.
Я встаю, стягиваю с себя футболку и бросаю ее на пол. В награду я получаю пару широко раскрытых карих глаз. Ее взгляд скользит по моему обнаженному торсу. Ее губы приоткрываются, но Мэдди ничего не говорит.
Она только моргает, а потом выдавливает из себя: – Твои… мышцы… боже…
Усмехнувшись, я говорю: – Спасибо.
Затем сбрасываю ботинки, стягиваю джинсы, носки и трусы и замираю в ожидании. Она опускает взгляд на мой напряженный член, торчащий под прямым углом. Она открывает рот. Закрывает его. Прочищает горло, краснея.
– Мейсон.
– Да, Мэдди?
– Ты серьезно стоишь здесь и ждешь, что я буду восхищаться твоим большим пенисом?
– Что ж, у библиотекарей отличный словарный запас. Я уверен, что ты можешь добиться гораздо большего, чем просто «большой». И «пенис», если уж на то пошло.
Она снова закрывает глаза рукой и бормочет: – Невероятно.
Я на мгновение отвлекаюсь, чтобы достать из бумажника презерватив и натянуть его, прежде чем опуститься между ее бедер.
Мне нравится ощущать ее под собой. Нравится, как она обнимает меня за плечи и пытается скрыть улыбку. Но больше всего мне нравится, как она тихо вздыхает, когда головка моего члена касается ее влажных складочек.
Нежно целуя ее грудь и оставаясь у самого входа, но не проникая дальше, я говорю непринужденным тоном: – Ну что ж, я подскажу. «Мейсон, у тебя огромный член».
Мэдди сухо отвечает: – Не такой огромный, как твоя страсть к нему.
– Тс. Неправильный ответ. – Я слегка двигаю бедрами, погружая головку члена во влажную теплоту, а затем останавливаюсь.
Она втягивает воздух и напрягается.
Я возвращаюсь к тому, чтобы лизать и посасывать ее соски, пытаясь сделать вид, что мои руки не дрожат, и не обращая внимания на этот настойчивый ритм внутри меня, который становится все громче.
– Давай попробуем еще раз, милая. – Я лениво посасываю затвердевший сосок. – Мейсон, у тебя огромный член.
Она недовольно вздыхает и беспокойно ерзает подо мной, прижимаясь грудью к моему лицу. Выгибает спину.
– Прости, я пока ничего не слышу, – произношу я.
Ее голос звучит хрипло, когда она говорит: – Не могу поверить, что ты раздражаешь меня в такой момент.
Я шепчу: – Это тебя раздражает? – и очень медленно, контролируемо двигаю бедрами, отстраняясь только для того, чтобы тут же снова слегка толкнуться вперед.
Когда Мэдди стонет и обхватывает меня ногами, я едва сдерживаюсь. Но мне удается не входить в нее слишком глубоко и не начать трахать ее так, как того требует зверь, живущий в моих венах.
Я опираюсь на локти и замираю, пока она начинает двигать бедрами, пытаясь втянуть меня глубже.
– Скажи мне, милая, – шепчу я ей на ухо. – Поговори со мной.
Она разочарованно стонет: – Пожалуйста. Пожалуйста.
– Чего ты хочешь?
Мэдди хватает меня за задницу и пытается втянуть в себя. Я сосу пульсирующую вену на ее шее, но не сдаюсь. Мне нужно, чтобы она прямо сказала мне, чего хочет.
А потом она выбивает почву у меня из-под ног и полностью ошеломляет меня.
Мэдди поворачивает голову, смотрит мне в глаза и очень четко произносит: – Мейсон, я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью, я хочу, чтобы ты сделал это жестко, и я хочу, чтобы ты сделал это прямо сейчас.
– Ну тогда ладно.
Я сжимаю руки в кулаки и с силой вхожу в нее по самые яйца.
Она выгибается и вскрикивает.
На мгновение я впадаю в панику, думая, что причинил ей боль, но потом Мэдди впивается ногтями в мою спину и с наслаждением произносит «Да», и я понимаю, что ей совсем не больно.
Ей это нравится так же сильно, как и мне.
Это срывает с поводка зверя внутри меня, которого я пытался держать под контролем.
Я хватаю ее за задницу и вхожу в нее снова и снова, глубоко и с рычанием, кусая ее за шею и наслаждаясь волной эйфории, пока слушаю ее беспомощные стоны удовольствия.
Мэдди приподнимает бедра, встречая каждый мой толчок. Царапает ногтями мою спину. И повторяет мое имя снова и снова, нараспев, как молитву, и я не могу припомнить, чтобы когда-либо чувствовал себя таким счастливым.
Или таким напуганным.
Это все, чего я когда-либо хотел. Эта связь. Этот огонь. Эта честность, осознание того, что меня видят и принимают, даже ценят, несмотря на все мое дерьмо и мои недостатки.
Она единственная, кто бросал мне вызов за последние годы. Единственная, кто смог меня задеть.
Единственная, кто может причинить мне боль.
Застонав, я зарываюсь лицом в ложбинку между ее шеей и плечом.
– Я знаю, – шепчет она. – Я тоже.
Этими словами она решает мою судьбу. Мне остается только сдаться.
Издав долгий низкий стон, Мэдди вздрагивает подо мной. Она снова близка к оргазму.
Я поднимаю голову и смотрю на нее. Ее голова откинута на подушку. Глаза закрыты. Лицо раскраснелось, губы приоткрыты, и я не думаю, что когда-либо в жизни видел что-то столь прекрасное.
– Мэдди, – хрипло произношу я, изо всех сил стараясь удержаться.
– Да, – говорит она, бешено двигая бедрами. – Боже, да, Мейсон, да…
Она напрягается и выгибает спину. Я чувствую сильное сокращение вокруг своего члена, и еще одно, а затем на третьем меня накрывает.
Я запрокидываю голову и кричу, кончая, содрогаясь, обливаясь по́том, беспомощно толкаясь в нее, изливаясь внутрь, и мое сердце бьется как молот.
В такт ее имени.
***
Прижавшись ко мне сбоку, закинув одну стройную ногу на обе мои, Мэдди расплывается в легкой блаженной улыбке, которая тешит мое эго больше, чем миллион комплиментов.
Золотой свет послеполуденного солнца сменился мягкими фиолетовыми сумерками. Мое бешено колотящееся сердце успокоилось. Я лежу на спине в ее постели, провожу пальцами по ее волосам и смотрю на постер с Эммой Уотсон в образе Гермионы Грейнджер, висящий на противоположной стене.
Она одета в форму Хогвартса и размахивает своей волшебной палочкой, как мечом.
Мэдди бормочет: – Она всегда была моей любимицей.
– Моей тоже.
Я чувствую ее удивление. Когда я смотрю на нее, она смотрит на меня, приподняв брови, с выражением недоверия на лице.
Я пожимаю плечами.
– Она всезнайка и может быть настоящей занозой в заднице, но без нее Гарри, скорее всего, погиб бы в первой книге.
У Мэдди отвисает челюсть. Она закрывает рот и несколько раз моргает. А затем говорит: – Я вижу здесь закономерность.
– В чем дело.
– Как это?
Она бросает взгляд на постер с Гермионой.
– Твой любимый персонаж – невысокая, плоскогрудая, умная и невыносимая брюнетка.
– Да, и что?
Мэдди оглядывается на меня.
– Я бы скорее отнесла тебя к фанаткам Памелы Андерсон.
– Она не была частью франшизы.
– Ты знаешь, о чем я говорю. Большие сиськи, светлые волосы, в общем, ничего не стоящая конфетка.
Я улыбаюсь.
– Ты думаешь, ты мне нравишься только потому, что ты взрослая версия Гермионы?
– Думаю, у тебя есть тайная слабость к дерзким умным девушкам, которую ты скрываешь за гаремом с огромными сиськами.
Я притворяюсь оскорбленным.
– Гарем? Прости, но я не держу гарем.
Мэдди на мгновение задумывается.
– Держу гарем или есть гарем?
– Гермиона бы это знала. Может, ты не такая уж и умная, Пинк.
– Подожди. Перемотай назад. Ты думаешь, что я – взрослая версия Гермионы?
Когда я киваю, она ухмыляется.
– Возможно, это лучший комплимент, который мне когда-либо делали.
– Правда? Даже несмотря на то, что я сказал, что она заноза в заднице?
Мэдди отмахивается.
– Никто не идеален. Она также умна, ответственна, решительна, смела и всегда заступается за слабых.
Улыбаясь, я прижимаюсь губами к ее лбу.
– Не забывай, что она упрямая и властная.
Мэдди кривит губы.
– А еще трудолюбивая и сострадательная.
– Чрезмерно преданная правилам.
– Упорная, – не отстает она.
– Прямолинейная.
– Сильная!
Я беру Мэдди за подбородок и нежно целую ее, стараясь не рассмеяться.
– Ты очаровательна, ты же знаешь?
– Конечно. Но я думала, мы говорим о Гермионе.
– Можешь помолчать секунду? Я пытаюсь тебя поцеловать.
Я пристально смотрю в глаза Мэдди, позволяя ей увидеть все, что я чувствую.
Срывающимся от волнения голосом я говорю: – Она не сильнее тебя, маленькая ведьма.
Ее щеки краснеют от удовольствия. Она прижимается ко мне еще теснее и кладет голову мне на грудь.
Мы некоторое время лежим так, уютно устроившись, пока Мэдди не поднимает на меня взгляд, нахмурив брови.
– Это странно? Это ведь странно, да?
Я вздыхаю и закатываю глаза.
– Это ты странная.
– Согласна. Но я имею в виду…
– Если ты скажешь хоть слово о том, что я твой клиент, я буду щекотать тебя, пока ты не закричишь.
– Хорошо. Мои губы на замке.
Я фыркаю.
– Ага, конечно.
– Я серьезно. Я больше ни слова не скажу.
– Ты только что сказала!
– Я имела в виду после этого. Нет, после этого.
Я сжимаю губы и начинаю обратный отсчет в уме. Я не успевает досчитать до двух, как Мэдди выпаливает: – Розовый был любимым цветом моей мамы.
Но я чувствую, что это важно, поэтому молчу и слушаю, просто поглаживая ее по волосам.
Мэдди нерешительно продолжает: – Она думала, что это цвет ее ауры. По крайней мере, так она всегда говорила. Они с тетушкой Уолдин постоянно говорили о таких вещах. Об аурах, чакрах и астрологических картах. Однажды я спросила их, какое отношение церковь имеет ко всем этим мистическим практикам, и они ответили, что Бог – это идея, которая для разных людей означает разное, но суть в позитиве и любви. Они не считали, что религия противоречит каким-либо другим их убеждениям, поскольку смысл всего этого заключался в возвышении духа.
Через некоторое время, когда она не продолжает рассказ, я спрашиваю: – Значит, тебе так нравится розовый, потому что это был ее любимый цвет?
– Из-за того, как она его описывала. Мама говорила, что все цвета имеют значение, особенно цвета ауры.
Я заинтригован.
– Так что же означает розовый?
Проходит несколько секунд, прежде чем Мэдди отвечает, и когда она говорит, ее голос звучит тихо.
– Безусловную любовь. Это было в ее духе. Она любила всех. У нее было такое доброе сердце. Мама была лучшим человеком из всех, кого я встречала.
Мэдди резко замолкает, с трудом сглатывая.
Я притягиваю ее к себе, так что она ложится на меня, и прижимаю ее голову к своей шее. Затем я обнимаю ее.
– Она бы так гордилась тобой.
Мэдди издает сдавленный звук.
– Ты что, хочешь, чтобы я расплакалась?
– Нет. Я просто говорю тебе правду. Я уверен, что твои родители безумно гордились бы тобой. Ты молодец, Пинк. Эй, готов поспорить, что твоя аура тоже розовая!
Она вздыхает.
– Только не говори тетушке Уолдин, что ты это сказал. Она будет мне напоминать об этом бесконечно.
Я провожу руками по ее спине и глубоко вдыхаю аромат ее волос. Я мог бы лежать так вечно.
В этот момент звонит мой мобильный, прерывая атмосферу блаженства.
– Не обращай внимания, – предупреждает Мэдди.
– Я и не собирался.
Звонок прекращается, но через несколько секунд возобновляется. Поскольку я по-прежнему не отвечаю, звонок переводится на голосовую почту. Затем раздается сигнал, сообщающий, что кто-то оставил сообщение.
Через тридцать секунд приходит текстовое сообщение. Я вздыхаю.
– Наверное, это Дик. Это может быть важно.
– Важный экстренный случай с париком, – говорит Мэдди, улыбаясь. – Тогда конечно нужно посмотреть.
Она целует меня в щеку, скатывается с меня и направляется в ванную, закрывая за собой дверь.
Я достаю телефон из заднего кармана джинсов и хмурюсь, когда он снова начинает звонить. На экране написано « абонент». Может быть, Дик звонит с чужого телефона?
Я беру трубку и нетерпеливо отвечаю: – Да?
– Не думай, что ты победил, потому что это не так.
Это Бобби. Я бы узнал этот придурковатый голос парня из братства где угодно.
Надо отдать этому злобному роботу должное: он упорный. Наверное, производитель запрограммировал это в его жестком диске.
Тут до меня доходит, что мой номер не внесен в список. Он есть только у нескольких человек.
Я перестаю закатывать глаза и начинаю рычать.
– Как ты узнал этот номер?
– Так же, как получил информацию о твоем прошлом: я влиятельный человек.
Сейчас он спокойнее, чем когда уходил, но самодовольство никуда не делось. Это превосходство в духе «я лучше тебя и всегда буду лучше», от которого мне хочется повесить его на дереве за собственный галстук.
Я резко отвечаю: – Поздравляю, ты стал государственным служащим без каких-либо моральных принципов. Уверен, это поможет тебе добиться успеха.
– Большего успеха, чем ты когда-либо добьешься, – язвительно отвечает он. – Особенно когда я с тобой закончу.
Каков наглец. Звонит мне на мой же чертов мобильный и угрожает. У меня кровь закипает.
– Уверен, ты прав, придурок. Так докажи это.
– Если ты не будешь держаться подальше от Мэдисон, я обнародую все, что знаю.
Я недоверчиво смеюсь.
– Думаешь, общественность сильно удивится, узнав, что я в прошлом был склонен к насилию? Да ладно!
– О нет, – говорит он с пугающей самоуверенностью. – Сомневаюсь, что общественность волнует твоя репутация. Она уже не может стать еще более запятнанной. – Бобби делает паузу. – Но, возможно, Мэдди волнует ее собственная репутация.
С каждым его словом я злюсь все больше и наконец спрашиваю: – Что, черт возьми, это значит?
– Позволь мне объяснить тебе, раз ты слишком глуп, чтобы понять суть. У нее отличная репутация в сообществе. Репутация профессионала, честного человека и, прежде всего, порядочного. Как, по-твоему, это будет выглядеть, если выяснится, что владелец компании не только состоит в грязных личных отношениях с преступником, который давно использует женщин как одноразовые секс-игрушки, но и – внимание! – занимается мошенничеством.
Мои мысли несутся со скоростью миллион километров в час, под стать моему учащенному пульсу.
Я начинаю понимать, какую картину он мне рисует.
Это так ужасно, что у меня мурашки по коже.
– Верно. – Бобби тихо усмехается, довольный моим молчанием. – Мы оба знаем, что заявление о том, что «Идеальным парам» заплатили за фиктивный брак с проблемным спортсменом-ловеласом, будет губительным для бизнеса. Подумай о том, как это будут освещать в прессе! Если поразмыслить, то твоим спонсорам и владельцам твоей команды эта идея тоже может не понравиться. Кажется, я где-то читал, что если у тебя возникнут еще какие-то проблемы, тебя выгонят из команды?
Я вспоминаю, как Мэдди настаивала на том, что она не занимается эскортом, как я должен был дать настоящей любви реальный шанс, иначе она не подберет мне пару, и мне становится не по себе.
– Она не сделала ничего плохого, – говорю я, слыша свой голос словно издалека.
– Это не совсем так. Она взяла тебя в качестве клиента. Хуже того, она тебя защищала. На мой взгляд, и то, и другое – серьезные ошибки.
Хватаясь за соломинку, я произношу: – Я не ее клиент.
– Правда? Хм. Я не могу придумать никакой другой причины, по которой она могла бы быть с тобой связана. Откуда вы друг друга знаете?
Отчаянно пытаясь затормозить этот неуправляемый поезд, я повторяю то, что сказал Беттине в церкви.
– Мы с Мэдди познакомились на благотворительном мероприятии.
– На каком?
– Не твое собачье дело, на каком именно!
Его довольный смех подобен скрежетанию гвоздей по школьной доске.
– Я так и думал. И вот тебе пища для размышлений: как ты думаешь, насколько сложно мне будет, скажем, получить доступ к личному делу конкретного клиента из службы знакомств по сравнению с тем, чтобы получить доступ к закрытым судебным протоколам публичных лиц? – Он усмехается. – Компьютерные брандмауэры не так надежны, как об этом говорят.
У меня такое чувство, будто меня ударили под дых.
Этот ублюдок играет со мной.
Он уже забрал мое досье из «Идеальных пар».
Это значит, что он точно знает, сколько я заплатил за услугу, что написано в моем договоре и все остальное, вплоть до моего нелепого списка требований.
Даже если бы я отрицал, что пытаюсь обелить свою репутацию, вступая в брак, Мэдди все равно выглядела бы плохо из-за того, что я был ее клиентом.
Вина по ассоциации22.
Затем начался бы парад женщин, которые красиво плакали бы в телевизионных интервью о том, как их использовали. Все те девушки, с которыми я разговаривал по телефону перед тем, как пойти в офис Мэдди на встречу с ней в тот первый день, вылезли бы из кожи вон, чтобы получить свои пятнадцать минут славы. А безжалостные феминистские адвокаты, которые советовали им нарушить соглашение о неразглашении, были бы рядом.
Я уже вижу заголовки:
Мадам Мэдди заманивает ничего не подозревающих жертв для печально известного бабника!
И все же я не могу позволить себе паниковать. Я не могу позволить этому придурку победить.
В моем голосе слышится сталь, когда я говорю: – Если ты обнародуешь что-то из этого, я расскажу всем об этом разговоре, о том, как ты угрожал мне, чтобы я держался от нее подальше, и о том, что все это – просто бредовая история, придуманная ревнивым бывшим, потому что она отказала тебе в предложении руки и сердца. Ты не сможешь доказать, что кто-то из нас кого-то обманул. Нет такого закона, который бы запрещал такому мужчине, как я, решить, что он хочет остепениться.
Я почти слышу, как Бобби качает головой, удивляясь моей наивности.
– Ни один здравомыслящий человек не поверит, что мужчина, которого таблоиды называют «Сексуальным шоколадом», вдруг решил остепениться. Гораздо правдоподобнее то, что ты манипулировал Мэдди, но в любом случае ущерб уже нанесен. Ее репутация будет разрушена.
Бобби делает паузу, и его голос звучит мягко, как шелк.
– И я бы никогда не оказался настолько глуп, чтобы выдвигать обвинения самому. Есть множество анонимных источников, которые с радостью предоставят журналистам сенсационную информацию бесплатно.
Он снова замолкает на несколько секунд, прежде чем нанести решающий удар.
– Но если бы дело дошло до того, что я буду говорить одно, а ты – другое, Мейсон, как ты думаешь, кому бы поверила публика?
Я с тошнотворной ясностью вспоминаю выражение лица Мэдди, когда она спросила о том, что я якобы получил приглашение на секс, – несуществующее приглашение, придуманное не кем иным, как самим роботом Робертом: с сомнением.
И если человек, который знает меня лучше всех, за исключением Дика, сомневается во мне, это говорит мне все, что нужно знать о том, как мои отрицания того, что я платил «Идеальным парам» за фиктивный брак, будут восприняты общественностью. Меня обвинят в мошенничестве.
Бизнес Мэдди будет разрушен.
Все, ради чего она трудилась, во что верила, все «долго и счастливо», поиску которых она посвятила свою жизнь, ничего не будут значить.
Она станет продажной, беспринципной, жадной до денег свахой, которая наживается на несчастных женщинах в их поисках настоящей любви.
Хотя на самом деле это не так, но так будет.
Из-за меня.
Бобби непринужденно говорит: – В любом случае, подумай об этом. И кто знает? Может быть, всем будет все равно, и вы сможете вместе уехать в закат на своем белом мусорном пони. – Он усмехается. – А может быть, им не все равно. Завтра я снова навещу Мэдди, и если она не скажет мне, что ты исчез из ее жизни, мы узнаем, в какую сторону склоняется общественное мнение.
Бобби отключается, оставляя меня стоять там, обнаженного и загнанного в угол, кипящего от ярости.
Именно таким меня и находит Мэдди, когда выходит из ванной.
31
МЭДДИ
Я бросаю один взгляд на Мейсона, стоящего с телефоном в руке, и сразу понимаю, что что-то не так.
– Что случилось? Это был Дик?
Когда я подхожу к нему, он отступает на шаг и опускает взгляд.
– Нет. Это был не Дик.
Я останавливаюсь. Его голос звучит странно, ровно, как будто он пытается не выдавать никаких эмоций. От этой странности у меня волосы встают дыбом.
– Тогда кто это был?
Когда Мейсон колеблется с ответом, у меня в животе все сжимается в комок. Я протягиваю руку и касаюсь его плеча. Он быстро отстраняется, как будто мое прикосновение обожгло его. Мое чувство, что что-то не так, усиливается.
– Мейсон? Что случилось?
– Ничего. Просто… просто я… – Он делает глубокий вдох, ненадолго закрывает глаза, а затем говорит: – Мне нужно идти.
Затем наклоняется, чтобы поднять с пола джинсы. Быстро надевает их, не обращая внимания на трусы, а я стою с открытым ртом, удивленная и растерянная.
– Идти? Сейчас? Куда?
– Это не важно.
Мои щеки заливает румянцем. Я скрещиваю руки на груди, чувствуя себя уязвимой, беззащитной и очень, очень голой.
– Прости, но это действительно важно. Мы только что занимались любовью, а теперь ты убегаешь без объяснений после таинственного телефонного звонка?
Мейсон натягивает футболку, вставляет ноги в ботинки, засовывает телефон в задний карман и проводит руками по волосам, избегая при этом моего взгляда, и хрипло произносит: – Прости. Я не могу сейчас ничего объяснить.
У меня начинается тошнота и подкашиваются ноги, как в тот день, когда я за несколько минут выпила три двойных порции виски.
Дрожа от адреналина, я стягиваю одеяло с края кровати и накидываю на себя.
– Мейсон, пожалуйста, поговори со мной. Это странно. Что-то случилось? Пожалуйста, скажи мне, что происходит.
– Происходит то, что я не могу этого сделать.
Все внутри меня превращается в лед. Кровь перестает циркулировать. Легкие перестают дышать. Сердце сжимается в маленький твердый комочек.
Я шепчу: – Что?
– Я не могу этого сделать, – говорит Мейсон громче и впервые поворачивается, чтобы посмотреть мне в глаза. Он выглядит напуганным, загнанным в угол, как животное в клетке.
Или как человек, полный сожаления.
Я смотрю на кровать, на смятые простыни, еще теплые от наших тел, и что-то хрупкое внутри меня ломается, как веточка под ногой.
Я в ужасе шепчу: – Это была… это была другая женщина по телефону?
Когда он не отвечает, а просто смотрит на меня диким взглядом, стиснув зубы, с моих губ срывается тихий возглас ужаса.
Повышая голос, я спрашиваю: – Тебе что, только что позвонила любовница, Мейсон? Это то, что происходит прямо сейчас? Тебе позвонила другая женщина, и ты бросаешь меня, чтобы пойти к ней?
Он говорит: – Ты бы мне поверила, если бы я сказал «нет»?
– Ты говоришь «нет»?
– Ответь на мой вопрос.
– Я пытаюсь ответить на твой вопрос!
– Нет, не пытаешься. Ты просто задаешь другой вопрос!
В моем голосе слышится истерика.
– Прекрати! Просто прекрати и будь со мной откровенен! По крайней мере, ты мне это должен!
Мейсон вздрагивает, как будто я ударила его ножом в живот. Он облизывает губы, опускает голову и тяжело выдыхает, снова закрывая глаза.
Когда он поднимает голову и смотрит на меня, это все равно что смотреть на заключенного, приговоренного к смертной казни, сразу после того, как он съел свой последний обед. Я в жизни не видела такого полного отсутствия надежды на лице человека.
– Ты права. Я действительно в долгу перед тобой. Так что вот: я ухожу. И не вернусь. Что бы между нами ни было, все кончено.
Из моих легких со свистом вырывается воздух. Я резко сажусь на край кровати и смотрю на него, с каждым болезненным ударом сердца умирая все больше.
– Почему?
Его кадык подпрыгивает вверх-вниз. Глаза остекленели, как будто у него жар.
– Потому что я тебе не пара. Думаю, мы оба это знаем.
Мейсон уходит. Какая-то женщина позвонила ему, и он уходит от меня, не прошло и двадцати минут с тех пор, как он излился в меня, выкрикивая мое имя.
Мой голос звучит так тихо, что его едва можно расслышать.
– Я тебе не верю. Ты не настолько жесток. Должна быть какая-то другая причина.
На его лице появляется выражение мучительной боли. Мейсон делает долгий прерывистый вдох, затем наклоняется, обхватывает мое лицо руками и целует в лоб.
– Спасибо, – шепчет он, касаясь губами моей кожи. – Пожалуйста, помни об этом.
Он разворачивается и уходит, забирая с собой то, что осталось от моего сердца.
***
Когда через некоторое время раздается звонок домашнего телефона, я лежу на спине на полу в своей спальне, завернувшись в одеяло, смотрю в потолок и пытаюсь понять, какая эмоция преобладает во мне: боль, ярость или неверие.
В данный момент побеждает неверие. Я чувствую оцепенение.
Я встаю, чтобы взять телефон с комода, а потом снова ложусь. Когда я лежу, голова болит меньше.
– Привет, тетушка Уолдин.
На другом конце провода повисает короткая пауза.
– Как ты поняла, что это я, – спрашивает она.
Я на мгновение задумываюсь.
– Может быть, ты случайно спроецировала сюда свое астральное тело, и оно мне сообщило об этом.
Тетя беспечно отвечает: – О нет, я бы знала. Чтобы переместить дух в астральный план, требуется огромное количество сосредоточенной энергии.
– Полезная информация. Ты звонишь по какой-то конкретной причине? Потому что сейчас я очень занята тем, что превращаюсь в бесформенный комок экзистенциального отчаяния.
Она прищелкивает языком.
– Я знаю. Я почувствовала твою энергию на другом конце города. Я же говорила, что скоро может начать трясти.
Так и было. Надо отдать ей должное.
– Этот надоедливый Меркурий.
Фыркнув, тетя говорит: – Думаешь, это плохо? Подожди, пока Марс не станет ретроградным!
Я вздыхаю и закрываю глаза. Если ситуация ухудшится, я, возможно, больше никогда не выйду из дома.
– Послушай, дитя мое, я знаю, что сейчас все кажется мрачным, но в конце концов все наладится.
Я сухо произношу: – Серьезно? То есть Вселенная просто смеется надо мной, вот и все?
– Не принимай это на свой счет. – Тетя делает паузу. – Кстати, что случилось?
Я вкратце пересказываю ей события, не обращая внимания на ее возгласы «Нет!», «О боже!» и «Этот сопливый придурок!», когда рассказываю ей о Бобби. Когда я дохожу до того, что мы с Мейсоном были близки, а потом он ушел, она наконец замолкает.
Наступает зловещая тишина.
Подозрительная тишина.
– Тетушка Уолдин?
– Я все еще здесь.
– Ты думаешь. Это никогда ни к чему хорошему не приводит.
– Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала, дитя мое.
– Если это как-то связано с общением с мертвыми, то я пас.
– Я хочу, чтобы ты подождала, прежде чем что-то решать насчет Мейсона.
– Подождала чего?
– Знака.
– Ты не думаешь, что то, что он в панике сбежал, после того как побывал внутри меня, – достаточно явный знак?
– О, это точно знак. Но не тот, о котором ты думаешь.
Я стону, закрывая глаза.
– Боже правый. Этот человек так торопился уйти, точно бежал на пожар! Пока мы с тобой разговариваем, он, наверное, щупает большие сиськи какой-нибудь блондинки!
С раздражением в голосе тетя говорит: – Знаешь, дитя мое, для такой умной женщины ты на удивление невежественна.
– Это мне уже говорили. Мы уже закончили этот разговор? Я слышу, как меня зовет моя глубокая депрессия.
– Ой, да ладно тебе! – упрекает она. – Ты не в депрессии, ты чертовски зла. Просто послушай свою тетю и ничего не делай, пока не получишь знак. Обещай мне.
– Хорошо, я обещаю.
– Отлично.
Она вешает трубку, оставляя меня в еще худшем состоянии, чем до ее звонка.
Примерно через полчаса, когда дерево не проваливается сквозь крышу и не происходит ничего необычного, я решаю выглянуть на улицу в поисках этого загадочного «знака».
Я смотрю в окно, ожидая, что говорящий ворон постучит по стеклу и назовет мне выигрышные номера лотереи, но этого тоже не происходит. Я не вижу ни радуги, ни падающих звезд, ни лепреконов. Здесь нет ни черных кошек, ни разбитых зеркал, ни четырехлистных клеверов.
На самом деле я вижу только свое отражение в стекле, и оно выглядит удручающе. Мое лицо бледное, в глазах застыл страх, а волосы почти такие же торчащие, как у Мейсона в первый день нашей встречи.
– Глупые волосы, – бормочу я, глядя на себя в зеркало. – Глупый мужчина. Глупая я, стою у окна и ищу предзнаменования, как сумасшедшая.
Я сбрасываю одеяло и иду в ванную, где долго стою под горячим душем и пытаюсь смыть с себя воспоминания о лице Мейсона, когда он сказал, что не подходит мне.
***
К следующему полудню мое недоверие сменилось бодрящим чувством яркого, жгучего гнева.
Которое я трачу на уборку своего кабинета под пристальным взглядом тетушки Уолдин, которая качает головой, и возвращаю гонорар Мейсона на счет, с которого его перевел Дик. Это приносит мне гораздо меньше удовлетворения, чем я ожидала.
Нужно было измельчить купюры и отправить их ему обратно в мусорном пакете, как я однажды пригрозила. Держу пари, мне бы стало намного легче.
Затем я звоню Стефани и говорю ей, что, если мы собираемся продолжать работать вместе, она ни при каких обстоятельствах не должна позволять другому мужчине, с которым я могу ее свести, прослушивать наши телефонные разговоры.
– Я так понимаю, у вас с Мейсоном ничего не вышло? – разочарованно спрашивает она.
Разочарованно! Ну и наглость!
– Я бы предпочла не вдаваться в подробности. Но раз уж мы заговорили об этом, то лгать мне и намекать на сексуальную связь, которой не было, – это уже слишком. О чем ты только думала?
Стефани делает паузу, затем говорит: – Значит, ты не признавалась, что влюблена в него?
У меня чуть глаза на лоб не вылезли.
– Что?
– Я сказала ему, что ты влюблена в него.
Мой голос срывается на крик.
– Зачем ты это сделала?
– Потому что это правда.
Я застываю за своим столом, вцепившись в телефон и открыв рот от удивления, и размышляю, сколько времени мне понадобится, чтобы распродать все свои активы и переехать в Мексику под вымышленным именем.
Мне удается взять себя в руки и сформулировать жесткое опровержение: – Я. Не. Влюблена. В. Него.
Ее губы приоткрываются, и она выдыхает.
– Точно. Ты так сильно в него не влюблена, что из кожи вон лезешь, лишь бы он был счастлив.
Преисполненная праведного негодования, я выпрямляюсь в кресле.
– Моя работа – делать так, чтобы мои клиенты были довольны!
