Текст книги "О Богах и золоте (ЛП)"

Автор книги: Дженьюари Белл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 10

КИРИ

Я просыпаюсь в поту. Что-то звало меня по имени.

Я уверена в этом.

Мое сердце колотится в груди, и я пытаюсь устроиться поудобнее, несмотря на жару и тяжелые одеяла.

Клянусь левой ягодицей Солы, я вся взмокла.

Мои глаза распахиваются.

Вспотевшая, и с горячим, потным телом, прижавшимся ко мне. Мускулистые руки обвивают меня, тяжелая нога наброшена на мое бедро, другая нога – между моими, прижимая меня к кровати.

Меч – нет, гребаный Хракан – голый, крепко обнимает меня, веки подрагивают во сне.

У меня во рту сухо, почти песчано, словно я выпила слишком много вина прошлой ночью, но последнее, что я помню, я была…

Уф. Мои глаза зажмуриваются.

Больно думать о том месте, где я была в последний раз. В коридоре, неспособная функционировать, неспособная делать что-либо, кроме как слушать странный голос, зовущий меня.

Я хмурюсь.

Голос, зовущий меня. Разве не это разбудило меня?

– Хорошо, ты наконец проснулась. Вставай и иди вытащи меня отсюда. Я ждал достаточно долго, тебе так не кажется?

Напрягшись, я смотрю на так называемого бога, обвившегося вокруг меня, но он только дышит.

– Он спит. Поторопись.

Что, все новообращенные, э-э, Фейри слышат бесплотные голоса? Я схожу с ума?

Слышат ли все новообращенные, э-э, ставшие Фейри бесплотные голоса? Я теряю остатки рассудка?

– Не заставляй меня сжигать дотла весь этот замок, Золотой Язык.

Я моргаю, разрываясь между тем, чтобы разбудить Хракана или послушать то, что говорит мне моя галлюцинация.

Мысль о том, чтобы разбудить Хракана, намного хуже альтернативы, и пробуждение в его объятиях просто вызывает у меня тошноту. Тошноту, потому что это то, чего, как я думала, я хотела. Тошноту, потому что, возможно, так и могло бы быть, если бы я хоть немного ему доверяла.

Если я пролежу здесь намного дольше, я могу просто блевануть Храканом на него.

Хех.

Мрачная усмешка растягивает мои губы. Мне нужно запомнить, чтобы шутить так как можно чаще, просто чтобы разозлить его.

– Если хочешь разозлить свою пару, то поторопись и спускайся сюда.

Что ж, это меня убеждает.

Осторожно я пытаюсь выскользнуть из хватки моего так называемого партнера.

Это труднее, чем должно быть, учитывая всю эту голую кожу. Не говоря уже о его члене, который раздражающе эрегирован и еще более раздражающе очень сильно прижат ко мне.

– Перекатись, – советует голос, и в нем слышна откровенно нетерпеливая нотка.

Ладно. Я делаю, как он говорит, потому что я точно не собираюсь дальше позволять этому мудаку прижиматься ко мне. Острая боль пронзает меня, и я изо всех сил стараюсь ее игнорировать.

Зачем смотреть на серебряноволосые проблемы при лунном свете, когда можно слушать свою ворчливую слуховую галлюцинацию, как я всегда и говорю!

Наконец, мне удается перекатиться полностью из его хватки, что означает, что я балансирую на самом краю кровати. Позволяя инерции нести меня, я продолжаю движение, умудряясь удержаться на руках и пальцах ног, когда приземляюсь на пол.

– Долго же ты. Я уже начал думать, что ты, возможно, воспользуешься своим положением.

Вряд ли, – яростно думаю я. Конечно, у моей галлюцинации есть злая жилка. Не могла же я галлюцинировать что-то приятное, правда? Нет, должен был быть воображаемый мудак.

– Тот факт, что я в твоей голове, не значит, что я не существую.

Я тихо стою долгое мгновение, пытаясь отдышаться и избавиться от глубокого чувства дурного предчувствия, пронизывающего мои мысли.

Один взгляд на Хракана, бога смерти, названного в честь звука, который издают кошки, когда их тошнит, убеждает меня слушать свою галлюцинацию.

Что может пойти не так? Хуже, чем то, через что я прошла, уже не может быть!

Голос хмыкает в моей голове, намекая, что есть, на самом деле, много чего хуже, и я решаю игнорировать эту мысль.

Я не очень хочу снова диссоциироваться в данный момент.

Я дрожу.

На стуле в углу лежат мягкие штаны, и я натягиваю их, лишь слегка удивленная, понимая, что они, должно быть, предназначены для меня, учитывая, что они подходят. Все мои чувства приглушены, онемели, даже осознание того, что он крепко обнимал меня, не регистрируется так, как обычно.

Что, вероятно, волновало бы меня, если бы я чувствовала себя нормально.

Но это похоже на сон.

Замшевый жилет легко шнуруется поверх туники, штаны быстро надеваются, и затем я натягиваю сапоги. Мои пальцы с каждой секундой становятся холоднее, напоминая мне, что это не сон, как бы странно я ни себя чувствовала.

Мои шаги тихи и уверенны, когда я иду к двери, и когда она открывается со щелчком до того, как мои пальцы касаются ручки, волосы на затылке встают дыбом.

И все же я продолжаю идти, мое тело расслаблено, несмотря на грызущее ощущение, что что-то не так.

Коридоры его замка пусты, чище, чем я помню, ни пылинки. Снаружи, за волнистым стеклом, луна, висящая в чернильно-черном небе, говорит мне, что уже поздно. Я понятия не имею, сколько людей живет в этом замке, но сейчас они, вероятно, все спят, что меня вполне устраивает.

Горло сжимается от одной только мысли о необходимости снова вести светскую беседу.

– Светская беседа переоценена. Не волнуйся. Скоро никто тебя не побеспокоит, – говорит голос.

Это зловеще, и я должна остановиться, но мои ноги продолжают двигаться, притяжение голоса толкает меня вперед.

Каждый шаг приближает меня к настойчивому побуждению голоса, и, кажется, я моргаю и внезапно снова осознаю себя, тени давно мертвых драконов вокруг меня.

Латунная ручка блестит в свете факела в моей левой руке, факела, который я не помню, как снимала со стены. Любопытство и страх вспыхивают во мне, исчезая, прежде чем я успеваю полностью ухватиться за какую-либо эмоцию.

Моя правая рука берется за ручку, резная поверхность гладкая на моей ладони, и я поворачиваю, ожидая сопротивления.

Его нет.

Дверь открывается, но не внутрь, как я предполагала. Вместо этого она скребет камнем по камню, исчезая в боковой стене.

Низкий скрежещущий звук стряхивает пыль со стен вокруг меня, и факелы вспыхивают в огромной темноте, открывшейся передо мной.

Я всматриваюсь в проем, маленькая часть меня кричит, что это неправильно, что-то не так – но мое тело движется, независимо от этой крупицы страха, и мои ноги двигаются.

Скрежещущий звук – это лестница, блок за блоком грубо вырезанных ступеней встают на место, закручиваясь вокруг себя все ниже и ниже, в глубины под комнатой с драконами.

Чем дальше я спускаюсь, тем сильнее включается мой инстинкт самосохранения, но я не могу, кажется, остановиться, не могу издать ни звука.

В этом моменте есть что-то сюрреалистическое, заставляющее меня сомневаться в его реальности. Как тогда, с моей матерью, перед тем как я очнулась в теле, которое не было моим, не было тем, которое она дала мне.

Я тяжело сглатываю, словно это может меня разбудить.

Наконец я добираюсь до последней ступеньки, где камень выравнивается передо мной.

– Света недостаточно, чтобы я захотела продолжать, – говорю я себе. Спустя несколько ударов сердца я все еще стою здесь, только чтобы услышать, как мой голос эхом отдается от какой-то далекой стены.

Что бы это ни было, эта подземная камера огромна.

Моя ладонь становится липкой на рукояти факела, который я не помню, как взяла, и маслянистое ощущение магии скользит по моей коже.

– Оставайся там. – Мне не нужно поворачиваться, чтобы знать, что Хракан позади меня.

Возможно, он был позади меня все это время.

Это его приказ заставляет меня снова двигаться.

Кем он себя возомнил, чтобы мне что-то приказывать?

Как только я снова начинаю двигаться, чувство неправильности рассеивается.

Голос, который я слышала, голос, который разбудил меня ото сна, смеется, и на этот раз он не в моей голове.

– Черт возьми, Кири, – ругается позади меня бог смерти. – Ты идешь туда, куда я не могу последовать.

Конечно, он заметил, как я выскользнула из его голых объятий.

Свет вспыхивает передо мной, обжигающий жар и звук следуют за ним по пятам.

Огонь.

Пламя взрывается передо мной, и я выбрасываю одну руку к лицу, инстинктивно приседая. Мои глаза слезятся от жара, каждый нерв на моей коже кричит мне убраться от него.

Наконец, он слегка затихает, и нервная, осознавшая слишком поздно неприятности, в которые я влипла, я опускаю руку.

Мои глаза расширяются.

Стены горят – я моргаю. Нет, они зажжены. Тысячи символов светятся внутри камня, какой-то забытый язык пылает ярко передо мной.

Завороженная, я шагаю вперед.

Здесь есть магия, покалывающая мою кожу, покрывающая мой язык, мое горло, встроенная в самый воздух, которым я дышу.

Это заставляет меня ожить так, как я не оживала с тех пор… с тех пор, как тогда.

Воспоминание, окрашенное печалью, меняется, его заменяет жестокая и дикая любовь, которую я чувствовала.

– То, что ты чувствовала, было настоящим, – говорит мне голос, и два золотых огня мигают в существовании передо мной. – Настоящими являются и гнев, и предательство, которые ты чувствуешь сейчас. Но это не меняет того, что было когда-то. И то, что было когда-то, будет снова.

Не огни – глаза.

Голос – это чистая сила, давление, магия слов тяжелым грузом ложится на мою кожу, отдаваясь эхом в каждой кости моего тела.

Словно в трансе, я иду по камере, осознавая, что Фейри-бог кричит на меня, зовет меня по имени, неспособная и не желающая слушать его мольбы.

Если я в опасности, мне все равно.

Что мне, в конце концов, терять?

– Тебе есть что терять – все, – укоряет голос, и я продолжаю идти, мерцающие символы на стенах становятся бледнее, чем глубже я захожу, мои каблуки цокают. – Ты должна жить своей правдой, Золотой Язык, так ярко, чтобы те, кто погряз во тьме лжи, не могли не омыться твоим светом.

Голос не понимает, что говорит, на самом деле, но это запечатлевается в моей душе, будто кто-то ударил в самый чистый колокол, который я когда-либо слышала.

Чем ближе я подхожу к золотым глазам, тем быстрее бьется мое сердце.

Теперь они выше, ближе к потолку, и наконец я останавливаюсь, подняв подбородок, пытаясь понять, что же я слышу.

Форма материализуется, и я задыхаюсь, страх наконец пробивается сквозь странную дымку, полностью окутавшую мои мысли.

Свет мерцает на твердой поверхности, которую я считала еще одними символами, и зверь, такой огромный, что я едва могу его осознать, опускается на каменный пол передо мной.

Крылья хлопают, громкие, как гром, когда монстр контролирует свое падение.

Земля дрожит под тяжестью, и я едва могу дышать.

– Дракон.

– Хорошо замечено, – говорит зверь, и, каким-то образом, это одновременно саркастично и нежно.

Искры летят, когда коготь царапает пол, и зверь опускает огромную морду ко мне, ноздри размером с мою голову глубоко вдыхают. Мои волосы хлещут по лицу от внезапного порыва.

– Ты моя избранница, Кири Элиесон из Новой Фейри, златоустая и чемпионка¹ света. Через хаос ты будешь править, и через ложь ты найдешь правду.

Горячий воздух омывает меня, обжигая глаза, и я понятия не имею, что делать.

– Мне снится сон? – вопрос вырывается прежде, чем я успеваю подумать.

Не самое умное, что можно спросить у мифического существа, но, с другой стороны, я никогда не считала себя особенно умной. Мне всегда нужно было быть достаточно хитрой, чтобы спасти свою шкуру.

– И теперь ты спасешь все шкуры в королевстве Хеска. – Дракон тыкает меня переносицей, и я отступаю назад, наконец-то ухватившись за крупицу самосохранения.

– Как? – спрашиваю я. Я не уверена, спрашиваю ли я, как существует дракон, или как я собираюсь спасать дерьмо, учитывая, что я не смогла спасти даже себя несколько недель назад.

– Меня зовут Ханектрибал, и я последний из своего рода, – говорит дракон.

– Это ужасное имя. – О. О, это было глупо.

– Немногие были достаточно храбры или глупы, чтобы говорить со мной так смело. – Дым валит из ноздрей дракона, воняя серой.

Я наклоняю голову, одновременно позабавленная и потрясенная.

– Не думаю, что меня когда-либо обвиняли в храбрости, но в глупости – определенно.

– Снова честность. – Дракон откидывается назад, когти постукивают по пыльному каменному полу. – Разве это не освежает – говорить то, что думаешь, без всяких скрытых мотивов?

– Кто сказал, что у меня нет скрытых намерений? – парирую я со смехом.

Дракон фыркает, облачко дыма снова вырывается из его ноздрей. – Похоже, твое намерение – оскорблять меня и мое имя, не обращая внимания на собственную безопасность, Золотой Язык.

– У меня в последнее время пунктик насчет имен, – признаю я. – Его, например, звучит как у кота с проблемой комков шерсти. – Я неопределенно жестикуирую за спину, где, уверена, Хракан подслушивает, придурок.

Я наклоняюсь, сценически шепча за ладонью. – Хуже того, его прозвище звучит как эвфемизм для его члена.

Дракон ревет, заставляя пыль взметнуться с каждой мыслимой поверхности, и я вздрагиваю назад, прежде чем понимаю, что он смеется.

Наконец, он замолкает, огромные рептильные глаза медленно моргают, когда он изучает меня. – И как бы ты назвала меня, Кири из Неумирающих?

Неумирающих. Внезапно трудно глотать.

– Хан. – Имя вырывается из меня, и дракон издает звук, близкий к смеху.

– Это не так уж далеко от истины, знаешь, – говорит он.

– Ты продолжаешь менять мое имя⁠…

– Нет, – перебивает дракон, один глаз оказывается на уровне с моим лицом. Кошачий зрачок сужается, когда он изучает меня. Что-то с грохотом падает на землю рядом со мной, пыль вздымается в воздух. Его хвост.

Усеянный шипами, его чешуя скребет по камням, когда он оттаскивает его обратно за собой.

– Я не меняю твое имя, – продолжает он, рык вгрызается в каждое слово. – Я говорю тебе, кто ты есть, кем ты всегда была, если бы ты выбрала использовать свое мастерство – свои способности – иначе. Если бы тебе дали шанс, не принуждая быть под влиянием Солы.

– Я…

– Потеряла дар речи, маленькая? – Хан снова фыркает, и, клянусь, на его драконьей морде мелькает веселье.

– Кто я для тебя?

– Ах, да, вечный крик молодых. Почему я? Почему сейчас? Ты моя, так же, как и его. – Его золотой взгляд путешествует через мое плечо туда, где, как я знаю, стоит Хракан. – Моя по-другому, моя, чтобы создать новый мир, где те, кто ждал и наблюдал, смогут снова выйти на свет. Вместе мы будем править будущем.

– А если я не хочу? – спрашиваю я, чувствуя себя капризной. – А если то, что ты обещаешь, так же плохо, как то, для чего Сола использовала бы меня, если бы я все еще⁠…

Я замолкаю, потому что собиралась сказать «человек».

Я не хочу признавать, что теперь я другая.

Я не уверена, что знаю, кто я.

– Твоя судьба была, и всегда будет, только твоей, Кири. Смерть сделал то, что должен был, и он – твоя награда, если ты выберешь правильный путь.

– Смерть – моя награда? – Мне это не нравится, ни так, ни иначе.

Он склоняет ко мне голову, дым вьется между острыми кончиками его клыков.

– Неужели ты еще не поняла? Жизнь – это хаос. Используй весы, когда будешь больше всего нуждаться. В остальное время я буду наблюдать. Направлять. Эта форма слишком опасна, чтобы поддерживать ее, пока она охотится на тебя.

Великий золотой зверь медленно моргает.

Я отступаю назад, потрясенная, когда когти исчезают, затем передние лапы, исчезая быстрее, чем я могу моргнуть.

И затем он исчезает, одна золотая чешуйка мерцает в свете огней, горящих на стенах.

Секундой позже символы на стенах гаснут, погружая камеру во тьму и холод.

Глава 11

ХРАКАН

Барьер падает, и я бегу сквозь кромешную тьму к ней.

Никогда бы не подумал…

Не важно, что я думаю. Драконы выбрали чемпиона, и они выбрали ее. Мою пару. Гордость борется со страхом, потому что я сделал Кири бессмертной не для того, чтобы она растратила второй шанс на жизнь, выполняя поручения зверей, которых мы все считали вымершими.

Надежда расцветает в моей груди, роза с шипами, которые грозят разорвать меня изнутри. Если драконы используют то немногое от своей таинственной магии, что у них осталось, чтобы поддерживать Кири, значит, у нас есть реальный шанс избежать Солы.

Избежать – лучший вариант.

По-настоящему победить богиню – слишком несбыточная мечта.

Мои шаги эхом отдаются в пустой подземной камере, камере, о которой я слышал в легендах, – крепость замка здесь древнее даже меня. Я не думал, что она действительно существует.

Я также не думал, что легенды о возвращении драконов во время величайшей нужды Фейри правдивы.

Ни один дракон не пришел на помощь, когда мы в прошлый раз были на грани исчезновения.

Золотой дракон, которого Кири умудрилась вызвать здесь, однако, говорил, что она – его избранная.

Легкая улыбка приподнимает уголок моего рта, самоуверенность побеждает сомнения, которые мучили меня последние месяцы.

Если он – их избранный, значит, возможно, я поступил правильно, в конце концов.

Если возможно такое невероятное событие, как появление золотого дракона в тайной камере под моим замком, то, возможно, я смогу убедить Кири простить меня.

Возможно, я смогу доказать ей, что достоин прощения.

Меня никогда так сильно не привлекала ни одна женщина, как эта невероятная своенравная женщина.

Я никогда никого так не любил, как Кири.

Я сделаю все, что потребуется, ради ее прощения.

Глава 12

КИРИ

Я ничего не вижу.

На паническую секунду мне кажется, что я снова умерла. Я опускаюсь на пол, камни холодят ладони, жар от дракона исчез, и меня утешает тот факт, что я все еще внутри своего тела, что мне не снится сон.

Что мне не снилось.

Хан был реален.

Я не помню точно, как попала сюда, но это случилось.

Я ползу вперед в темноте, слыша шаги позади себя, пока мои пальцы не смыкаются вокруг острого продолговатого предмета. Он настолько горячий, что держать его – больно.

Запах серы остается на чешуйке, а также дымный аромат, который странно напоминает мне жареную курицу.

Из всех вещей, которые драконья чешуйка могла бы мне напомнить, мой разум выбирает жареную курицу.

Типично.

Мой желудок урчит, и я наполовину удивлена, что это не заставляет пол трястись, как это делал дракон.

Клянусь волосатой левой рукой Солы, я не могу поверить, что только что разговаривала с драконом. Я держу драконью чешуйку.

Он сказал…

– Кири, – говорит Хракан, опускаясь на колени рядом со мной.

– Комок Шерсти, – отвечаю я.

К моему удивлению, он обнимает меня, крепко прижимая к себе, его дыхание вырывается горячим и прерывистым в мое ухо.

– Можешь называть меня как, блядь, хочешь, Кири, но не пугай меня так больше.

– Дракон не собирался причинять мне вред. – Я моргаю, едва различая его черты в темноте.

– Я не это имел в виду, Кири. – Он проводит подушечкой большого пальца по моей скуле, и у меня перехватывает дыхание. Я почти прижимаюсь к этому жесту – почти.

Но я заставляю себя замереть.

Он причинил мне боль.

– Что ты имел в виду? Мне нельзя вылезать из твоей кровати, когда мы голые? Какую еще деспотию ты хотел бы…

– Я сделаю все, что ты захочешь, даже позволю тебе уйти, но ты не имеешь права сдаваться. Прошла неделя. Неделя, когда ты почти не ела, едва дышала. Я мыл тебя, мне пришлось, прости. – Его голос срывается, и мне не нужно видеть его лицо, чтобы знать, что оно разобьет то, что осталось от моего сердца. – Я не мог вынести мысли о том, что ты грязная, когда мог позаботиться о тебе.

– Неделя? – повторяю я, наконец ухватившись за то, что он сказал. – Неделя.

– Пойдем, – говорит он.

– Давай накормим тебя. Если хочешь поговорить со мной, называй меня Комком шерсти, называй меня гребаным куском дерьма, но говори, Кири. Можешь называть меня как угодно, если это заставит тебя разговаривать.

– Подумать только, все, что мне нужно было сделать, чтобы заставить тебя заговорить со мной, когда я вытащила тебя из тюрьмы, – это игнорировать тебя. – Это шутка, но она не достигает цели, ни для кого из нас.

Меня качает, когда я встаю, ослабленная из-за недели почти без еды.

– Могу я помочь тебе? – Его голос груб, но осторожность, которую я слышу, застает меня врасплох.

Я киваю.

– Пожалуйста.

Он обхватывает рукой мою талию, и я прижимаюсь к нему, та сила, что привела меня сюда, оставляет меня уставшую без нее. Нежно, так нежно он ведет меня обратно к лестнице, где факелы все еще освещают путь.

– Меня не всегда звали Хракан, – хрипло говорит он.

Я смотрю на каменную лестницу, едва помня, как спускалась по ней, и понятия не имея, как я теперь буду по ней подниматься.

– О?

Он хмыкает, и я рефлекторно закатываю глаза.

– Снова не пользуемся словами, да, Комок Шерсти?

Он не отвечает, поэтому я хмыкаю в ответ на свой собственный вопрос. Его смех – теплый порыв у моей шеи.

– Моя мать звала меня Арек. Все так звали, пока я не стал одним из последних.

– Арек, – повторяю я за неимением других слов.

– Оно хорошо звучит на твоих губах, любовь моя. Я понесу тебя наверх. – Он машет рукой в сторону лестницы, и я не могу его винить, потому что мне потребовалось бы двадцать лет, чтобы взобраться по ней. – Если ты не против.

Я моргаю на него, ослепленная светом факелов и этим сдвигом реальности – ослепленная им, таким красивым и свирепым.

На него больно смотреть, больно слышать, как он называет меня своей любовью.

Я слишком устала, чтобы спорить, слишком устала, чтобы делать что-либо, кроме как кивнуть, и я крепко зажмуриваюсь, когда он легко поднимает меня.

Он продолжает говорить, и я не знаю, что с этим делать, что делать с собой, с этой версией его, которая хочет, чтобы я была в его жизни, которая не отталкивает меня.

– Скажи мне, как искупить вину перед тобой. Скажи мне, как все исправить.

Он замолкает, и я не знаю, что ему сказать. Я не знаю, как он может это исправить.

– Ты не можешь починить меня, – говорю я.

– Я не кукла, которую нужно чинить. – Это звучит не зло, не язвительно, а просто констатация факта, такая, такая усталая.

– Послушай меня, Кири, ты не сломана. Ты не сейчас, и никогда не была. – Это, сквозь зубы, его шаги громки в круглой лестничной клетке.

Мои глаза распахиваются, и я ненавижу то, что хочу ему верить.

Я ненавижу, что я достаточно слаба, чтобы тоже хотеть простить его.

– Почему ты не сказал мне? – Это выходит карканьем, и я сдерживаю нахлынувшие слезы.

Мне не нужно уточнять, он знает, что я имею в виду.

– Я не мог сказать тебе, Кири. Я не мог, боги, будь они прокляты, но я пытался, Кири. Я пытался держаться от тебя подальше, пытался предупредить тебя, чтобы ты держалась от меня подальше, но ты… Мы – истинная пара. Я ничего не мог поделать.

– Ты мог сказать мне правду. – Это всего лишь шепот, но он вздрагивает, словно я ударила его.

– Кири, о нас с тобой было пророчество. Я хотел бы, чтобы все было иначе, боги, как я хочу быть другим, я хочу быть тем мужчиной, которого ты заслуживаешь. Ты должна была влюбиться в меня, чтобы у нас был хоть какой-то шанс на будущее. Будь честна, позволила бы ты себе влюбиться, если бы знала, что я… – Его голос срывается, и я чувствую, как борьба угасает во мне.

Я не должна хотеть утешать его. Я не должна хотеть целовать его.

Но чем дольше я смотрю, как углубляются морщины на его лбу, тем больше мне хочется их разгладить.

Притяжение к нему неоспоримо, особенно теперь, когда я в его объятиях – и это не только физическое. Боль в его словах, в его глазах – я чувствую ее отчетливо, сочувственную боль в своем сердце.

– Я сделал то, что должен был, чтобы спасти тебя, чтобы спасти будущее с тобой, будущее без Солы, – наконец продолжает он, даже близко не запыхавшись, несмотря на подъем.

– Ты умирала, Кири. Если бы я не сделал то, что сделал…

– Убил меня, ты хотел сказать, – подсказываю я.

Он морщится.

– Если бы я не принес тебя в жертву и не вернул как Фейри, ты бы умерла от проклятия Чаши. Ты должна была любить меня, чтобы я мог удержать твою душу, пока менял твое…

– Тело, – заканчиваю я за него, так как ему явно трудно описывать свои собственные действия.

– Ты ненавидишь меня за то, что я спас тебя? – спрашивает он.

– Ты будешь ненавидеть меня вечно?

– Ты разрушил мое доверие. Ты взял мою любовь к тебе и использовал ее, чтобы сделать меня бессмертной, даже не удосужившись сказать мне, что задумал. – Я замолкаю, облизывая губы, кладя руку на урчащий живот. – Я до сих пор не понимаю, какое это имеет отношение к Соле, потому что никто не удосужился просветить меня. Даже дракон…

Меня снова накрывает, абсолютный, чистый трепет от реальности дракона. Я провожу пальцами по золотой чешуе в моей руке.

– Дракон хочет того же, что и я, и он принудил тебя связаться с ним, не давая шанса. И все же ты не держишь на него зла.

Это неправильные слова, и мой гнев вспыхивает, когда мы выходят в комнату, полную драконов прошлого.

– Он не трахал меня. Он не заставил меня влюбиться в него, только чтобы вонзить кинжал мне в сердце. – Я извиваюсь, пытаясь вырваться из его рук. – Я могу идти.

– Нет. Я не отпущу тебя снова. Я не хочу, чтобы мы оба снова пережили такую неделю.

Вся борьба выходит из меня, вот так просто.

Боль ясна в его голосе, въедается в мою кожу и просачивается в мои кости.

– Я не хочу ненавидеть тебя, – говорю я тихим голосом.

– Я не хочу быть несчастной до конца этой жизни, какой бы она ни была.

Его взгляд мечется от того места, куда он смотрит, каменно глядя вперед, к моему лицу и обратно.

– Ты должен рассказать мне все, – добавляю я.

– Я расскажу. Я расскажу. Давай накормим тебя, и я расскажу тебе все, Кири. Клянусь. – Что-то смягчается в его лице, линии его рта не такие напряженные, и мое сердце откликается с облегчением.

Я все еще люблю его.

И, возможно, я ненавижу себя за это больше всего.