Текст книги "О Богах и золоте (ЛП)"
Автор книги: Дженьюари Белл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
Глава 6
КИРИ
Книги пахнут одинаково во всем мире, полагаю. И все же я закрываю глаза и вдыхаю этот аромат. В комнате чувствуется едва уловимый запах дыма, что удивляет меня, словно кто-то забыл открыть заслонку, прежде чем разжечь огонь в очаге у задней стены.
Вскоре Таррон усаживает меня с ворохом книг в одно из огромных кресел у камина и требует читать ему одну историю за другой.
– Эта о драконах, – говорит он мне.
– Я думала, тебе сюда нельзя, – говорю я со смехом.
– Я думал, ты захочешь впустить меня, если подумаешь, что нельзя, – говорит ребенок, и я с удивлением смотрю на него, даже когда он прижимается ко мне.
– Ты еще та штучка, – говорю я ему, качая головой.
– Я не ошибся, – настаивает он, и в этом мы согласны.
Книга в кожаном переплете кажется древней, вероятно, примерно такой же молодой, как Хракан, и шрифт трудно разобрать. Слишком много завитушек и украшений, и это похоже не столько на книгу рассказов, сколько на учебник о видах драконов, которые когда-то бродили по Хеске.
Я переворачиваю страницу, и Таррон издает радостный звук.
– Эта моя любимая.
– Людоед? – спрашиваю я, обводя слова на странице.
– Ага. – Глаза Таррона широко раскрыты, когда он смотрит на дракона, нарисованного на плотной бумаге, золотые крылья замерли в готовности взлететь со страницы.
– Вот вы где. Боже мой, я обыскалась вас повсюду. – Молодо выглядящая женщина прислоняется к книжному шкафу, ухмыляясь нам.
– Мама. – Таррон спрыгивает с моих коленей и бежит в объятия женщины.
– Простите, – говорю я, закрывая книгу и вставая. – Я думала, Шае сказала бы вам, что он со мной. Я Кири.
– Леони, – говорит женщина, ухмыляясь мне. – И она сказала, но мы не знали, где вы двое в итоге оказались. Мы рады, что ты здесь. Я сейчас заберу его домой. – Она ерошит волосы Таррона. – Кто-то убежал, не закончив свои дела сегодня утром.
Таррон начинает щебетать ей, рассказывая обо мне и Грибке, и они вдвоем исчезают за дверью библиотеки, оставляя меня наедине с дымным запахом и слишком большим количеством книг.
Слишком много книг и слишком много мыслей.
И у меня даже не было возможности, чтобы Таррон показал мне сокровищницу Хракана.
Очень жаль, учитывая, что я очень хотела украсть оттуда столько, сколько смогу.
Боль в груди, кажется, усиливается теперь, когда я одна.
Что сказал тот мужчина в конюшне? Хэм?
Что узы суженых беспокоят меня.
– Блядь. – Я произношу каждую согласную, позволяя слову восхитительно скатиться с языка.
Конечно, «узы суженых» беспокоят меня. Я никогда их не хотела, никогда не просила, и вот я здесь, даже не принадлежа себе, больно тоскуя по мужчине, который отнял у меня жизнь одним ударом кинжала.
Я зажмуриваюсь, словно могу вычеркнуть ярость, бушующую во мне. Будто если я буду крепко держать глаза закрытыми, из них не прольется больше слез, словно я могу спрятать свои бурные чувства даже от самой себя.
– Нет, – произношу я вслух, мой голос звучит громко в тишине библиотеки. Мои глаза распахиваются, и я встаю так быстро, что книга падает на пол. – Я не буду грустить, когда могу украсть блестящее дерьмо у этого ублюдка.
Я поднимаю книгу с места, где она упала, только потому, что это любимая книга Таррона, и осторожно кладу ее на стол рядом с креслом.
Если бы я знала, какая книга любимая у Хракана, я бы швырнула ее в гребаный огонь.
Раздается резкий смех, и мне требуется секунда, чтобы понять, что это мой.
– Ладно. – Хрустнув костяшками пальцев, я выхожу из библиотеки, полная решимости найти его дурацкое хранилище сокровищ и украсть оттуда все, что захочу.
Немного легкого взлома со проникновением всегда поднимает мне настроение, в конце концов.
Пот и грязь смешиваются на тыльной стороне моих рук и предплечьях. Я брожу по покрытым пылью коридорам уже, кажется, несколько часов, и ни одного сверкающего сокровища в поле зрения.
Только гребаная паутина и грязь.
– Тьфу, – стону я, морщась, когда вытаскиваю особенно липкую паутину из волос. – Отлично. Просто отлично.
Низкий, скрежещущий звук эхом разносится по каменному коридору.
Я замираю, холодок бежит по спине.
– Такая циничная, – говорит глубокий голос, достаточно близко, чтобы разобрать идеально, и достаточно далеко, чтобы я понятия не имела, откуда он исходит.
Волосы на затылке встают дыбом, и я вздрагиваю.
Я кручу головой, пригибаясь, пытаясь найти источник голоса. Позади меня ничего, впереди ничего, и быстрый взгляд вверх показывает только паутину на стропилах.
– Прекрасно, теперь у меня галлюцинации, – бормочу я. Полагаю, на сегодня хватит исследований. – Проснуться в новом для меня теле, заколотая мудаком, которого я, как думала… – Я давлюсь словом любила, разворачиваюсь и так сильно топаю по коридору, что пыль клубится вокруг моих ног.
– А теперь, в довершение этого дерьмового шоу, у меня галлюцинации, – наконец говорю я.
– Не галлюцинации, – говорит голос, невероятно глубокий, юмор придает слогам легкость. – Просто впервые можешь слышать, Золотой Язык.
– Для тебя серебряный язык, о мудрое порождение моего воображения.
Потому что разговаривать со своими слуховыми галлюцинациями – это умно. Заставляет их дважды подумать, прежде чем тебя беспокоить. Все это знают.
– Я не только грязная, но и теряю свой гребаный рассудок.
– Нет. Ты только что обрела его, Кири из чаши правды. И я только что нашел тебя.
Я останавливаюсь, мое сердце колотится, трусость борется с апатией. Мне плевать на все, и поиски сокровищ были просто отвлечением от того факта, что я полностью потеряна, без якоря и совершенно не знаю, куда двигаться дальше.
Я прислоняюсь к холодной каменной стене и делаю глубокий судорожный вдох, затем сползаю на грязный пол. Моя туника цепляется за шершавую поверхность, и боль скользит там, где камень царапает мою кожу.
Может, я просто немного прилягу.
Ничего не имеет значения, в любом случае.
Я подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками. Сон звучит как хороший способ скоротать время, как и любой другой.
Глава 7
ХРАКАН
– То, что грядет, нельзя предотвратить, – говорит мне друид, едва слушая, разбрасывая семена птицам. Енот умывается на ближайшем дереве, и я бросаю на него взгляд, полный отвращения, когда он наблюдает за нами.
Наблюдает за мной, если быть точнее, как я прошу помощи у последователей Дирды.
– Это может быть непредотвратимо, но это не значит, что мы не можем быть готовы. Мы в этом вместе. Нас, немногих, кто остался, против силы хаоса.
Друид сочувственно цокает языком, и волна внезапной печали накрывает меня, почти перехватывая дыхание.
Моя рука рефлекторно ложится на эфес меча, словно я почувствовал угрозу в черном облаке депрессии, тянущем мое сознание.
– Дирда и ее последователи не стремятся нарушать приливы и отливы судьбы. – Он широко разводит руками, на его лице сочувственное выражение, которое действует мне на нервы. – Мы верим, что всему свое время, что зима необходима, чтобы пришло тепло весны.
– Это самое гребаное глупое оправдание бездействия, которое я когда-либо слышал. – Это вырывается резким хрипом, и друид слегка бледнеет, когда я делаю шаг к нему. – Дирда – богиня этих земель, а не ты, – удается ему, голос дрожит.
Новая волна густой печали накрывает меня, и я моргаю от внезапного жжения слез в глазах.
Какого хрена происходит?
Я провожу рукой по волосам, раздраженный депрессией, которая опускается на меня, как камень.
Депрессия для меня ненормальна, не в таком виде. К цинизму я привык, отвращение к миру – обычное дело, но эта тьма, давящая на мое сознание?
Это новое, настолько ошеломляюще новое и сильное, что мне требуется время, чтобы распутать это чувство и понять, откуда оно исходит.
Бесполезный друид Дирды моргает на меня, когда я ругаюсь под нос.
– Как бы я ни хотел, чтобы все было иначе…
– Заткнись на хер, – говорю я ему, и, к его чести, он слушается, отступая назад.
Это вообще-то не моя печаль.
Это моя связь с Кири через узы суженых.
Быть привязанным к ней все еще настолько ново, что я не сразу понял, что это такое. Это темное, зловещее облако депрессии – ее, такое густое, что оно грозит поставить меня на колени, вызывая у меня тошноту.
Если я чувствую это так сильно, Кири, должно быть, совершенно опустошена.
Мне нужно вернуться к ней.
Все остальное растворяется перед лицом ее абсолютного отчаяния, и я разворачиваюсь, намереваясь направиться обратно в свой замок к Кири так быстро, как смогу.
Прелестная, хрупкая на вид Фейри стоит на моем пути, и я моргаю, пытаясь очистить свои мысли от печали Кири.
– Дирда, – хриплю я, делая все возможное, чтобы устоять на ногах под тяжестью эмоций моей суженой. Моя вина. Это моя вина.
– Зачем ты терроризируешь мою избранницу?
– Едва ли терроризирую, – удается мне.
Дирда подходит ближе, зеленый свет исходит от ее кожи, словно она светится изнутри.
– Что с тобой, Хракан? – Мягкая ладонь касается моей щеки, Дирда вздрагивает. – Ты нашел свою суженую, – тихо говорит она, слеза катится по изгибу ее щеки. – Так много боли.
Дрожь вырывается из нее, и я высвобождаюсь из ее прикосновения.
Дирда – богиня природы, да, относительно недавнее развитие, силы, данные ей многочисленными поклонниками, проявляются странными способами – но ее способность читать эмоции не такая уж новая.
Она умела это делать с тех пор, как мы были просто Фейри.
– Она умирает? – Эфемерное лицо Дирды – сама картина недоумения. – Поэтому ты здесь?
– Она не умирает. – Я сжимаю зубы, зажмуриваясь, только чтобы столкнуться с вспышкой воспоминания о Кири, истекающей кровью под моими руками.
Я сделал это с ней.
Я уж точно могу вынести бремя последствий того, что я навязал той, кого должен был защищать. Я заставил ее нести это.
– Войска Солы маршируют по Хеске, – выдавливаю я.
– В самом деле? – Дирда хмурится, и несколько цветов поблизости увядают. – Чего она хочет на этот раз?
– Того же, чего всегда. Власти. Полного господства над тем немногим, что осталось у нашего народа.
– Возможно, пришло время уступить ей, – говорит Дирда так тихо, что мне приходится напрягать слух.
– Ты променяешь порядок на хаос? А как же твои люди?
Дирда вздрагивает от моего гнева, усугубленного мировой усталостью, наполняющей мои вены.
– Если это вопрос хаоса или смерти, то я знаю, что выберут я и мои.
Я не могу больше здесь оставаться.
Это и так было поручением дурака.
– Мы еще не закончили, – говорю я сквозь стиснутые зубы, выходя из пятнистой рощи. Бабочка пролетает мимо моего лица, и у меня нет времени на цветистые прощания, которые предпочитает Дирда, в пользу того, чтобы сесть на коня и вернуться к той, которую никогда не должен был оставлять в первую очередь.
Кири нуждаюсь во мне, знает она об этом или нет.
Потребуется акт природы, чтобы оторвать меня от нее снова.
Глава 8
КИРИ
Голос – шипящий, низкий шепот – становится все реальнее, чем дольше я сижу, съежившись. Минуты превращаются в часы. Возможно, часы превращаются в дни.
И все же этот голос составляет мне компанию.
Я не плачу. Я просто лежу там, на шершавом каменном проходе, вполуха слушая, как он бормочет вещи, не имеющие смысла.
Я не уверена, реален ли он или воображаем, сплю я или нахожусь в забытьи.
– Золотой Язык, – голос эхом отдается в моем сознании, вероятно, это какая-то связанная со смертью галлюцинация. – Тебе нужно встать. Я ждал тебя так долго не для того, чтобы ты сдалась.
Я слишком устала, чтобы встать.
Вместо этого я моргаю и вздыхаю, закрывая глаза.
В этом коридоре холодно, сквозняк, но сухо, что умудряется пробиться сквозь мое оцепенение. Мои колени прижаты к груди, руки крепко обхватывают их, и я дрожу на шершавых камнях.
Мои глаза открываются.
Кто-то зовет меня по имени.
Зачем мне вставать? Мои друзья оставили меня в руках моего убийцы, мужчины, который переделал меня для одной цели – чтобы я принадлежала ему, телом и душой.
Лара предала меня.
Я снова закрываю глаза, такая уставшая, мое тело тяжелое, намного тяжелее, чем должно быть.
– Кири. – Это низкий шепот, и не от бесплотной галлюцинации, которая составляла мне компанию.
Часть меня хочет снова закричать на него, сказать ему не прикасаться ко мне, другая часть шепчет, что это правильно, что этот мужчина поднимает меня с пола, прижимает к своему телу.
Что он мой, что я в безопасности.
Я ничего не говорю.
Я позволяю ему нести меня обратно по коридору.
Какой смысл спорить?
У меня больше нет энергии бороться.
Глава 9
ХРАКАН
Ее кожа стала холодной, губы посинели от того, что она лежала в заброшенном крыле замка.
– Когда ты ела в последний раз? – спрашиваю я ее, желая трясти ее, чтобы она заговорила со мной, чтобы реагировала, чтобы делала хоть что-то.
– Ты не можешь оставить меня, Кири, ты понимаешь? Не так. – Я качаю головой, взбешенный.
Взбешенный собой.
Меня не было два с половиной дня. К тому времени, как я вернулся, в замке был переполох, они обыскивали все в поисках Кири.
Кири, которая жива, прохладная на ощупь, но определенно жива.
Жива и в то же время – тень самой себя.
– Что случилось? – спрашиваю я Шае.
С точностью эксперта она загружает совок горящих углей в чугунную грелку для ног, затем еще одну, и еще, пока их не становится полдюжины, и они парят, пока она осторожно застегивает каждую.
– Я не знаю. Таррон и моя дочь видели ее последними, в библиотеке. Таррон вне себя, он думает, что сказал той бедной женщине что-то, из-за чего она убежала.
Она сочувственно цокает языком, оборачивая каждую грелку толстыми одеялами, прежде чем засунуть их в мою постель.
– Она очень грязная, правда? Совсем не убегала, правда, бедная маленькая любовь моя? – Шае касается щеки Кири, а Кири просто моргает на нее, не отвечая.
– Я должна накричать на тебя за то, что ты сделал с этим дорогим крошечным созданием, – тихо говорит Шае, и я внутренне готовлюсь, желая этого. Желая, чтобы кто-нибудь накричал на меня, выразил ярость.
Желая этого от Кири, которая просто лежит, свернувшись у меня на руках, сломанная.
Я сделал это. Я сломал ее.
И я сделал это намеренно, прекрасно зная, что произойдет.
– Судьба необычайно жестока к тебе, Арек, – говорит мне Шае, откидывая простыню и засовывая еще одну грелку.
– Никто не называл меня так столетиями, – говорю я. Это имя, которое моя мать дала мне у своего колена, имя, которое было у меня до… до того, как все изменилось.
– Может, нам стоит снова. Смерть – не единственное бремя, которое ты носишь. – Ее глаза сужаются, и она проводит руками по юбкам, выпрямляясь. – Тебе стоило бы помнить о том мужчине, которым твоя мать хотела тебя видеть. Тем, кем ты все еще мог бы быть.
Арек умер в тот же день, что и моя мать, почти говорю я ей.
Но с Кири в таком состоянии на руках, молчаливой и неподвижной, я просто киваю.
Только медленное биение ее сердца говорит мне, что она жива. Ничего такого, что мы могли бы увидеть, с ней не так. Нет, ее рана глубоко внутри и недосягаема для любых швов или припарок.
– Тебе стоит отмыть ее, – хрипло говорю я Шае.
Теперь от стороны Кири через связь не исходит никакой гнетущей депрессии.
Нет вообще ничего, и это пугает меня еще больше.
Я оглядываюсь, с безумными глазами, не зная, как действовать. Как мне это исправить?
– Ты должен быть тем, кто ее отмоет, – говорит Шае, сужая глаза на меня, добавляя еще одну горячую грелку в кровать. – Ты ее пара.
Я проглатываю ком в горле.
– Я вымою ее.
Шае кивает, кладя последнюю горячую грелку в центр кровати.
– Вот. Это поможет ее согреть. Она в шоке, Арек.
Снова это имя. Оно посылает дрожь узнавания по мне.
– Ее нужно согреть. Наполни ванну почти такой горячей, как ты сможешь выдержать, и отмой ее. Высуши волосы и заплети их, чтобы они не спутались, пока она отдыхает. – Она задерживается рядом со мной, глядя на Кири встревоженными глазами. – Я приготовлю для нее суп и посмотрю, не сможем ли мы заставить ее поесть, хорошо?
– Скажи Таррону, что это совсем не его вина, – медленно говорю я. – Если бы мне нужно было держать пари, я бы предположил, что он не дал ей впасть в шок, пока был с ней.
– Ах, ты, возможно, прав насчет этого. Она мягкая с маленькими, да? Сама такая еще молодая.
Шае поворачивается, качая головой и спеша к двери. Филарион отдыхает рядом с ней, положив голову на лапы, глаза неотрывно смотрят на меня.
– Хотел бы я, чтобы ты мог вразумить Дирду, – говорю я ему. – Я мог бы остаться здесь с Кири, вместо того чтобы уезжать.
Филарион не обращает внимания на мои слова, его шершавый розовый язык высовывается, чтобы вылизывать свою лапу размером с обеденную тарелку.
Думаю, мы оба знаем, что Дирда не предпримет никаких действий, пока не окажется в самой отчаянной ситуации.
Стиснув зубы, я несу Кири через дверь в умывальную комнату, где вода течет из медных труб.
Она парит, окутывая воздух паром, и мой хмурый взгляд углубляется в замешательстве.
Вода не должна быть горячей.
У нас нет способа нагреть воду, и я полностью планировал использовать давно известное заклинание, чтобы довести ее до комфортной температуры для моей пары.
Должно быть, Шае сделала это до того, как уйти, пока я был поглощен маленькой женщиной на руках.
– Кири, любовь моя, вернись ко мне, – умоляю я ее, мой голос тихий, но полный эмоций. – Я не могу… я не хочу быть здесь без тебя. – Слова звучат грубо, каждое душит меня на выходе.
Проверив рукой температуру наполовину полной ванны, я крепко держу ее другой рукой, не желая причинить вред ни одному волоску на ее голове.
И ненавидя себя за то, что уже причинил ей такую боль, что она, возможно, никогда не вернется ко мне.
Шае сказала, что я должен говорить с ней, читать ей. Что она в сознании, что она не больна, но в шоке, из-за того, что я, блядь, сделал.
– Мне нужно объяснить, – грубо говорю я ей.
Мои руки нежны, когда я стягиваю с нее тунику, придерживая ее одной рукой, крепко обхватив за талию. Это как раздевать куклу, и она не сопротивляется, когда я затем снимаю с нее штаны. В этом нет ничего сексуального, и хотя я нахожу ее прекрасной, именно ее разум я хочу.
Ее огонь, ее жизнь, ее дерзость и хаос.
– Да, даже твой хаос, – произношу я вслух, горячая слеза капает из моего глаза. Я говорил с ней все это время, и наконец я сам вхожу в ванну, полностью одетый, вода горячая до дискомфорта, прижимая Кири к себе.
Она дрожит в моих руках, когда я сажаю ее к себе на колени в воде.
Прозрачная вода почти сразу становится мутной, и я ругаюсь, пытаясь распутать упрямый колтун в ее волосах.
– Я должен, чтобы ты знала, Кири, что я не хотел причинять тебе боль. Поэтому я так долго тебя отталкивал. Я знал, я знал, что ты моя, с того момента, как ты вошла в мою тюремную камеру. Я слышал это в твоем голосе, чувствовал запах на твоей коже, и я никогда не хотел ничего так сильно, как хотел тебя.
Наклонившись вперед, я поворачиваю медный кран, и вода замедляется до ручейка, прежде чем полностью прекратиться.
– Война с Солой. Первая. Она была такой же результатом проклятия, как и то, что я сделал с тобой. Была, – поправляю я, потому что я все еще причиняю ей боль, даже сейчас, когда все, чего я хочу, – держать вместе ее разбитые края, пока она не исцелится. Нечего держать, нечего зашивать, и меня тошнит от осознания, что я не могу ей помочь.
– Было пророчество обо мне, понимаешь? – Я глубоко вдыхаю, складывая ладонь ковшом и выливая горячую воду на голову Кири. Требуются десятки пригоршней, чтобы намочить ее густые рыжие волосы, и она моргает, когда вода стекает по ее лицу. – Смерть восстанет рука об руку с хаосом. Мир падет, Фейри сломаются, и то, что было когда-то, никогда не повторится, когда он возьмет в жены свою невесту лжи.
Я качаю головой, моя рубашка прилипает к коже. Мне следовало тоже раздеться. Грязь прилипла к моей коже и одежде от долгой поездки на лошади туда и обратно, и я уверен, что ужасно пахну.
– Ты бы ненавидела, как я сейчас пахну. – Я подталкиваю ее плечом, сдирая промокшую ткань с торса. Брюки пока придется оставить. – Ты бы так злилась на меня за то, что я затащил тебя в ванну и забочусь о тебе.
Она все еще такая холодная, несмотря на жару в ванне. Остывшая кожа, медленное сердцебиение, и это заставляет мое сердце болеть в ответ.
– Я бы сделал все, чтобы помочь тебе, – говорю я, чувствуя соль на губах. – Я знаю, ты ненавидишь меня, Кири, я хотел этого. Думал, тебе будет легче, если ты будешь ненавидеть меня.
Может, это то, что мне нужно сделать.
Заставить ее ненавидеть меня еще сильнее.
Заставить ее снова что-то почувствовать, даже если это будет ярость на меня.
Это… исходящее от нее ничто…
– Я не могу этого выносить, – продолжаю я, распутывая колтуны и отчищая грязь, покрывающую ее волосы, настолько нежно, насколько позволяют мои мозолистые пальцы. – Я не могу видеть тебя такой. Я могу вынести весь твой огонь, но не могу вынести, когда он остывает.
Ее нет рядом с собой.
Она – оболочка себя, и я не думаю, что даже я могу последовать туда, куда она ушла.
Я продолжаю говорить, однако, наполняя самое опустошительное молчание, которое я когда-либо слышал, своим собственным голосом.
Когда я наконец замолкаю, мой голос хрипит в горле от перенапряжения, становится так тихо, что я слышу свое сердцебиение.
Кири, Кири, – кажется, говорит оно.
