Текст книги "О Богах и золоте (ЛП)"

Автор книги: Дженьюари Белл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

в этом варианте книги НЕ добавлены картинки, сгенерированные НЕЙРОСЕТЬЮ, но есть второй вариант книги – с картинками

Книга 18+

Автор: Дженьюари Белл

Книга: О Богах и Золоте

Серия: Королевство Завоевателя (книга 2)

Карта:

Предупреждение:

Откровенные сцены секса

Насилие

Нецензурная лексика

Тяжелый депрессивный эпизод

Кровь

Детская психологическая травма

Смерть членов семьи

Смерть

Война

ПТСР

Оглавление

Аннотация:

Карта:

Предупреждение:

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Эпилог

Пролог

Фейри правили всем континентом. Их владычество было столь же естественным, как жара солнца летом. Их сила была столь же бесконечной, как звезды на небе.

Между ними царил мир, пока они распространяли свои пальцы и хватались за землю, выманивая из нее жизнь, магию – дикую и новую.

Войны начались, как начинается большинство войн: с жажды большего.

Большей власти.

Большей магии.

Большей земли.

Все, к чему это привело, – почти полное исчезновение всей их расы.

За исключением немногих, насилие и кровопролитие между Фейри привели к их падению, и на их месте люди, смертные, начали размножаться. Брать под контроль некогда великие империи Фейри, их королевства и творения, даже использовать магию, которую они едва понимали.

Большинство оставшихся Фейри ушли под землю. Некоторые влюбились в восходящих людей, их кровные линии разбавлялись, становились спящими… пока однажды они снова не понадобятся.

Остальные же, шестеро сильнейших из Фейри, бывшие правители могучих королевств, становились все могущественнее, их магия проявлялась в новых и разных формах.

Люди назвали их богами, и шестеро сильнейших Фейри были только рады.

Однако поклонение – это магия сама по себе.

Магия более непредсказуемая, чем могли себе представить шестеро правителей Фейри, и она изменила все.

Некогда процветающая земля Хески начала приходить в упадок, поскольку пропитанная магией земля истощалась со временем. Шестеро ныне бессмертных, так называемые боги Хески, попали в мир между мирами, дрейфуя в реальности и из реальности, пока колесо времени скрипело дальше.

Равновесие магической силы, и без того нарушенное после кровавого насилия Фейри, становилось все более и более несбалансированным – одна богиня склонялась к энтропии и ржавеющим шестерням судьбы.

Судьба взывает к равновесию в ответ на хаос.

Смерть отвечает на ее мольбу.

Глава 1

КИРИ

Моя мать сидит рядом со мной, ее рыже-золотистые волосы мерцают в мягком послеполуденном свете. Пылинки сверкают в воздухе рядом с ней. Аромат дрожжевого хлеба и лаванды льнет к ее коже, когда ее пальцы скользят по моей щеке в нежном прикосновении.

– Мама, – пытаюсь сказать я, но не могу произнести слова.

Мой взгляд опускается к моей груди – мой собственный кинжал в ней, вонзенный по самую рукоять. Липкая красная кровь пропитывает мою грудь, мою рубашку, постель, в которой я лежу. Она повсюду.

Так много крови.

Моя мать смотрит на меня печальными морского цвета глазами и качает головой.

– Маленькая пташка, ты должна жить. Ты должна подняться. Ты еще не закончила. Ты должна взлететь, Кири.

Я не хочу подниматься. Я хочу остаться с матерью.

Мои пальцы обхватывают ее запястье, но не находят опоры.

Свет становится ярче, ее лицо – прозрачнее, и затем я одна, с кинжалом в сердце.

Я задыхаюсь, садясь прямо, мое сердце колотится в груди.

Мое сердце. Колотится.

В груди.

Сильный пот выступает на моем лбу, ключицах, и стон вырывается из меня, когда я смотрю на себя. Я собираюсь с духом для того же зрелища, что видела во сне, крови, рукояти.

Кинжала нет.

Глубокий, судорожный вздох сотрясает мою грудь, и осторожно я прижимаю кончики пальцев к тому месту, где была бы рана.

Где она должна быть.

Ее нет.

Неверие и паника борются во мне.

Мои пальцы дрожат на свободном узле сорочки, в которую я каким-то образом одета, и я осторожно осматриваю кожу над сердцем.

Маленький звездообразный шрам – единственный признак раны. Он полностью зажил, нет рваных линий, злых струпьев или свежей розовой кожи.

Он белый и гладкий, и выглядит так, будто был здесь годами.

Он зарезал меня.

– Это было по-настоящему, – выдавливаю я, подтягивая колени к груди. Мое дыхание такое быстрое и частое, что у меня кружится голова. – Это было по-настоящему.

Моя мать у моей постели не была настоящей, хотя казалась такой же реальной, как этот момент.

Горячие слезы заменяют ее призрачное прикосновение на моих щеках.

Нет, ее здесь не было, но он был: Меч. Он взял меня в свои объятия, заставил думать, что любит меня, и пронзил мне сердце.

Кроме того, он был не Мечом – не является Мечом, никогда не был простым воином-Фейри.

Это был Хракан, бог смерти. Он взял меня как свою любовницу, а затем убил меня.

– Моя жена, – сказал он, темное обещание в этих словах.

Мой желудок скручивает, и меня выворачивает, воспоминание о том, как кинжал скользит сквозь мягкую плоть моего тела, слишком реально, слишком свежо.

Меня выворачивает снова, и выходит только желчь. Я выплевываю, очищая рот, паника достигает пика.

Мое сердце продолжает биться, мои легкие продолжают работать, и мой мозг изо всех сил пытается понять, что, черт возьми, происходит.

Как я жива?

Я вытираю тыльную сторону ладони о рот, и кольцо на моем пальце цепляется за губы.

Мои глаза расширяются, когда я смотрю на него.

Корона Солы.

Кольцо, которое мы украли у Аларика, Бриллиантового Короля, в Низберне… когда? Когда это было? Две ночи назад? Больше?

Как долго я была… Мой мозг спотыкается о слове «мертва», отказываясь от него.

Я моргаю, глядя на кольцо.

Тот неприметный камень, который я помню, исчез, тусклый черный теперь переливчатый, сверкающий белый. Металл больше не потускневший, а мягкий розово-золотой, листья расползаются вокруг камня.

– Оно преобразилось, благодаря ритуалу.

Я замираю.

Меч – нет, Хракан, напоминаю я себе – стоит в дверном проеме, наблюдая за мной с закрытым, почти скучающим выражением. Его серебряные волосы убраны в пучок за головой, темная щетина вдоль челюсти, лиловатые круги под глазами.

Словно он не спал несколько дней.

И все же он красив, так прекрасен, что больно смотреть.

Или, может, это просто потому, что в последний раз, когда я видела его, он вонзил кинжал в меня. Я зажмуриваюсь, но это только ухудшает ситуацию.

– Держи, – говорит он, и прохладная ткань скользит по моему лицу, рту. Я отворачиваюсь, испытывая тошноту от его прикосновения.

Воспоминание скользит по мне: пещера, полная магии, полная статуй богов, он говорит мне, что я должна быть добровольна.

Добровольна.

– Ты убил меня. – Мое сердце чувствует себя снова пронзенным, и я проглатываю желание заплакать, моя грудь разрывается на части.

Его прикосновение к моему лицу нежно, когда он вытирает мою рвоту, молча заменяя толстое одеяло другим.

Обычно мне было бы неловко, если бы кто-то убирал за мной, видел меня такой.

Это из-за него меня вырвало.

Я заставляю себя посмотреть на него, такая чертовски злая, что хочу причинить ему боль в ответ, и напуганная, что он снова причинит мне боль.

Что-то мелькает в его взгляде, исчезая в мгновение ока, его выражение не меняется. Равнодушное.

– Похоже, это не прижилось. – Он отступает, прислоняясь плечом к дверному косяку. Он такой широкий, что его плечи занимают почти все свободное пространство.

Мои руки трясутся, и я прижимаю их к груди – груди, которую он пронзил, – чтобы он не видел, как я напугана. Как мне больно.

Но я хочу, чтобы он видел мой гнев. Я хочу, чтобы он знал, как сильно я его ненавижу. Моя верхняя губа кривится, обнажая зубы.

– Кольцо – не единственное, что преобразилось во время ритуала, – медленно говорит он. Если он заметил мой оскал, он не подает вида, такой же бесстрастный, как всегда.

– Какой ритуал? – Мой голос срывается на слове. – Ты сказал, что я должна быть добровольна. Ты сказал мне, что это не сработает, если я не буду. А я не была. Я не была готова умирать. Ты воткнул мой кинжал мне в сердце.

Боль и тоска мелькают в его глазах, или, может, это просто игра света, потому что они исчезают, прежде чем я успеваю моргнуть.

– И все же эта смерть не помешала тебе болтать так же много, как всегда. – Он вскидывает темную бровь, словно бросая мне вызов.

Я никогда не ненавидела никого так сильно, как ненавижу его.

– Вот этот огонь, – говорит он низким голосом.

– Это не было добровольно, – повторяю я, заставляя свой голос оставаться ровным. Чтобы он не разорвался пополам, как и все остальное во мне.

– Была добровольна. – Он выпрямляется, подходя обратно к кровати. – Ты была добровольна, иначе это бы не сработало. Ты сказала, что доверяешь мне, и ты сказала, что согласна.

Я хмуро смотрю на него, знакомый, желанный гнев начинает заменять ужас и панику. – Ты никогда не говорил мне, что собираешься убить меня.

Он наклоняется вперед, его взгляд мечется между моими глазами, холодный и бездонный, как Северное море.

Я сглатываю.

– Ты никогда не спрашивала, – говорит он, и это звучит грустно.

– Пошел ты, – рычу я, и вся эта боль и ужас превращаются в чистую ярость. – У тебя нет права грустить после того, как ты убил меня, мудак.

Корона Солы светится на моем пальце. Мой взгляд падает на нее, сила пульсирует внутри меня, другая. Больше, чем… раньше.

– Что ты сделал со мной? – Я сверлю его взглядом, убирая волосы за уши.

Мои уши.

Мои глаза расширяются, и я снова тру пальцами кончики ушей. Не округлые. Нет, они… длиннее – их кончики заострены.

– Что ты сделал со мной? – снова спрашиваю я, мой голос срывается. – Что ты имел в виду, сказав, что что-то еще трансформировалось?

– Просто. Я сделал тебя своей женой. Навсегда. – Он улыбается мне, но в этой улыбке нет юмора, совсем нет.

Я хочу что-нибудь в него бросить. Я хочу бушевать. Я хочу бить его кулаками и кричать.

Я тяжело сглатываю.

– Что?

– Проклятие можно было снять только одним способом. Твое принятие своей смерти и твой брак со мной. – Его глаза вспыхивают. – Это был ритуал, это было лекарство, которое ты заставила меня поклясться тебе дать. Ты была, была и теперь всегда будешь моей суженой. Добро пожаловать в мой дом, жена. Я уверен, он будет соответствовать твоим очень низким, очень человеческим стандартам. – Он отворачивается от моей постели, и я бросаю в него единственное, что могу.

Мою правду.

– Я презираю тебя, – хриплю я. – Я буду ненавидеть тебя вечно за то, что ты лишил меня выбора.

Он не останавливается, просто направляется к двери, не взглянув на меня больше.

Сила нарастает во мне, каждый дюйм моего тела поет от нее.

– Ты трус, Хракан. Мне плевать, если ты бог смерти. Мне было бы плевать, если бы ты был богом всего. У тебя не хватило смелости сказать мне, что нужно было сделать, а теперь, когда ты это сделал, ты просто уходишь от последствий.

Слова вырываются из моего рта, из моего Серебряного Языка, их вкус полон силы – но другой, изменившейся.

Он медленно поворачивается, и я становлюсь свидетелем того самого момента, когда слова достигают его. Хракан вздрагивает, боль проходит сквозь его штормовой взгляд.

– Я принес последствия домой вместе с собой, – рычит он, сжимая кулаки по бокам. – Ты здесь, в моих землях, и ты лучше, чем была раньше. Улучшена. Ты создана заново, смертью, и все равно говоришь, что презираешь меня. Ты – все, чего я никогда не хотел, все, что я презираю, по-детски эгоистична, полна обмана и ненависти. Но ты моя, Кири, и я твой.

Мой рот открывается, мое сердце колотится о грудь, мои руки трясутся от гнева.

Я в ярости – и хуже всего то, что мне, блядь, хочется плакать.

Я не плачу. Я держу подбородок высоко.

Было бы слишком легко копнуть его собственный абсолютно древний возраст, но это только доказало бы его правоту.

Как же это невыносимо.

– Я не удостою это ответом, Хракан. – Я выплевываю его настоящее имя, и он хмурится на меня. Это такое знакомое выражение, что мое колотящееся сердце спотыкается от боли.

Я хочу закрыть глаза, вычеркнуть его из поля зрения. Я не эгоистичный ребенок.

Я даже не человек, больше нет.

Его слова не должны ранить. Я должна быть выше боли.

Боль и гнев – единственное, что я чувствую.

Угрожающий рык эхом разносится, и мой взгляд переключается с безжалостного лика Смерти на знакомого пушистого зверя, который отталкивает его в сторону.

– Филарион, – бормочу я, и теперь слезы действительно угрожают пролиться. – Фил, о Фил, – говорю я, когда он запрыгивает на кровать, которая скрипит в знак протеста под его весом.

Пока я глажу его мягкую шерсть, отчаянно пытаясь не плакать, я замечаю свою одежду.

Окровавленная блуза исчезла, и я должна была понять это раньше, когда проверяла поблекший серебряный шрам.

– Ты одел меня? – выдавливаю я, свежая ярость и негодование вытесняют любое остаточное облегчение от присутствия Фила.

Огромный кот снова тыкается головой в мою руку, и я по привычке чешу его за бархатистыми ушами с кисточками, но мое внимание сосредоточено исключительно на мудаке передо мной.

– Ты – моя пара, – цедит он. – Мы предназначены, женаты, наши души соединены всеми возможными способами. Те же самые души, которые искали друг друга с того момента, как ты выпила из проклятой Чаши.

– Это могло бы быть романтично, – тяну я, – если бы ты не пронзил меня прямо в сердце. О, и если бы ты спросил, или подарил кольцо, или…

– Тебе просто нужно оставить за собой последнее слово, не так ли? – насмехается он, и я заставляю себя улыбнуться ему.

– Если ты хочешь, чтобы я была твоей женой, Меч…

– Это не мое имя. – Слова вырываются из него, гнев заостряет каждый слог.

Я снимаю пушинку с директ, который усердно мнет кровать своими лапами размером с тарелку.

– Тооочно. Так извините, – говорю я саркастически. – Должно быть, забыла, раз ты лгал мне обо всем с того самого момента, как я впервые увидела тебя. И ты лгал себе, полагаю, о том, как сильно ты меня хотел, раз нашел время раздеть меня⁠…

– Я бог, – гремит он, тьма клубится вокруг его мускулистых икр.

– Нуууу, – многозначительно тяну я слово. – Ты определенно ведешь себя очень по-божески в данный момент. Стоический, древний, всеведущий и все такое. – Я машу на него рукой, хлопая ресницами, часть моей ярости утихает от знакомого укола. – И для того, кто говорит, что я полна обмана, ты действительно поднял это на новый уровень. Может, я все-таки смогу у тебя поучиться, старик, – мурлычу я, цепляясь за оскорбления и сарказм, как за спасательный круг.

Он смотрит на меня, лоб нахмурен от явного раздражения.

– Это, должно быть, настоящее испытание для тебя, – продолжаю я плавно, отодвигая Филариона в сторону. Требуется несколько толчков, чтобы согнать огромного кота с себя, но я притворяюсь, что это нормально.

– Что? – Он выглядит на грани насилия. Отлично. Там, где я хочу его видеть.

Я медленно встаю, прозрачная сорочка, в которую он меня нарядил, падает до лодыжек, пышные рукава соскальзывают с плеч. Нелепо.

Его челюсть сжимается, но его глаза – его глаза следят за изгибами моего тела, и жар пронзает меня при воспоминании о его руках на моей коже, его губах на моей плоти.

– Взять такую ужасную, как я, в жены. Человека. Присягнувшую Соле. – Я приближаюсь, роскошная материя шелестит вокруг моих бедер.

Белые зубы сверкают, когда он кусает губу, мышца на виске подергивается.

Я останавливаюсь в волоске от него. Мое сердце колотится о грудь, и как бы я ни была зла, как бы ни была в ярости – его близость все еще влияет на меня. Все еще заставляет хотеть его… вопреки всему.

Неуверенность пронзает меня, и вся та хрень, которую я собиралась изрыгнуть, рассыпается.

Он сказал, что наши души искали друг друга.

Что, если он… прав?

– Ты больше не присягнувшая Соле, – легко говорит он, приподнимая бровь в вызове.

Это заявление – уверенность, с которой он его произносит – разрушает весь мой ход мыслей.

– Ты выглядишь удивленной.

Я хмурюсь от его тона.

– Не покровительствуй мне…

– Ты можешь вести себя как ребенок, но ты больше не человек, больше не присягнувшая Соле. Более того, ты моя ровня в большей степени, чем когда-либо могла бы быть раньше. Истинные суженые судьбой.

Я сглатываю от этого, ужас свинцовым грузом в желудке.

– Более того, вместо того чтобы порицать меня, ты должна меня благодарить, – заканчивает он с видом превосходства.

О, нахуй его. Я должна порицать и кастрировать его, мудака.

Я приближаюсь, пока моя грудь не касается его, позволяя тонкой улыбке расцвести на моем лице.

Подняв руку, я кладу ладонь на его грудь, проводя большим пальцем туда-сюда по его глупому бьющемуся сердцу, что злит меня еще больше.

Его мышцы напрягаются, отвечая мне неуверенной улыбкой.

– Ты прав, – лгу я. – Я должна благодарить тебя, пронзив тебя прямо в сердце и посмотрев, как тебе это понравится. Иди на хуй, о великий и могучий бог смерти. – С этими словами я толкаю его изо всех сил, и к моему удивлению, он отступает назад, за дверь, и я захлопываю ее.

Если он умен, он будет спать с одним открытым глазом и рукой на яйцах.

Филарион издает жалобный вой, а я прислоняюсь спиной к двери, позволяя своему взгляду блуждать по потолку. Мои глаза закрываются, затылок скользит по двери, когда я медленно сползаю на пол.

Слезы, которые угрожали, высохли, и я одергиваю прозрачную сорочку там, где она лужицей собралась вокруг моих ног. Кто, черт возьми, носит такое дерьмо?

– Кем он себя возомнил, а?

Ну, очевидно, он бог смерти, но какая разница. Если верить тому, что он говорит, то я его предназначенная пара, что делает меня… кем? Кем?

Блядь.

Я смотрю на пушистого директ. Фил не отвечает, просто хлещет длинным хвостом взад-вперед. Возможно, так даже лучше. Не думаю, что сейчас, в дополнение ко всему остальному, я выдержала бы говорящего кота.

Это был бы верный рецепт нервного срыва.

В отличие от того, чтобы просто вернуться с того света и быть замужем, нет, предназначенной богу смерти. Это нормально.

Я издаю безрадостный смешок, впервые осматривая комнату.

На белой каменной стене висит большой гобелен, такой старый, что цвета в основном выцвели. Отчаянно желая думать о чем угодно, кроме моего текущего – и возможно постоянного – затруднительного положения, я заставляю себя встать и подойти к нему. Грубая ткань щекочет мои кончики пальцев, и я поджимаю губы, разглядывая его.

– Ты здесь, – говорю я Филу через плечо. Он спит, впрочем, устроившись на кровати, где я.… восстанавливалась боги-знают-как-долго.

Восстанавливалась – неподходящее слово. Воскресала?

Дрожь пробегает по позвоночнику.

Я вздрагиваю, возвращая внимание на искусство передо мной. Между вытканной рамкой из тускло-зеленых виноградных лоз – отряд директов, рядом с воинами, которые могут быть только Фейри. Над их головами несколько темных крылатых форм усеивают выцветшее голубое небо.

Драконы.

– Они ненастоящие, – говорю я, касаясь одного. – Они не были настоящими… – я бросаю взгляд на Фила, который открывает один кошачий глаз. – Они ведь не были настоящими?

Он, однако, молчит.

Напротив сил директов стоит другая армия Фейри, художник мастерски запечатлел выражения каждого персонажа, достаточно крупного, чтобы быть включенным в произведение.

И там, на стороне вражеской армии, пара манткоров, на одном из которых сидит женщина-Фейри, которую я узнаю мгновенно. Моя рука рефлекторно тянется к груди, когда я смотрю на нее. Ее статуя была в пещере, где он убил меня, ее изображение – в общежитиях, где меня воспитывали, в классах, где меня обучали.

Сола.

Ты больше не присягнувшая Соле, – голос Хракана эхом звучит в памяти.

Какого черта это значит?

Я не знаю… не знаю, но я собираюсь это выяснить.

И я не собираюсь доставлять этому мудаку удовольствие спрашивать его. Я скрежещу зубами. Даже если он мой муж.

Глава 2

ХРАКАН

Неделя. Неделя ожидания, наблюдения и беспокойства, только чтобы она наконец полностью очнулась к жизни – к своей новой жизни и своему новому телу – и сразу же возненавидела меня.

Я знал, что так и будет.

Конечно, так и будет, и я не могу винить ее… но это не значит, что мне от этого меньше больно.

Мои коренные зубы скрежещут. Замок, в котором я не был десятилетиями, – пыльная тень былого величия. Расположенный в Пустошах Храка – пустыне, полной камней и грязи, – форт пришел в упадок.

Однако оазис, построенный вокруг него столетия назад как дар Дирды, процветает. Птицы всех цветов радуги перекликаются, заливаясь трелями в деревьях. Хотя сейчас все еще зима, даже здесь намного теплее, чем в суровом холоде Севера. Коттлсайда. Его проклятой тюрьмы.

Я снова смотрю на коридор, где находится комната Кири, отвращение и отчаяние борются за власть надо мной.

Она освободила меня.

Во многих смыслах она освободила меня. От той тюрьмы, от цепей прошлого, от проклятия, которое Сола создала на этой проклятой Чаше.

И все же вот он я, такой же противоречивый и несчастный, как всегда.

– Я сделал то, что должен был, – говорю я вслух, слова эхом разносятся по покрытым пылью залам.

Звук моего голоса удивляет меня, и я тяжело сглатываю, сжимая переносицу.

Каждую ночь с тех пор, как я начал ритуал, меня мучают кошмары. Кошмары о Кири с открытым ртом, в шоке, свет и жизнь уходят из ее глаз. Кошмары о покрытом кровью кинжале, вонзенном в ее прекрасное бьющееся сердце, пока ее кожа не стала холодной на ощупь.

Сила воскресить ее, клятвы, которые я дал над ее человеческой оболочкой, – лелеять ее, любить ее, учить ее и защищать ее – она не слышала их.

Затем, медленно, мучительно, ее сердце снова начало биться, когда я связал его со своим, впитывая свою силу в каждое волокно ее пламенной души. Я прислоняюсь лбом к шершавой каменной стене, воспоминание о синеве ее губ запечатлено в каждом кошмаре.

Ее шаги эхом отдаются в коридоре, когда она расхаживает по своей комнате, ритм ее голоса, когда она говорит с директом вполголоса.

Мне следовало быть терпеливее с ней.

Зажмурившись, я с силой бью кулаком в стену, от удара в воздух поднимается облако пыли.

Боль пронзает мое запястье.

– Кто-то твоего возраста, казалось бы, должен лучше контролировать свой темперамент. – Голос Кири звенит, отскакивая от каменных стен позади меня.

Она вышла за мной из своей комнаты?

– Теперь ты двигаешься тише, – говорю я ей, не в силах удержаться, чтобы не взглянуть на нее через плечо.

Раньше она была красива, конечно, была… но теперь она движется с эфемерной грацией королевы Фейри. Есть тонкая разница и в ее осанке, голова высоко поднята, царственно, ее кожа сияет, будто освещена изнутри.

Я заставляю себя смотреть на нее.

Заставляю себя быть свидетелем того, что я сделал.

Она смотрит, как я смотрю на нее, два хищника оценивают друг друга.

Осознает ли она, как сильно изменилась?

Свежая волна вины захлестывает меня, и я сглатываю, звук гулкий в горле.

– Я голодна, – наконец говорит она. Она переоделась в простую тунику и мягкие кожаные штаны, которые я оставил в ее комоде.

– Где директ? – спрашиваю я ее.

Она приподнимает бровь, насмешка читается в каждой черте ее лица.

– Спит на моей кровати, где тебе больше никогда не быть. – Легкая улыбка приподнимает уголок ее губ.

С каменным лицом я резко разворачиваюсь.

– Идем.

– Я не буду делать этого и для тебя. Никогда больше.

– Ты пойдешь со мной, если хочешь еды, – говорю я сквозь стиснутые зубы. Эта гребаная женщина – каждое колкое замечание напоминает мне о том, как я подвел ее, подвел нас обоих, своей ложью умолчания. Даже если это было ради ее спасения. – Я закончил спорить, – добавляю я с опозданием.

Она приподнимает рыжеватую бровь, ее зеленые глаза по-прежнему остры.

– Я и не спорила. С чего бы мне с тобой спорить? Я не могу придумать ни о чем, о чем можно было бы спорить. – Она задает каждый вопрос с оскаленными зубами, как злая змея с клыками, готовыми вонзиться в мою плоть. – Показывай дорогу, о древний и ужасный. К еде. – Ее взгляд скользит вверх, и я следую за ним туда, где он зацепился за паутину на стыке высокого потолка и стены. – Хорошее у тебя здесь место, напоминает мне тот курган, куда мы ходили вместе. Ты планируешь снова прокусить мне запястье?

Я провожу ладонью по лицу и сдерживаю ответную реплику, направляясь к кухням.

– Большое у тебя здесь место, – замечает Кири.

– У нас, – поправляю я. – Теперь все это и твое.

Ее фырканье раздается позади меня, но даже звук ее шагов начинает конкурировать с шумом, когда мы покидаем мое личное крыло и приближаемся к центральному узлу моего замка. Нашего замка. Нашего дома.

– А вот и вы, – раздается бодрый, теплый голос, и Шае, маленькая женщина-Фейри с яркими серебристо-седыми волосами, говорит: – Я гадала, когда вы присоединитесь к нам, леди Кири.

Я бросаю взгляд на Кири, которая быстро меняет свое испуганное выражение на безразличное, и стараюсь не улыбаться.

– Леди Кири, – эхом повторяет она.

– Я неправильно сказала? – Шае склоняет голову. – Я вижу, вам больше нравятся штаны, чем платье, в которое я вас одела.

– Ты одела меня? – повторяет она, замешательство мелькает на ее лице. – Я думала… – Она качает головой, отказываясь извиняться. Теперь она Фейри, и даже больше, но она все еще Кири. Она никогда не будет никем, кроме Кири.

У меня сжимается грудь.

Я люблю ее за это.

И ненавижу себя за то, что сделал.

– Конечно, я. Мы тоже пытались привести поместье в порядок, – морщит лоб Шае. – Я забегаю вперед. Я – Шае. – Она приседает в реверансе.

Кири смотрит на нее, явно озадаченная.

– Не делай этого, – хрипит она. – Не делай мне реверанс. Просто Кири, пожалуйста. Никакой «леди». – Она качает головой, ее рыжие кудри рассыпаются.

– Она мне уже нравится, – щебечет Шае, глядя на меня. – Красивая и скромная.

Я хмыкаю.

– Не уверен, что использовал бы это слово.

– Это потому, что он использовал бы слово «красивая», – говорит ей Шае с лукавым подмигиванием. – Давай, Кири, давай покормим тебя. Я уверена, ты умираешь с голоду после всего, через что прошла. – Шае обнимает Кири за талию, утягивая ее вглубь кухни и бросая на меня мрачный взгляд.

Я прищуриваюсь.

Шае не сдерживается в своих мнениях с тех пор, как я привез полумертвую Кири обратно в Храк, с мулом Грибком и Филарионом на буксире. Она может говорить, что ненавидит меня сейчас, но я знаю, что она имела бы это в виду, если бы я посмел оставить этих двоих сварливых животных позади.

Даже обычно приятный муж Шае, Аваин, был ошеломлен тем, в чем я признался.

У Шае не было никаких сомнений, чтобы устроить мне выволочку, разбрасываясь фразой «напыщенный придурок», когда я ввел их в курс дела.

По какой-то причине легкая улыбка приподнимает одну сторону моего рта.

Пожилая женщина-Фейри так же проворна, как и всегда. Она нагружает тарелку для Кири, которая неловко стоит посреди хорошо оборудованной кухни крепости, оглядываясь на блестящие медные кастрюли и сковороды. Пучки ароматных трав, сушеный перец и косы чеснока свисают с древних деревянных балок над головой.

Огонь потрескивает в каменном очаге, чугунный котелок весело булькает над ним с одной стороны, кусок мяса шипит на вертеле с другой.

– Пахнет невероятно, – наконец говорит Кири, ее зеленые глаза широко раскрыты. – Спасибо.

Материнская Фейри вкладывает полную тарелку ей в руки.

– О, не будь глупой. Не нужно меня благодарить. Мы не можем отблагодарить тебя достаточно за то, что ты вернула нам нашего Хракана и вытащила его из его десятилетиями длящегося, самодельного, чрезмерно драматичного наказания. – Шае поджимает губы, махая рукой, чтобы она села за деревенский стол, который тянется вдоль середины кухни.

Я сдерживаю звук несогласия с замечанием Шае.

Я не хочу навлекать на себя гнев ни одной из женщин.

Кроме того, Кири нужно сосредоточиться на исцелении, а не на мне.

Горло Кири дергается, и она отрывает кусок от хрустящего хлеба перед собой, отказываясь смотреть на меня.

Больно. Я знал, что будет больно, и все же это застает меня врасплох.

– Я оставлю вас, – говорю я, слова выходят отрывистыми. – Я должен идти в Силсип.

– Оставить нас? – Обеспокоенный серо-голубой взгляд Шае впивается в мой. – Ты только что прибыл. Кири только что очнулась.

– Тогда иди, – говорит Кири одновременно, не утруждая себя взглядом на тарелку с едой.

Мышца подергивается в челюсти Шае, и она хмурится на меня. – Твоя новая жена, твоя предназначенная пара, едва очнулась от того, через что ты ее заставил пройти, и ты уже хочешь оставить ее? Что может быть важнее этого? – Шае машет рукой между нами, раздражение окрашивает каждый слог.

– Силсип звучит весело. Пока, – говорит Кири, крошка на ее пухлой губе.

Шае издает раздраженный звук, вскидывая руки в воздух.

– Когда ты ожидаешь остальную компанию?

– Компанию? – спрашивает Кири, затем засовывает в рот еще один кусок хлеба, ее щеки раздуваются, как у белки.

– Лару и остальных, – говорю я, затем обращаюсь к Шае, которая все еще смотрит на меня с убийством в глазах. – Через две недели, может, больше или меньше. Это то, о чем мы договорились.

– Это правда, это то, что они сказали за несколько дней до того, как он вонзил мне кинжал в сердце. – Кири ухмыляется мне, но в этой ухмылке нет юмора.

– Чтобы спасти твою жизнь, могу добавить. – Шае грозит пальцем Кири, которая пренебрежительно пожимает плечами.

– Я вернусь до того, как они будут здесь.

Шае закатывает глаза, снимая полотенце с миски и шлепая тесто на посыпанную мукой рабочую поверхность стола.

– Ладно.

– Кири… – начинаю я, но слова теряются на выходе.

Она не утруждает себя тем, чтобы поднять взгляд от еды, лишь легкое напряжение вокруг глаз – единственный признак того, что она меня слышала.

Я скрежещу зубами, киваю Шае и готовлюсь уехать в Силсип.

Нам понадобится вся помощь, которую мы сможем получить, для того что грядет, нравится Кири это или нет.

К тому же, моя маленькая пара будет счастливее, как только я уеду.

В этом я уверен.