Текст книги "Искушение зла (ЛП)"
Автор книги: Дженни Бассетт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)
Киран тащил прочь от лагеря отвратительный кусок мяса, посмевший причинить вред Аэлии, даже не взглянув в её сторону. Как чёртов трус.
Ему стоило огромных усилий просто продолжать идти; паника ревела внутри него так яростно, что его трясло, ноги под ним подгибались, пока он отчаянно пытался выбраться из её поля зрения. Ему потребовалась каждая капля силы воли, чтобы уйти, не позволив ей увидеть, насколько чертовски близок он был к тому, чтобы сорваться.
Когда он оказался на безопасном расстоянии от лагеря, он позволил трупу с глухим стуком упасть на землю. Он сделал всего несколько шагов, прежде чем его ноги подогнулись, и он опустился на корточки среди длинных стеблей травы.
Всё его тело дрожало, пока он пытался выдышать адреналин и страх, и существо в его сознании, к счастью, молчало. Киран был почти уверен, что его вырвет, если оно хотя бы замурлычет в его голове.
Он провёл пальцами по волосам, сжимая их, словно безумец, и уставился в землю, будто там могли появиться ответы. Никогда, ни разу в жизни, он не терял себя так. Ни в детстве, ни на войне, ни во время любого другого сексуального опыта, который у него был. Даже близко нет.
Это был его самый глубокий, до костей пронизывающий страх. Он собственными глазами видел, какое разрушение может принести один из его рода, если потеряет себя, отдавшись своей другой стороне, и это воспоминание до сих пор преследовало его.
Потерять контроль и уступить этой стороне себя было недопустимо. Она была злом – жестоким, порочным, кровожадным и беспощадным. И он только что выпустил её на Аэлию. То, что он хотел сделать с ней, то, что оно хотело сделать с ней… он опёрся рукой о землю, чтобы удержаться, пока его желудок скрутило.
Он внезапно почувствовал огромную благодарность за то, что не доел свой ужин. И если всего этого было недостаточно, ему ещё приходилось беспокоиться о блядской парной связи.
Вся эта ситуация и без того была достаточно испорченной, чтобы ещё добавлять к ней какую-то безумную брачную связь. Он слишком хорошо видел, что она сделала с Халедом, человеком, который его вырастил, хотя он и его пара так никогда и не завершили эту связь. И всё же жизнь без неё стала для него пыткой, настоящим адом наяву. Он поклялся никогда не делать себя настолько уязвимым. Тем более, когда каждый день и без того был борьбой за контроль.
Он закрыл глаза и застонал; боль на лице Аэлии, когда он отстранился от неё, выжглась в его памяти. Но как, чёрт возьми, он мог это объяснить?
Прости, что я отстранился, Аэлия. Ты была совершенна, самым прекрасным, что я когда-либо видел в своей жизни. Но я был бы очень признателен, если бы с этого момента мы держались друг от друга на расстоянии хорошей лошадиной ширины. Просто я до ужаса боюсь заняться с тобой сексом, потому что моя другая личность хочет подчинить тебя до такой степени, что это граничит с жестокостью, и, похоже, когда дело касается тебя, я совершенно не смогу её остановить. Ах да, и если ты будешь ненавидеть каждую секунду этого – тем хуже, потому что после этого ты навсегда окажешься связана со мной магической связью, от которой я не смогу уйти.
Никакая, даже самая удачная формулировка не смогла бы сделать это менее безумным.
Уткнув лицо в обе ладони, он снова застонал. Он был по уши в дерьме.
Он даже не знал, может ли низший артемиан образовать парную связь; он никогда не слышал о подобном. Такие связи возникали исключительно между бессмертными; это был самый тщательно хранимый секрет Дракона.
Аэлия и понятия не имела, насколько близка была к тому, чтобы оказаться навсегда связанной с ним. Было бы так легко продолжить, поддаться той магии, сделать её своей…
Он зарычал, искажая лицо, и в раздражении поднял его к небу.
Именно то, что ему было нужно – ещё одна опасная часть самого себя, которую придётся держать под контролем. Возможно, если бы на них не напали, он смог бы справиться с ситуацией лучше. Возможно, он не оставил бы её одну – без сомнения, сбитую с толку и, вероятно, испуганную.
Гнев, горячий и тяжёлый, смёл прочь запутанный клубок его мыслей, направленный целиком на него самого. Какой же он чёртов ублюдок.
Он поднялся на ноги, снова обретя контроль над своими ногами, и побежал обратно к лагерю.
Аэлия уже была глубоко зарыта под несколькими одеялами, спиной к огню и к телам, которые он ещё не убрал. Никакой возможности, что она спала, не было, но он понял послание громко и ясно; она не имела ни малейшего желания разговаривать с ним.
В сущности, так было даже лучше, потому что он ещё не был готов встретиться с ней лицом к лицу – даже близко не был. Он перевёл своё внимание на нападавших, и зверь снова выполз на передний план при одном лишь виде их. Какая дерзость – осмелиться напасть на него, осмелиться напасть на Аэлию.
Магия кипела под кожей Кирана, натягивая её так тонко, что казалось – она вот-вот порвётся. Ему не следовало так долго обходиться без превращения. Это добавляло ещё один слой нестабильности к эмоциональному смятению, в котором он тонул.
Гнев в своей чистейшей форме опустил над ним ту знакомую красную пелену, даже когда он тащил тех, на кого она была направлена, прочь от лагеря, волоча их за уже коченеющие конечности.
Пусть падальщики получат их, пусть разорвут плоть с их костей и удобрят почву всем, чем они когда-то были. Они заслуживали куда худшего за то, что сделали с Аэлией.
Киран с огромным удовольствием устроил бы им куда более подходящее наказание, если бы она не смотрела; всё, что он мог сделать, – это убить их быстро. Особенно последнего, того самого, который действительно положил на неё свои грязные руки. Если бы её там не было, он не стал бы торопиться, он смаковал бы каждую секунду боли, которую мог причинить, прежде чем их жалкие смертные сердца остановились бы.
Красный туман вокруг него сгущался всё сильнее, чем больше он думал об этом, и воздух вокруг него мерцал угрозой магии. Он стиснул зубы и удержал свои мысли под контролем, мышца на его челюсти подёргивалась от напряжения.
Когда последнее тело было без церемоний сброшено на кучу, он пошёл обратно к лагерю, напрягая плечи так, словно шёл против сильного ветра, и последняя нить его самообладания с каждой секундой всё больше распускалась.
Пламя разгорелось ярче при его возвращении, ободряюще потянувшись вверх, когда он пронёсся мимо. Они коснулись лаской пальцев, которые он опустил к ним, но даже их прикосновение не смогло вернуть его назад – не в этот раз. Ему нужно было превращение. Сейчас.
К его облегчению, Аэлия погрузилась в глубокий сон, и медленный ритм её дыхания был музыкой для его ушей.
Схватив свой меч из того места, где он спрятал его в своём мешке, он развернулся на пятках и побежал.
Он бежал так, как не позволял себе бежать уже слишком давно, и сама сладость того, что он доводил себя до предела своих возможностей, была маленьким освобождением. Свет луны был глубоко погребён за облаками, но его шаги были столь же уверенными, сколь и бесшумными, когда он уносился прочь от Аэлии, как можно дальше, прежде чем уступить магии.
Один, на бескрайних просторах равнин, он почувствовал, как это очищает его душу. Его кровь бурлила от этой силы, и он вздохнул, закрыв глаза от освобождения. Когда он снова открыл их, он смотрел уже новыми глазами.
Каждое живое существо затаило дыхание, и сама ночь, казалось, содрогнулась перед Драконом, которого узрела.
Киран мял землю своими когтями, наслаждаясь силой в каждом сухожилии своего существа в этот единственный миг неразбавленного блаженства. Он расправил крылья – настолько чёрные, что они показывали самой ночи, из чего состоит истинная тьма, поглощая любой свет, который осмеливался проявиться в его присутствии.
Он подался назад на задние лапы, мышцы его бёдер напряглись под ним, когда он рванулся в небо. Там, бросая вызов притяжению, бросая вызов самому миру, он чувствовал себя свободным. Освобождённым той самой частью себя, которую он держал в плену, тщательно скрытой и спрятанной от остального мира.
Прошло совсем немного времени, прежде чем он нашёл то, что искал.
Он знал, что их нападавшие были частью более крупной группы, и Киран не собирался рисковать ещё одной засадой со стороны тех друзей, которые могли прийти на поиски, когда воры не вернутся. Костры лагеря далеко внизу показывали силуэты караванов, не слишком отличающихся от перегринианских, но эти отбросы не интересовались торговлей. Не тогда, когда можно было получить чистую прибыль, грабя беззащитных на дорогах – а таких теперь было слишком много, с тех пор как астреанцы сжигали целые деревни дотла.
Киран позволил себе плавно скользнуть к земле, его крылья беззвучно рассекали ночной воздух, и он совершил превращение в тот самый момент, когда его когти коснулись травы.
Его ноги в сапогах коснулись земли, выдав себя лишь тихим вздохом смятых стеблей, и он побежал – больше зверь, чем человек – к мягкому мерцанию огней вдалеке.
Лагерь был большим – впечатляющим сборищем самых худших извращений, какие только мог предложить Демуто, пятном на стране, и без того испещрённой несправедливостями. Пятном, которому он не позволит приблизиться к Аэлии – больше никогда.
Он выхватил меч, и смерть свистнула в знак одобрения, когда он рассёк им воздух, обрушив его в грудь своей первой жертвы. Лагерь мог быть большим, но не останется ни одного выжившего, чтобы рассказать о чудовище, которое убивало со скоростью, недоступной ни одному смертному человеку, которое прорывалось сквозь них, как воин из забытого времени.
Кирану не нужно было сдерживать себя, как это было, когда Аэлия смотрела. Он выпустил на волю зверя внутри себя, и тот прорычал свой путь через лагерь.
К тому времени, когда он закончил, единственным движением в лагере оставалось мерцание костров, и даже они, казалось, съёжились перед ним.
Боги, как же он скучал по полётам. Почти так же сильно, как скучал по сражениям – настоящим сражениям. Теперь, когда ветер нёс его сквозь ночь, а существо внутри него было тише, чем за многие месяцы, он чувствовал себя другим человеком.
Он смаковал ощущение прохладного воздуха, мчащегося по его чешуйчатому телу, чувствуя, как он расступается у его носа, прежде чем волнами прокатиться по нему до самого кончика хвоста. Его вылазка в Демуто оказалась плодотворной – почти две трети артемиан из его списка уже были вычеркнуты, – но невозможность свободно совершать превращение дала о себе знать.
Любому артемиану было тяжело долгое время не совершать превращение: накопление магии переходило за грань простого дискомфорта, приближая их к их второй природе. Артемиан, рождённый хищником, мог бороться со своей естественной склонностью к агрессии, доминированию и неповиновению, тогда как те, кто был
рождён добычей, могли погружаться в тревогу и покорность. Для Дракона это было тем же самым, только в тысячу раз хуже.
Его голова была яснее, чем за последние дни, и правильный путь лежал перед ним, очевидный в лунном свете.
Киран вырос рядом с человеком, чей разум и душа были разрушены парной связью. Халед боролся с ней достаточно долго, чтобы вырастить Кирана, став для него большим отцом, чем когда-либо был его собственный, обучая Кирана пользоваться редкой огненной магией их народа. В глазах Кирана Халед спас его, показав силу самоконтроля, когда так многие из их народа погрузились в самые худшие стороны самих себя.
Но даже Халед, Мастер в войне Двух королей, прославленный своей непоколебимой дисциплиной, оказался не в силах противостоять разрушению парной связи. Киран видел это собственными глазами – в ту последнюю ужасную ночь, когда Драконы ступили на землю Демуто. Его пара умерла, и Халед, самый могущественный Дракон из живущих, обратил почти каждую душу, восставшую против них, в пепел.
Так мало Драконов всё ещё обладали способностью владеть огненной магией, что никто не мог его остановить; ни у кого даже не было шанса.
Теперь, когда Халеда не стало, именно Киран будет неостановим.
И потому с полной убеждённостью он принял своё решение. Он должен оставить Аэлию.
Он вернётся в лагерь, соберёт вещи и вылетит вперёд – разведать расположение Бесеркира с неба. Именно так, как ему следовало сделать ещё несколько дней назад.
Эта мысль разрывала его изнутри, и тянущее чувство в груди стало сильнее, чем когда-либо с тех пор, как он поцеловал её, но теперь, когда он знал, что это такое, он будет бороться с этим. Каждым волокном своего существа.
Внезапно его зрение дрогнуло. Травянистые равнины под ним исчезли, и он обнаружил себя стоящим в кричащей толпе, где вокруг него разразился полный хаос. Деревья, тёмные и угрожающие, нависали сверху, их ветви тянули к небу костлявые пальцы. Дым наполнял воздух, и он закашлялся от его едкого укуса, когда тот наполнил его лёгкие.
Так же быстро, как оно появилось, видение исчезло, и его сердце подпрыгнуло к горлу, когда он обнаружил, что стремительно пикирует к земле. Он резко распахнул крылья и мощно взмахнул ими, чтобы вернуть потерянную высоту.
Что это, блядь, было? Он моргнул и покачал головой, полностью дезориентированный.
Он выровнялся на безопасной высоте, слишком высоко, чтобы кто-то мог принять его за нечто большее, чем за птицу, даже если ему не повезёт пролететь над артемианом с особенно острым зрением. Его глаза нервно метались по сторонам, и как раз в тот момент, когда он подумал, что всё это, должно быть, было какой-то галлюцинацией, вызванной стрессом, его зрение снова изменилось, и он вновь оказался под деревьями, среди панически мечущейся толпы.
Его тело двигалось само по себе, и он увидел Бесеркира, нависшего над пожилым мужчиной, который бесстрашно смотрел на него снизу вверх, несмотря на иссохшую руку, спрятанную в его куртке. Ужас вспыхнул в нём, когда Бесеркир медленно поднял клинок над головой, словно у него было всё время мира. Его тело попыталось рвануться вперёд, сквозь людей, толкавших его и заслонявших обзор на однорукого мужчину, но что-то удерживало его.
Он обернулся, чтобы увидеть, что это было, и его кровь похолодела, когда он увидел самого себя, стоящего рядом. Все его черты были скрыты тенями, кроме глаз, которые горели кристально ясно, чёрные как ночь и бесконечно более пугающие. Его собственная рука удерживала его, и как бы отчаянно он ни тянулся вперёд и ни умолял, выражение его лица оставалось неподвижным, равнодушным. Когда он снова повернулся к Бесеркиру, однорукий мужчина уже лежал на земле, кашляя кровью, один и умирая.
Киран резко вернулся к реальности с тошнотворным рывком, падая в свободном падении, пока его крылья бесполезно хлопали в воздухе, обращённые к небу. Он извернулся в воздухе, его крылья почти вырвались из суставов, когда они всё же поймали поток, и он оказался так близко к земле, что вспугнул несколько оленей. Те метнулись прочь от него, прыжками уносясь через траву, но он не обратил на них никакого внимания, когда приземлился, совершив превращение как раз вовремя, чтобы его сапоги коснулись земли.
Он пробежал ещё несколько шагов, чтобы замедлиться – его посадка получилась куда менее изящной, чем обычно, – после чего опустился, упершись руками в колени, пока не смог думать сквозь своё судорожное дыхание.
Парная связь внезапно ожила, ударив в его сознание, как кувалда, почти сбив его с ног. От неё исходила мука, настолько разрушительно болезненная, что он схватился рукой за грудь, пока связь снова не увяла, превратившись лишь в слабое тянущее чувство.
Осознание ударило в него, и его голова резко повернулась в сторону лагеря.
Аэлия. Это исходило от Аэлии.
Он побежал, прыжками преодолевая траву, его руки работали непрерывно, пока он не обогнал оленей, убегавших от места его приземления, пронесшись мимо них нечеловеческим размытым движением. Он почти не замедлился, когда ворвался в лагерь, не заботясь о том, увидит ли она его, заботясь лишь о том, что кто-то причиняет ей боль, причиняет ей такую боль.
Но никого не было. Лошади взвились на дыбы, когда он появился, головы подняты, глаза широко раскрыты, но в остальном лагерь оставался неподвижным.
Аэлия всё ещё была укутана под одеялами, её дыхание было немного частым и неровным, но в остальном она не была ранена. Его рука опустилась с рукояти меча, грудь тяжело вздымалась, пока он ещё раз обводил взглядом вокруг.
Ничего. Здесь никого не было.
Из-под одеял донёсся тихий стон, и Киран закрыл глаза перед страхом и мучением, которые хлынули через парную связь, поднявшись волной, прежде чем разбиться и снова исчезнуть.
Ей снился кошмар. Видения, которые он видел, были её кошмаром.
Как это было возможно, когда брачная связь ещё даже не была полностью сформирована? Если они оба не примут её, если они не лягут вместе, это не более чем призрак настоящей парной связи, лишь шёпот её истинного потенциала. И если даже один этот шёпот способен на такое, он хотел этого меньше, чем когда-либо.
Пока она снова не застонала.
Она выглядела такой маленькой, такой одинокой.
Взгляд Кирана метнулся туда, где его мешок лежал возле тлеющих углей костра, почти готовый к тому, чтобы он схватил его и ушёл, а затем вернулся к Аэлии. Его решимость растаяла в тот самый миг, когда он снова посмотрел на неё.
Нахер всё.
От её горя не было спасения, особенно после того, как сон замуровывал её в своём удушающем объятии. Напротив, тьме её разума предоставлялась полная свобода в мире её подсознания. Каждая мысль, которую она старалась подавить наяву, обрушивалась на неё шквалом кошмаров. Самая жестокая часть её психики, казалось, обращалась против самой себя, её воображение вооружалось самыми беспощадными из её сокровенных мыслей, выкрикивая их ей через почерневшие рты, на расплавленных лицах, из огненных ям. Она ничего не могла сделать, пойманная в ловушку бессилия бессознательности, жертва собственной вины.
Аэлия проснулась, метаясь, её крики пронзали темноту, но не это её разбудило. Киран навис над ней, положив твёрдую руку на каждое её плечо, мягко встряхивая её, выводя из её истерзанных снов.
– Это всего лишь кошмар, – сказал он, снова и снова, хотя его глаза были широко раскрыты, а тревога пряталась в складке между его бровей. – Это всего лишь кошмар, – повторил он, на этот раз мягче, когда она начала успокаиваться.
Рассвет дразнил линию горизонта, смягчая край окружавшей их тьмы ровно настолько, чтобы она могла различить его черты.
Она закрыла лицо руками, смертельно смущённая.
– Прости, – выдавила она, её дыхание всё ещё было немного сбивчивым. – Мне так жаль.
– Тебе не нужно извиняться за кошмар. – Киран отпустил её плечи, но не сделал попытки отодвинуться. Только тогда она осознала, что его нога прижата к ней – там, где он скользнул к её боку.
– Я разбудила тебя? – Она опустила руки с лица, не будучи уверенной, что хочет услышать ответ. Как будто ей было недостаточно неловко из-за того, как он прекратил целовать её, оставив её обнажённой по пояс и уставившейся на него, теперь ей предстояло смотреть ему в лицо, зная, что ему пришлось будить её от кошмара, словно малыша.
– Нет, я уже не спал.
Аэлия приподнялась на локтях, стараясь не отодвинуться от него. Она старалась не задумываться слишком глубоко о том, почему ей не хотелось терять давление его ноги, прижатой к ней.
– Как ты понял, что мне снится кошмар? – спросила она, смертельно смущённая. Что-то мелькнуло на его лице слишком быстро, чтобы она смогла это понять.
– Ты немного вскрикивала. Я подумал, будет лучше разбудить тебя. – Неуверенность на его лице делала его моложе, настолько далёким, насколько это вообще было возможно, от посланника смерти, которого она видела ранее этой ночью, и часть тревоги, скручивавшей её внутренности в узлы, ослабла. Он не выглядел отвращённым ею, тем, что они сделали; он выглядел таким же обеспокоенным, какой чувствовала себя она.
– Прости, – пробормотала она, опуская голову к груди. Чёрт возьми, как же это было унизительно.
– О чём тебе снилось? – Он проигнорировал её извинение, его голос был мягким и ободряющим. Аэлия подтянула одеяла немного выше вокруг себя, словно это каким-то образом могло остановить поднимающуюся панику при мысли о том, чтобы говорить об этом, заново переживать ужасы, которые её разум обрушивал на неё каждую ночь с тех пор, как она покинула Каллодосис. – Ты не обязана рассказывать мне… но это может помочь.
Аэлия тревожно прикусила губу, кольцо паники вокруг её груди сжималось всё сильнее с каждым вдохом, который она делала.
– Я вижу людей, которых оставила позади. Людей, которых Бесеркир у меня забрал, – прошептала она. – Отис, Мирра, Фенрир… всё это снова и снова проигрывается у меня в голове, а я ничего не делаю. Я им не помогаю.
Его взгляд метнулся к её лицу.
– Они с тобой разговаривают?
Аэлия медленно кивнула, яростно моргая, сдерживая слёзы, наполнявшие её глаза. Она не должна плакать, она совершенно не должна плакать.
– Что они говорят? – мягко спросил он.
– Они говорят… – слова застряли у неё в горле, словно невидимая рука сжимала его, и ей приходилось пробиваться сквозь это удушье, чтобы говорить. – Они говорят… – Она подняла лицо к усыпанному звёздами небу, и слёзы беспрепятственно потекли, когда она вспомнила всё, в чём её обвиняли её сны.
– Аэлия, ты не можешь винить себя в том, что с ними произошло. – В его голосе появилась стальная нотка. Она кивнула, но он увидел пустоту этого жеста. Его пальцы обхватили её подбородок и повернули её лицо к себе, мягко удерживая, чтобы подчеркнуть каждое слово. – Виноват Бесеркир. Бесеркир, Астрэя, даже король – за то, что допустил это, – но уж точно не ты.
– Я чувствую себя чертовски бесполезной, – яростно всхлипнула она. Он отпустил её подбородок, его рука опустилась и сжала её ладонь. – Он забрал у меня их всех, а я ничего не смогла сделать. Фенрир всё ещё где-то там, и я нихрена не могу с этим поделать. Я даже сраного вора остановить не могу. – Её голос сорвался, когда она взмахнула свободной рукой в сторону лагеря. Она прикусила губу, пытаясь остановить рыдания, сотрясавшие её тело, полное отчаяние, которое она чувствовала, грозило выплеснуться наружу. Киран обвил её руками и притянул к себе, мягко покачивая, пока её слёзы не утихли. Он убрал её волосы в сторону, чтобы поцеловать её в лоб, и этот простой жест успокоил живую, дышащую боль внутри неё.
Киран помолчал мгновение, прежде чем наконец сказал:
– Ты не бесполезна, Аэлия. Ты самый решительный, упрямый, непреклонный человек, которого я когда-либо встречал, и если освобождение Фенрира – это то, к чему стремится твоё сердце, тогда Бесеркир должен дрожать в своих сапогах.
Аэлия рассмеялась сквозь всхлипы, поднимая голову, чтобы посмотреть на него. В его глазах было столько тепла, его губы изогнулись, отвечая её заплаканной улыбке, что последние остатки пустого напряжения в её груди съёжились до чего-то, что можно было вытерпеть.
Она вытерла слёзы дрожащими пальцами, мягкий свет солнца всё настойчивее давал о себе знать с каждым мгновением. Киран тоже это заметил.
– Нам стоит попытаться поспать ещё час или около того, прежде чем мы отправимся в путь, – тихо произнёс Киран. Он сделал движение, чтобы подняться, но она схватила его за руку.
– Не надо. – Она не смогла заставить себя сказать то, чего на самом деле хотела, её гордость ограничила её всего лишь этим одним словом.
Он замешкался, взглянув на свой мешок, его мысли скрывались за непроницаемой стеной, и смущение скрутило её изнутри, когда показалось, что он может вырваться. Но он этого не сделал. Медленно, осторожно он опустился на землю рядом с ней, оставив свою руку в её хватке.
Птицы приветствовали туманный свет рассвета, но Аэлия заснула слишком быстро, чтобы заметить их, и на этот раз призраки не преследовали её сны.
Аэлия проснулась, её рука была перекинута через Кирана, и ровный стук его сердца успокаивающе отдавался у её уха. Она моргнула опухшими глазами, и воспоминания о прошедшей ночи вернулись в её затуманенный мозг вместе с накатившей волной смущения.
Боги, она излила своё разбитое сердце человеку, который буквально отпрыгнул от её прикосновения ранее той же ночью. Просто, блядь, великолепно.
И всё же он был здесь, его дыхание мягко перехватывало в глубине горла, его рука крепко обнимала её. Она не могла объяснить тепло, разлившееся по её телу, и, откровенно говоря, после того вихря эмоций, который ей довелось пережить в последнее время, она даже не пыталась это сделать. Вместо этого она закрыла глаза и просто наслаждалась этим.
Солнце уже стояло высоко в небе, когда она снова открыла глаза, проснувшись от того, что Киран пошевелился под ней. Он замер на секунду, его разум, вероятно, догонял осознание того, что он не один, прежде чем его рука едва заметно сильнее сжалась вокруг неё.
Улыбка сама вырвалась у неё, пузырёк счастья прорвался сквозь тяжесть, наполнявшую её грудь последние дни. Она стала ещё шире, когда Киран прижался губами к её голове, мягко поцеловав её.
– Ты проснулась? – спросил он, его голос был густым от сна.
Она отодвинулась настолько, насколько позволяла его рука, чтобы посмотреть на него.
– Доброе утро, – сказала она, улыбаясь ему. Киран не ответил, беззастенчиво глядя на неё, пока она не почувствовала необходимость нарушить тишину.
– Мы проспали.
Он оторвал взгляд от неё и прищурился, глядя на солнце.
– Похоже на то. – В его голосе звучало удивление.
– Нам стоит отправляться, – сказала она, и её мысли сразу вернулись к Фенриру и тому, как мало следов его и Астрэи они видели. Сегодня им предстояло преодолеть большое расстояние.
– Обязательно? – Киран сжал её ближе, уткнувшись лицом в её волосы. Из неё вырвался смешок; наполовину облегчение, наполовину счастье. Какой бы ни была причина, по которой он вчера отстранился от неё, похоже, это было не потому, что она не была по-настоящему артемианкой.
– К сожалению. – Аэлия боролась с желанием снова прижаться к нему, заставляя себя подняться и выскользнуть из его объятий.
Киран пробурчал что-то о том, какая она упрямая и непреклонная, и она легко ударила кулаком по его животу, вызвав глубокий смех, прокатившийся по его груди.
Они накормили лошадей, собрали лагерь и в рекордное время уже сидели в седле, даже доедая оставшееся рагу прямо на ходу. Дорога тянулась вдоль берега озера, и снова её поразила его красота. Это было всего лишь одно из Слёз Делии – огромных, соединённых между собой водных пространств, разрывающих равнины между этим местом и Ллмерой. Соскребая остатки из миски, она восхищалась его поистине гигантским размером.
Даже остывшее, рагу было настолько вкусным, что Аэлия не могла в это поверить. Она легко могла бы съесть все четыре порции за один раз и тут же решила, что сегодня именно она пойдёт на охоту. Ни за что она не упустит возможность получить ещё один такой ужин, даже если придётся умолять его готовить две ночи подряд. Её гордость вполне могла опуститься до небольшой мольбы ради настолько хорошей еды.
Она повернулась, чтобы убрать свою миску в седельную сумку, морщась от новых синяков, которые оставил ей вор. Аэлия ненавидела то, какой бесполезной оказалась, оставив Кирана разбираться со всеми шестью мужчинами после того, как они буквально размазали её по земле.
В Каллодосисе она время от времени участвовала в мелких драках, и чаще всего могла постоять за себя, но реальность настоящей схватки показала, насколько ей этого не хватало. Её уже дважды размазали по земле, тогда как Киран уложил всех шестерых мужчин, даже не вспотев. Буквально. Для него не составляло ничего убить их голыми руками.
Аэлия покосилась на него там, где он ехал рядом с ней, слегка покачиваясь в седле. Она отметила мышцы, натягивавшие ткань его рукавов, ширину его плеч и груди, сужавшихся к подтянутой талии, его огромные бёдра, из-за которых седло казалось слишком маленьким. Помимо того, что на него было весьма приятно смотреть, одна только массивность этого человека кричала о жизни, проведённой в тяжёлых тренировках. Такая физическая форма не появлялась от выступлений с перегринианами; она не появлялась даже от чего-то столь изнурительного, как годы валки леса. Уж она-то знала. Если судить по шрамам, которые она видела, всё это пришло из чего-то куда более тёмного.
Время для ответов давно настало; просто перспектива задавать ему вопросы совсем её не радовала. Сделав вдох, она приготовилась к неловкости, желая, чтобы у неё хватило ума расспросить его подробнее тогда, когда она ещё ненавидела его.
Не то чтобы она когда-либо действительно его ненавидела. Он просто был удобной мишенью, на которую можно было направить свою злость. Ей потребовался целый день в одиночестве, чтобы это осознать, но оказалось, что сильная скука – отличное топливо для самокопания. И ещё отчаянная потребность думать о чём угодно, о чём угодно вообще, только не о горе, которое начало заживо пожирать её, как только она осталась одна.
Быстро оттолкнув эту мысль в сторону, она повернулась в седле.
– Киран, я… – Она замолчала, внезапно пожалев, что не продумала свои слова чуть дальше. Он посмотрел на неё настороженно, вероятно, догадываясь, о чём она собирается спросить. Она всё же продолжила. – Как ты научился так драться?
Он пожал плечами.
– Практика.
Аэлия попыталась не позволить хмурому выражению появиться на своём лице, но по улыбке, дёрнувшейся на его губах, поняла, что ей это не удалось.
– Где? С кем?
Киран перекинул поводья через шею лошади, удобнее перехватывая кожаные ремни в своей руке.
– Я был солдатом в армии короля.
– Каким именно солдатом? – спросила она, прищурившись на него. Меч, который он показал этим утром, выглядел слишком дорогим для обычного пехотинца. И дрался он уж точно не как пехотинец.
– Хорошим. – Он дьявольски улыбнулся, и на мгновение она отвлеклась от своей линии расспросов.
– Ты не мог получить все эти шрамы в армии, войны ведь не было с тех пор, как я была совсем малышкой. – Улыбка Кирана исчезла, и Аэлия мысленно готова была пнуть себя за такую бестактность.
– Это правда, – признал он, снова переводя взгляд на дорогу впереди. – Моё детство было не из лёгких. Я родился в обществе, которое было куда более жестоким, чем ваше. Там приходилось драться, чтобы выжить, и именно это я и делал, и поначалу я был не очень хорош… отсюда и шрамы.
– В Демуто нет такого общества. Ни один артемиан не стал бы этого одобрять.
Раздражение сделало её смелее. Несмотря на своё животное происхождение, артемиане держались за своё человеческое наследие, чтобы не скатиться в дикость своих звериных предков, сражаясь со своими врождёнными инстинктами, которые могли быть невероятно сильными. Значило ли это, что он не из Демуто?
