Текст книги "Мой сосед — вампир (ЛП)"

Автор книги: Дженна Левин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Похоже, об этом стоит напомнить и одной предательской части моего тела – той, что не отзывалась на женщину уже больше ста лет.

Мои мысли идут по опасной тропе, и я не знаю, как с неё свернуть. До того как я увидел мисс Гринберг почти раздетой сегодня вечером, я не желал от неё ничего, кроме как узнать о современном мире, наблюдая с почтительного расстояния. Ещё вчера мне и в голову не приходило, что я могу хотеть от неё чего-то большего.

А теперь…

Клянусь Богом, я – худший, грязнейший негодяй.

Я не знаю, живы ли родители мисс Гринберг. Нужно выяснить – и, если да, извиниться перед ними за то, что поставил их дочь в столь неловкое положение. Разумеется, я обязан извиниться и перед самой мисс Гринберг. Желательно с подарком, который должным образом выразит моё раскаяние. Поговорю с Реджинальдом – он, в конце концов, давно привык приносить дамам извинения.

А пока… спущусь к озеру и пробегусь. Слишком давно я не выходил на ночную пробежку. Надеюсь, прохладный воздух приведёт мои мысли в порядок. А если нет – может, поможет одна из книг, что дал мне Реджинальд.

Совсем не по теме: сегодня я узнал, что в мире существует поистине ошеломляющее разнообразие кухонной утвари. Похоже, именно двадцать первый век в итоге меня доконает – если, конечно, мисс Гринберг не сделает это раньше.

FJF

На следующее утро я проснулась позже обычного, делая всё возможное, чтобы оттянуть момент выхода из комнаты и избежать встречи с Фредериком так скоро после вчерашнего.

К счастью, когда я наконец высунула голову в коридор, закинув на плечо свою огромную сумку с художественными принадлежностями, его нигде не было видно. Конечно, в одиннадцать утра он и не должен был покидать свою спальню, но я всё равно выдохнула с облегчением. Неизбежное можно было отложить ещё немного.

Дверь в его комнату была закрыта – впрочем, она всегда была закрыта, даже прошлой ночью, когда мы столкнулись, – так что я не могла понять, спит он там или нет. Я шла как можно тише, на всякий случай, направляясь к входной двери. Двигаться бесшумно было и неудобно, и нервно: моя походка и в лучшие времена не отличалась особой грацией, особенно с сумкой, весившей как маленький астероид. Но дверь так и осталась закрытой.

Если он был внутри и услышал меня – значит, он избегал меня так же старательно, как и я его.

И это было нормально. Более того – даже лучше, чем альтернатива.

Наверное, я никогда в жизни не радовалась так сильно, как через час, когда оказалась в своей студии. Точнее, называть её своей было не совсем правильно. Помещение носило название Living Life in Color и принадлежало Джоанне Ферреро – эксцентричной пожилой женщине, которая десятилетия назад была довольно известной фигурой на чикагской арт-сцене.

Студия располагалась на первом этаже небольшого здания в районе Пилсен и делилась между двумя десятками местных художников, металлургов и керамистов – людей, относившихся к своему делу с разной степенью серьёзности. Некоторые, как я, надеялись однажды превратить искусство в карьеру и проводили здесь столько времени, сколько позволял график. Другие – вроде Скотта, которого я увидела за большим общим столом посреди студии, – имели обычную дневную работу и просто арендовали место, чтобы выпускать пар и давать выход творчеству.

– Привет, Скотт, – сказала я, искренне обрадовавшись его присутствию. Было утро среды, и студия почти пустовала, так что за большим столом оставалось полно свободного места. А это мне подходило: я любила раскладывать все свои материалы с размахом.

Я придвинула стул и начала рыться в сумке в поисках карандашей.

– Привет, – отозвался он, оторвавшись от своей работы – угольного наброска букета роз, любимых цветов Сэма – и повернулся ко мне. – Рад, что ты пришла. Мы с Сэмом как раз хотели тебе написать – тут подвернулась одна возможность.

– Правда? – Я подошла к полке с пометкой C. Greenberg, где хранились мои незаконченные холсты. Из-за уведомления о выселении и переезда меня не было в студии уже почти две недели. К счастью, моё текущее полотно – акварельное поле подсолнухов в ярко-жёлтых и зелёных тонах, поверх которого я собиралась наложить как можно больше обёрток из фастфуда – пережило моё отсутствие без последствий.

– Да, – сказал Скотт. – Помнишь нашего друга, у которого семья владеет художественной галереей в Ривер-Норс?

Я прикусила губу, пытаясь вспомнить, о ком речь. У него и Сэма было много друзей, но большинство – либо коллеги Скотта с факультета английской литературы, либо юристы, как Сэм. Человека с галереей я бы точно запомнила, правда?

Я снова села за стол, и тут меня осенило.

– Ты про Дэвида? Координатора вашей свадьбы?

Я почти забыла, что после мальчишника Скотт и Сэм неожиданно сдружились с парнем, которого наняли для планирования их свадьбы. Помнится, Дэвид как-то говорил, что его семья очень богата и среди прочего владеет абсолютно убыточной художественной галереей недалеко от Лупа. Кажется, этот разговор произошёл тогда, когда все мы – включая меня – уже были основательно навеселе от праздничного шампанского. Наверное, поэтому я напрочь об этом забыла до сегодняшнего момента.

– Да, это Дэвид, – подтвердил Скотт.

– Ладно, теперь я припоминаю. А что с ним? – Неужели я ошибалась, и та галерея была не просто способом списания налогов для его семьи? Или она вдруг стала настолько успешной за полгода, что теперь может нанимать сотрудников? Верилось в это с трудом.

Но зачем ещё Скотт вообще заговорил об этом?

– За ужином вчера Дэвид сказал, что галерея его семьи собирается провести жюри́рованную выставку совместно с другой, более крупной галереей в Ривер-Норс, – он сделал паузу, едва сдерживая улыбку. – С той, что на самом деле успешна, скажем так.

Мои глаза распахнулись. Меня не принимали на жюри́рованные выставки уже несколько лет. В Чикаго таких мероприятий было немного, а дохода от моего искусства явно не хватало, чтобы подаваться ещё и в другие города. Если бы я смогла попасть на эту выставку – и, возможно, даже выиграть приз – это могло бы стать тем самым толчком, которого так не хватало моей пока что почти карьере.

– А ты знаешь, какие именно форматы им интересны? – спросила я. Последний раз, когда мы с Дэвидом разговаривали, обсуждали, уместно ли ставить Eye of the Tiger на первый танец Сэма и Скотта. О его вкусах в искусстве мы точно не говорили.

Скотт отодвинул набросок в сторону, вытащил из сумки планшет и сказал:

– Давай посмотрим.

Я наблюдала, как он вводит в поиск River North art exhibition, одновременно напоминая себе, что не стоит радоваться раньше времени или думать, будто удача вдруг повернулась ко мне лицом, пока я хотя бы не пойму, о чём эта выставка. Но, как бы я ни старалась сохранять спокойствие, ладони успели вспотеть к тому моменту, как он нашёл нужное и повернул экран ко мне.

– О, – сказала я, приятно удивлённая, увидев тему, вынесенную в заголовок объявления. – Они просят работы, вдохновлённые современной культурой.

– Отлично, – сказал Скотт. – Уж что-что, а твои работы – самое настоящее воплощение современности.

Я хмыкнула в знак согласия и пролистала страницу дальше. Чем больше я читала, тем лучше всё выглядело.

– Похоже, принимаются работы во всех техниках, – сказала я, улыбаясь всё шире. – Включая мультимедийные.

Мои произведения, совмещающие классическую живопись маслом и акварелью с найденными объектами, идеально попадали под это определение.

Скотт постучал по нижней части экрана, где были перечислены призы:

– Видела? Главный приз – тысяча долларов.

У меня пересохло в горле. Конечно, будет ещё несколько поощрительных премий в разных категориях, и я была бы счастлива получить любую из них – ведь самое важное в победе на жюри́рованной выставке – это признание. Но… тысяча долларов мне бы очень пригодилась.

– Внизу написано, что выберут всего двадцать участников, – заметила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок сомнений. Всё это звучало как крайне конкурентный отбор. Уже само попадание в список было бы большой удачей.

– Никогда не узнаешь, если не попробуешь, – мягко сказал Скотт. – Подай заявку, Кэсси.

Я вернула ему планшет и глубоко вдохнула.

– Надо бы, – кивнула я. Может, как и в большинстве случаев за последние годы, из этого ничего не выйдет.

А может, моя удача и правда начала разворачиваться.

Фредерика не было дома, когда я вернулась из студии тем вечером.

Я не видела его и на следующий день – ни днём, ни вечером.

Конечно, рано или поздно мы неизбежно столкнёмся. Мы жили вместе. Но, возможно, чем дольше мы оттягивали этот момент, тем менее неловким он будет.

Пока что всё наше «общение», если его вообще можно так назвать, сводилось к запискам, которые мы оставляли друг другу на кухонном столе. В основном они касались бытовых вопросов и организационных моментов, и, честно говоря? Так даже проще. Фредерик в своих записках ни словом не упомянул, что видел меня почти голой той ночью. Я тоже. Будто мы заключили молчаливое соглашение притворяться, что ничего неловкого, жаркого или неловко-жаркого между нами не происходило.

Наверное, так и лучше. Сэм бы это точно одобрил. Даже если мой разум упрямо продолжал снова и снова прокручивать тот момент, когда мы столкнулись с Фредериком после моего душа, вместо того чтобы сосредоточиться на чём-то более полезном.

Дорогая мисс Гринберг,

Не желаю показаться назойливым, но прошу вас не забывать забирать свои носки с пола в гостиной перед тем, как отправляться спать. Я только что поскользнулся на носке, который, уверен, мне не принадлежит, по пути к двери и едва не получил травму.

(Кстати, позвольте спросить – пушистые голубые гольфы с зелёными игрушечными мордашками сейчас в моде?)

С наилучшими пожеланиями,

Фредерик Дж. Фитцвильям

Фредерик,

Ай! Простите за носки! Обещаю, больше так не буду.

И нет, ХАХА, пушистые носки с Кермитом-лягушонком – это не «актуальный стиль». ОЧЕВИДНО, хахаха. Это подарок-шутка от моего друга Сэма.

Ах да, чуть не забыла – не могли бы вы, пожалуйста, наконец поделиться названием своего Wi-Fi и паролем? Извините, что твержу об этом, но я с момента переезда сижу на мобильном интернете, и трафик у меня уже почти закончился.

Кэсси

Дорогая мисс Гринберг,

Я не преследовал цели рассмешить вас своей запиской, однако рад, что мне это удалось – пусть даже непреднамеренно. К делу. Женщина, живущая на втором этаже, только что сообщила мне, что по четвергам у нас «день мусора». Ранее я об этом не знал, поскольку не имею привычки регулярно выбрасывать вещи. Теперь, когда нас в доме двое, возможно, стоит присоединиться к этому еженедельному ритуалу. Полагаю, вы выбрасываете мусор? В таком случае, не будете ли вы так любезны приобрести мусорное ведро? У меня его нет, и я не знаю, сколько оно стоит и где его можно достать. Я вычту потраченную вами сумму из арендной платы.

С наилучшими пожеланиями,

Фредерик Дж. Фитцвильям

P.S. Что касается вашего запроса о Wi-Fi – боюсь, мне неизвестно, есть ли у меня что-то подобное. Но я проконсультируюсь с Реджинальдом и дам вам знать.

Я долго смотрела на его записку, прежде чем ответить. Как взрослый человек может не иметь мусорного ведра? И не знать, где его купить? И он не знает, есть ли у него Wi-Fi? Наверняка это ещё одна из его странных, сухих шуток. Я уточню это при нашей следующей встрече.

Фредерик,

Я тоже не так уж много всего выбрасываю. Не люблю избавляться от вещей, которые могут пригодиться – особенно учитывая, что переработка и переосмысление предметов важны для моего искусства. Но, в целом, мне кажется, что два взрослых человека всё-таки должны иметь хотя бы одно общее мусорное ведро. Верно?

Загляну в Target после работы и куплю.

Кэсси

P.S. Почему вы всё время называете меня «мисс Гринберг»? Нам ведь необязательно быть такими официальными, правда? Просто зовите меня Кэсси.:)

Прежде чем успела передумать, я быстро набросала маленький мультяшный портрет – себя с мусорным ведром в руках – и оставила записку на кухонном столе. Я уже давно не рисовала таких шутливых человечков и сказала себе, что это просто отличная практика, чтобы заглушить голос в голове, вопящий, что я с ним флиртую.

Ответ Фредерика ждал меня на столе, когда я вернулась с работы с нашим новым кухонным мусорным ведром.

Дорогая мисс Гринберг Кэсси,

Рисунок, который вы приложили к последней записке, просто замечательный. Это вы? У вас, безусловно, большой талант. Спасибо, что разобрались с вопросом мусорного ведра.

По вашему пожеланию, впредь я постараюсь обращаться к вам по имени, а не как к мисс Гринберг. Однако называть вас «Кэсси» идёт вразрез с моим воспитанием и внутренними установками. Так что, прошу проявить терпение, если я время от времени всё же вернусь к более формальному обращению.

FJF

Я быстро попыталась подавить странный прилив удовольствия от его комплимента, напоминая себе, что потратила на тот каракульный рисунок меньше десяти минут, и он просто хотел быть вежливым. Вместо этого я решила сосредоточиться на том, как странно он себя ведёт, когда дело доходит до обращения по имени.

Фредерик,

То есть, называть меня «Кэсси», а не «мисс Гринберг» идёт вразрез с вашим воспитанием и инстинктами? Серьёзно? Вас что, Джейн Остин воспитывала?

Кэсси

В конце записки я на скорую руку изобразила карикатуру человека в старомодной одежде – чисто чтобы подколоть.

Его ответ ждал меня на кухонном столе на следующее утро:

Дорогая Кэсси,

Не совсем… Джейн Остин, нет.

И ещё – это, простите, должно быть я?

FJF

Фредерик,

Не совсем Джейн Остин, значит? Заинтригована. В любом случае спасибо, что стараетесь звать меня по имени.

И да, это supposed to be вы. Разве не видно сходства?? Высокий, тонкие ручки-ножки, вечно недовольное выражение лица и наряд, будто со съёмочной площадки Аббатства Даунтон?

Кэсси

Дорогая мисс Гринберг Кэсси,

Хм, пожалуй, некоторое сходство я действительно вижу. Хотя, по-моему, в реальности мои волосы выглядят куда лучше, чем у лысого человечка, которого вы тут нарисовали. Не так ли? (Что такое «Аббатство Даунтон»?)

FJF

Фредерик,

Аббатство Даунтон – это английский сериал. Думаю, он происходит где-то сто лет назад? Что-то в этом духе. Мне, честно говоря, не особо понравился, но вот моя мама и все её подруги от него в восторге.

Кстати, вы одеваетесь в точности как кузен Мэттью – один из персонажей.

Ах да! Сегодня вам пришло несколько посылок. Я сложила их на стол – прямо рядом с вашими регентскими романами. (Вы, кстати, в последнее время получаете их много. Я, конечно, не лезу – там ведь не моё имя, – но не могу не признать: я заинтригована. Они такие… странные???)

(И ещё – регентские романы, да? Я сама читала их не так уж много, мои guilty pleasures больше связаны с трэшовым ТВ, но… я одобряю!)

Кэсси

Дорогая Кэсси,

Кузен Мэттью, говорите? Интересно. (Он тоже лысый?)

Спасибо, что разобрались с посылками. Вы правы – они действительно странные. Надеюсь, больше их не будет.

Мне приятно, что вы одобряете мой выбор книг. Романтическая составляющая мне, признаться, не особенно интересна, но истории, действие которых разворачивается в начале XIX века, я нахожу утешительными. Можно сказать, они напоминают мне о доме.

FJF

Я перечитала его последнюю записку, одновременно развеселившись его страстной защитой романов и немного разочаровавшись тем, что он так и не дал внятного объяснения насчёт посылок, которые продолжал получать.

Потому что эти посылки… Ну.

Они были особенные.

С тех пор, как я переехала, пришло уже шесть – все с одним и тем же обратным адресом: отправитель E. J. из Нью-Йорка. Адрес был выведен витиеватым, цветистым почерком, очень похожим на аккуратный, красивый почерк самого Фредерика, только чернила всегда были кроваво-красного цвета.

Формы и размеры посылок различались, но каждая была завернута в безвкусную цветастую бумагу, напоминавшую мне декор бабушкиной квартиры во Флориде. Некоторые источали странные запахи. Одна, казалось, дымилась. А в другой, клянусь, что-то шипело.

Наверное, это были просто оптические иллюзии. Ну не может же почта доставлять что-то действительно горящее… или живое. Вроде змей.

И пусть посылки были адресованы Фредерику, а не мне – и их содержимое явно не моё дело, – раз он до сих пор ничего не объяснил в записках, я решила, что спрошу его напрямую при следующей встрече.

Когда бы она ни произошла.

– Хорошая у тебя была жизнь, – пробормотала я с извиняющейся ноткой, глядя на картину с охотничьей сценой в своей спальне.

Мне было немного жаль снимать её со стены и заменять своими работами. Не её вина, что она такая уродливая – кто-то когда-то вложил в неё немало усилий. К тому же она явно была очень старой, и я задумалась, не это ли имел в виду Фредерик, когда говорил о семейных реликвиях.

Но так или иначе, теперь это была моя спальня, а картина – чистый кошмар.

Я осторожно сняла её. Похоже, она провисела здесь долгие годы – краска под ней была на полтона темнее матового кремового цвета остальной стены. Я подняла первый из трёх небольших холстов, которые собиралась повесить на место Стародавней Охотничьей Компании, и улыбнулась, вспомнив чудесную неделю, когда я их писала.

Мы тогда отдыхали в Согатаке, и Сэм всё подшучивал надо мной за то, что я половину пляжного отпуска провела, собирая мусор на берегу. Но он никогда не поймёт, каково это – превращать чужой хлам в искусство, которое переживёт нас всех.

У меня не было важной работы юриста, как у него, – но через своё искусство я высказывалась. И оставляла свой след.

Я взяла молоток, подтащила к нужному месту антикварный стул, который, казалось, был ровесником самого Чикаго, встала на него и начала вбивать гвоздь.

После нескольких громких ударов я замерла. Было пять часов.

Я до конца так и не разобралась в распорядке дня Фредерика. Он мог ещё спать? Если да, то стук молотка наверняка его разбудил. А если разбудил, он, скорее всего, выйдет и начнёт читать мне лекцию о важности тишины, пока соседи отдыхают.

Я всё ещё не была готова его видеть.

Я как можно тише положила молоток на пол, надеясь на чудо – что он не услышал.

Но через пару минут дверь его спальни скрипнула.

Чёрт.

– Добрый вечер, мисс Гринберг.

Голос у Фредерика был глубже обычного, густой и сиплый от сна. Я медленно обернулась, готовясь к нотации о том, что в доме живу не только я, и шуметь не стоит.

Он явно только что проснулся – это было видно и по голосу, и по слегка растрёпанным волосам. Но при этом он был одет с иголочки: трёхчастный коричневый костюм в тонкую полоску и кепка Гэтсби. Он выглядел как профессор английской литературы из старого британского фильма, направляющийся читать лекцию о символизме в Джейн Эйр – а не как человек, только что вылезший из постели.

Не то чтобы у меня когда-либо был профессор, который выглядел бы вот так.

Он, к счастью, не начал лекцию о Джейн Эйр. И не уставился на меня так же, как я на него. Вместо этого он нахмуренно рассматривал мои пейзажи с озером Мичиган, стоявшие, прислонённые к стене спальни, будто не понимал, что перед ним.

Руки он скрестил на широкой груди, и мне пришлось очень стараться не думать о том, как эта самая грудь выглядела той ночью. Или как, вероятно, выглядела прямо сейчас под этим слишком официальным костюмом.

– Прости, что разбудила, – сказала я, пытаясь направить мысли в более безопасное русло.

Он махнул рукой.

– Всё в порядке. Но… это что? – он кивнул в сторону моих картин.

– Ты имеешь в виду пейзажи?

– Это… пейзажи? – приподнял брови он и сделал несколько шагов вперёд, будто хотел рассмотреть поближе. – Ты сама их сделала?

Он звучал и выглядел примерно так же озадаченно, как мой дедушка, когда видел мои работы, – но при этом не казался испуганным. Хотя и восхищения на его лице не было. Что, впрочем, нормально: я давно смирилась с тем, что моё искусство – не для всех.

Хотя именно эта серия, пожалуй, была самой «доступной» из всего, что я создавала за последние годы. Здесь хотя бы сразу было понятно, что это озеро Мичиган. И, если честно, после того, как он нахваливал мои дурашливые рисунки в записках, часть меня надеялась, что он поймёт и оценит, что я пыталась сказать этими холстами.

– Да, это мои работы, – подтвердила я, стараясь звучать уверенно, хотя голос всё же дрогнул.

– И ты собираешься повесить их? – он перевёл взгляд на гвоздь, который я только что вбила в стену. – Здесь?

– Да.

– Зачем? – спросил он, засовывая руки глубоко в карманы брюк. Он выглядел искренне сбитым с толку. – Признаю, прежняя картина была устаревшей, но…

– Она была ужасной.

Он посмотрел на меня, и угол его рта чуть дёрнулся в усмешке.

– Справедливо. Она принадлежала моей матери, не мне. Но, Кэсси…

Он выпрямился, покачал головой.

– Да?

– Это мусор, – произнёс он, сделав ударение на последнем слове.

Я нахмурилась. Подобную критику я слышала не раз и давно научилась её игнорировать. Но после того подъёма, который я испытала, узнав о своём участии в выставке всего несколько часов назад, я точно была не в настроении терпеть подобное.

– Моё искусство – не мусор, – сказала я твёрдо, почти вызывающе.

Фредерик снова посмотрел на холст, на этот раз внимательно, будто проверяя, не ошибся ли в своей оценке. Потом покачал головой:

– Но… это же буквально мусор.

Прошла пара секунд, прежде чем я поняла, что он имеет в виду это в прямом смысле.

– А-а… – я внутренне скривилась. – Ну… да, оно сделано из мусора.

Он приподнял бровь, слегка развеселившись:

– Кажется, именно это я и сказал.

Это было не совсем так, но я решила не спорить.

– Да, – пробормотала я, чувствуя, как лицо заливает краска, – ты так и сказал.

– Я не понимаю, – он снова покачал головой. – Судя по тем частям этой… сцены, что не покрыты отбросами, и по твоим рисункам в наших записках, я знаю, что ты талантливая художница. Возможно, мои взгляды старомодны, но я просто не понимаю, зачем тратить время на создание вот этого.

Он пожал плечами.

– Искусство, к которому я привык, обычно более…

Я прищурилась:

– Более что?

Он прикусил губу, будто подбирая слова:

– Приятное для глаза, полагаю. Пейзажи. Девочки в белых кружевных платьях, играющие у речки. Миски с фруктами.

– Это тоже пейзаж, – указала я. – Пляж и озеро. Природа, между прочим.

– Но он весь в мусоре.

Я кивнула:

– Моё искусство – это сочетание найденных предметов и изображений, которые я рисую. Иногда то, что я нахожу и включаю в работу, – буквально мусор. Но я считаю, что мои картины – это больше, чем просто мусор. В них есть смысл. Эти холсты – не просто плоские, безжизненные изображения. Они что-то говорят.

– А, – он подошёл ещё ближе и присел на корточки, чтобы рассмотреть их вблизи. Его нос оказался всего в нескольких сантиметрах от старой обёртки от McDonald’s Quarter Pounder, которую я заламинировала на холст так, будто она всплывает из озера Мичиган. Я хотела показать, как капитализм душит природу.

Но я решила объяснить шире:

– Я хочу, чтобы моё искусство запоминалось. Чтобы оно оставляло след. Чтобы человек, увидев его, запомнил это ощущение надолго. Чтобы оно не исчезало сразу после того, как он отвернётся.

Он скептически нахмурился:

– И ты добиваешься этого, используя всякий мусор, от которого другие избавляются?

Я уже открыла рот, чтобы возразить – сказать, что даже самая красивая картина в самом дорогом музее стирается из памяти, как только посетитель выходит за его двери. Что, используя выброшенное, я беру мимолётное и превращаю его в нечто долговечное, в то, чего не добиться акварелью с цветочками.

Но тут я вдруг заметила, как близко мы стоим. Похоже, во время разговора он незаметно пододвинулся – настолько, что между нами теперь оставалось всего несколько сантиметров. Мой ум тут же воспроизвёл ту ночь после душа: мокрые волосы, капающие на плечи, его тёмно-карие глаза, широко раскрытые от удивления, когда он смотрел куда угодно, только не на меня.

Сейчас он смотрел. И его взгляд скользил по линии моей шеи, задержался на неровном шраме под ухом, который остался с детства, а потом перешёл к плавному изгибу плеч. На мне не было ничего особенного – старая футболка и потертые джинсы, – но в его взгляде было столько жара, что у меня закружилась голова и стало жарко в груди.

Я захотела подойти к нему ближе – и подошла, даже не подумав, правильно ли это. Но в следующий момент он выпрямился, словно очнулся, и резко отступил на шаг. Засунул руки в карманы и уставился на свои начищенные броги, будто это была самая интересная вещь в мире.

Момент прошёл. Но что-то между нами изменилось. В воздухе появилась сладкая, звенящая искра, которой раньше не было. Я не могла описать словами, что именно это было. Я только знала, что хочу почувствовать это снова. Хочу почувствовать его.

Твёрдую, широкую грудь под моими ладонями. Его губы. Его дыхание, тёплое и сладкое у меня на шее.

Я мотнула головой, пытаясь прогнать эти мысли. Это человек, которого я почти не знаю, напомнила я себе. Это мой сосед по квартире. Но это не сработало.

– Я… могу попробовать объяснить вам, что означает моё искусство, – предложила я, просто чтобы хоть что-то сказать.

В голове немедленно зазвучал голос Сэма: Плохая идея, плохая идея, как сирена тревоги. Я проигнорировала его. Честно говоря, в тот момент мне было всё равно, плохая это идея или нет. Моё сердце бешено колотилось, кровь гудела в венах.

– Если только вы желаете.

Он замешкался, всё ещё не глядя на меня. Потом покачал головой:

– Это, пожалуй, не лучшая идея. Боюсь, я абсолютно безнадёжен, когда дело касается современного искусства.

Я поняла, что он пытается отдалиться – после… ну, после всего этого. А я не хотела, чтобы он уходил.

– Я никогда не встречала по-настоящему безнадёжных случаев.

Он на мгновение закрыл глаза.

– Потому что вы никогда не встречали кого-то вроде меня, мисс Гринберг, – сказал он тихо, с какой-то грустью в голосе. Затем развернулся и вышел из моей комнаты.

Прошло ещё несколько минут, прежде чем я смогла прийти в себя и начать нормально соображать. Когда это случилось, я рухнула на кровать и уткнулась лицом в ладони.

В голове всплыли слова Сэма, сказанные пару дней назад: Жить с тем, кого ты считаешь привлекательным, – это всегда плохая идея. В девяти случаях из десяти вы либо переспите – и это будет огромной ошибкой, – либо ты просто свихнёшься от того, что хочешь переспать с ним.

Я застонала. Похоже, Сэм был прав. Что, чёрт побери, мне теперь делать?

Глава 6

Письмо мистера Фредерика Дж. Фицвильяма к миссис Эдвине Фицвильям, 26 октября

Моя дорогая миссис Фицвильям,

Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии и хорошем настроении. С момента моего последнего письма прошло всего две недели, но за это время многое изменилось. Теперь я живу с молодой женщиной по имени мисс Кэсси Гринберг. Наблюдая за ней – пусть даже мимолётно, – я узнаю невероятно много о современном искусстве, популярной культуре XXI века, ненормативной лексике и манерах одеваться. С каждым днём я всё больше ощущаю себя самим собой и увереннее чувствую себя в этом странном новом мире.

Поэтому вновь прошу вас: перестаньте так сильно волноваться обо мне. Нет нужды писать столь часто и уж тем более расспрашивать Реджинальда о моём состоянии (да, он мне всё рассказал). Я здоров телом, разумом и духом как никогда.

Более того, настаиваю, чтобы вы прекратили те договорённости, что устроили от моего имени с мисс Джеймсон. Я едва знаком с этой женщиной, и, как вам хорошо известно, Париж остался в прошлом – более века назад. Сам я, разумеется, не стану разрывать это соглашение, так как считаю это неразумным и несправедливым – как по отношению ко мне, так и к мисс Джеймсон. Пожалуйста, также передайте ей, чтобы она перестала присылать мне подарки. Она не вняла моим просьбам, хотя я возвращаю каждый из них, не распечатывая.

Скоро напишу ещё. Передавайте мои наилучшие пожелания всем в поместье. Надеюсь, погода в Нью-Йорке стоит приятная.

С любовью,

Фредерик

Привет, Фредерик,

Можно ли поднять температуру в квартире на пару градусов? Я не хотела говорить об этом раньше, так как ты оплачиваешь коммунальные, но здесь немного холоднее, чем я привыкла. Даже три одеяла ночью не спасают.

Кэсси

Дорогая Кэсси,

Прошу прощения. Холод не беспокоит меня так, как других людей, и мне следовало предвидеть, что ты предпочтёшь более тёплое жильё. Сообщи, до какой температуры мне установить термостат, чтобы тебе было комфортно, и я всё сделаю.

Мне жаль, что ты не сказала об этом раньше. Мысль о том, что ты мёрзла с момента переезда, мне неприятна.

FJF

P.S. Твой рисунок, где ты в парке в пуховике и варежках, очарователен – хотя из-за него я чувствую себя ещё большим болваном за то, что держал тебя в холоде так долго.

Фредерик,

Спасибо тебе ОГРОМНО!!!!! Я просто не хотела, чтобы у тебя были более высокие счета из-за меня (поэтому и не сказала раньше). Могу я оплатить разницу?

(Кстати, рада, что тебе понравился рисунок. «Очарователен», говоришь?! Я потратила на него максимум пять минут. Варежки вообще кривые получились.)

Кэсси

Кэсси,

Не беспокойся о разнице в счёте – я всё оплачу.

А если ты создала такую милоту всего за пять минут, смею утверждать, что ты действительно очень талантлива. Лично мне особенно понравились кривые варежки – они придают особый шарм.

FJF

Я была уже на полпути к станции метро, направляясь на смену в библиотеку, когда поняла, что забыла свой альбом для набросков.

Я взглянула на телефон. Сегодня в библиотеке проходила «Ночь в музее», и дети должны были начать приходить через сорок пять минут. Рисовать на работе с полным залом детей, вооружённых кисточками, было бы невозможно, но в это время в поезде обычно попадалось свободное место – можно успеть набросать пару эскизов по дороге. Я только начинала продумывать идею для своей работы на художественную выставку. Недавний разговор с Фредериком подкинул мне зацепку: я хотела создать традиционный пасторальный пейзаж – возможно, поле ромашек, может, пруд, – а затем нарушить его идиллию чем-то совершенно неподходящим, вроде пластиковых упаковок или соломинок, вплетённых в холст.

Это были лишь первые наброски, и многое ещё предстояло обдумать, прежде чем я возьмусь за кисть. Но я всегда носила альбом с собой на случай, если вдохновение и свободная минута совпадут.

Было чуть позже шести. У меня оставалось достаточно времени, чтобы вернуться домой, забрать альбом и успеть к началу детского арт-вечера, хоть и впритык. Марси, возможно, будет немного раздражена, но я всё же уложусь.

Я взбежала по лестнице к нашей квартире, перепрыгивая через ступеньки и не заботясь о шуме. Я не знала, дома ли Фредерик, но в это время он либо уже проснулся, либо ушёл, так что можно было не бояться его разбудить.