Текст книги "Теряя Контроль (ЛП)"

Автор книги: Джен Фредерик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

Пять лестничных пролетов пролетают быстро, когда нет необходимости нести мою маму или мой велосипед. Продвигаюсь вперед, чтобы открыть дверь, впускаю его и показываю, где находится комната моей мамы. Он ее аккуратно укладывает и выходит из комнаты. Я снимаю ее обувь, слаксы и свитер, оставляя на ней только светлое вязанное платье, которое она носит. Она выглядит измученной, мое сердце бьется быстрее. В понедельник некоторое время она проведет под капельницей, ей вводят ядовитые химикаты в кровь, которые пытаются уничтожить рак. Ее жалобный крик о том, что она не собирается этого делать, преследует меня.

– Люблю тебя, мам, – шепчу я.

Чувствую себя так, словно балансирую на краю эмоционального взрыва. Я не готова припираться с Йеном, поэтому трачу уйму времени, поправляя одеяло и помогая с вещами. Закончив, прислоняюсь к двери, чтобы услышать, ушел ли он, но кроме тишины там ничего не слышно.

Наконец-то, сдавшись, я направляюсь через небольшую гостиную на кухню. Йен сидит на диване, одна нога небрежно переброшена через другую, во всем, что его окружает, он выглядит властно. Это небольшое и жалкое место. У нас не так много всего. Пара книжных шкафов, забитых DVD дисками для меня и книгами для мамы. Есть ноутбук, которому приблизительно восемь лет, мама использует его для работы, но в последнее месяцы он больше служит подносом, чем по прямому назначению. Я не использую его вообще, учитывая, что писать еще сложнее, чем читать.

У нас есть деревянный столик и два милых стула. Мебель не плоха, потому что мама купила все это перед тем, как заболела, но наше обедневшее положение безошибочно.

Я слишком устала, чтобы быть смущенной по этому поводу. Мы делаем все, что можем, но, если я смогла бы заставить Йена позволить мне выполнить это «задание», то наше положение улучшилось бы. Это болезненно, тем не менее, он смотрит на меня, оценивая.

– Твоя мама очаровательная, – произносит он.

Его слова звучат так неожиданно, что из меня вырывается смех.

– Что? – спрашивает он, вопросительно приподнимая одну бровь.

– Я не знаю.

Я тру лоб. Йен поднимается и притягивает меня на диван рядом с ним. Я устала, поэтому не сопротивляюсь ему.

– Где отец Малкольма?

Неожиданный вопрос.

– Кто знает? Далеко от нас. Мы не видели его годами, и это хорошая новость.

Я избегаю взгляда Йена. Он слишком проницательный.

– Я бы предложила тебе что-то выпить, но думаю, у нас есть только молоко и апельсиновый сок. Мы питаемся здоровой пищей.

– Я заказал еду для нас. Подумал, что твоя мама будет голодной, когда проснется.

Он не заинтересован в напитках.

– Йен, – я начинаю протестовать, но он поднимает руку в протесте.

У меня нет большого количества энергии, чтобы бороться с ним. Так хорошо сидеть, положив голову на спинку дивана.

– Нет. Я не хочу слышать никаких возражений. Уже все сделано.

Его окончательные слова заставляют меня замолчать. У меня нет энергии бороться из-за еды.

– Хорошо. Почему ты не скажешь мне, что хочешь от Малкольма, и как лучше всего я могу доставить это?

Он делает тяжелый вздох, его спасает стук в дверь. Никто никогда не стучит в нашу дверь, если только это не безумный сосед. Я никогда не говорю со своими соседями. Поэтому встаю, чтобы ответить, но Йен обгоняет меня. Как будто он живет здесь. Снаружи большой белокурый парень, он выглядит так, словно находился бы сейчас лучше где-нибудь на пляже, чем стоял в моем дверном проеме с едой с азиатскими символами на ней. Это не обычная китайская еда на вынос, я предполагаю.

– Тайни, познакомься со Стивом. Он отвечает за меня.

Йен берет еду, но не отступает, а отходит на два дюйма от меня, чтобы я смогла нырнуть под его руку, которая держит дверь открытой, я наклоняюсь и пожимаю гигантскую руку Стива. Это оживленное рукопожатие, но лицо Стива такое же безразличное, точь-в-точь, как головы президентов Горы Рашмор. Я не могу сказать, ненавидит он меня или нет, или просто раздражен, что был вынужден доставить еду, но в нем нет ни намека на «рад встретиться с вами».

– Хм, спасибо за еду, – произношу я неубедительно.

Он одаривает меня кивком, прежде чем они с Йеном обмениваются многозначительным взглядом. Ничего нельзя понять. Возможно, если бы я встала на носочки и поднялась повыше, то была бы в состоянии уловить слово или два. Но так, как я на восемь дюймов короче, чем они оба, то полагаю, что позволю им иметь свои частную жизнь, даже при том, что это моя квартира.

Неуверенная в том, будить ли маму, чтобы она покушала, или позволить ей дальше поспать, я останавливаюсь и смотрю в ее комнату. Ее выражение лица настолько мирное, что я решаю, что сон намного лучше, чем что-то другое. Позади себя слышу, как закрывается дверь и щелкает замок. Тело Йена проносится мимо меня в гостиную. Аромат восхитительного перца, имбиря и чеснока тянется за ним, я следую за ним как щенок.

– Ты хочешь апельсиновый сок, молоко или воду? Твой выбор не изменился волшебным образом, даже когда прибыла еда, – говорю я, направляясь на кухню, чтобы захватить тарелки, столовые приборы и салфетки.

– Принеси тарелки, – указывает он.

Йен вытаскивает всю еду из пакета на стол. Рядом с ним бутылка вина. Я не видела, как ее доставили.

– Так Стив отвечает за тебя? Почему я не верю этому?

– Он отвечает за то, куда я могу пойти. И становится очень раздраженным, когда я нахожусь в новых местах, после этого я должен успокоить его дорогой бутылкой скотча и поездкой для его семьи, чтобы они смогли навестить его из Австралии. Это становится дорого. Я пытаюсь делать так, чтобы он оставался счастливым, – говорит Йен.

Вся еда распакована, мой желудок урчит, выдавая голод, что заставляет Йена засмеяться.

Смех Йена такой же сексуальный, как и он сам, и влияет на меня странным образом, чего я бы не хотела.

Есть много вопросов, все еще оставшихся без ответа, как, например, почему он был в парке и что хочет от Малкольма, но я решаю, что займусь этим после еды.

– Я не был уверен, что тебе нравятся, так что взял несколько блюд на выбор.

Он показывает рукой на еду, расположенную на столе, которую могли съесть человек шесть, вместо двух.

Мысли о тайской еде преследуют меня в течение многих дней, и я в ликующем ожидании потираю руки.

Я ставлю тарелки и бегу на кухню за бокалами. У мамы есть прекрасные бокалы из Уотерфордского хрусталя, которые она получила, когда вышла замуж за папу, я их вытаскиваю.

– Часть меня хочет пожаловаться на твою чрезмерную властность, но еда слишком хороша, – говорю ему, при этом накладывая креветки и овощную смесь в свою тарелку.

Это так вкусно пахнет, и я могла бы поклясться, что у меня текут слюнки.

– Жалуйся и ешь одновременно. Мне все равно, – легко произносит он.

– Ты кажешься очень непринужденным и спокойным, но я не думаю, что ты таким можешь быть.

– Почему так?

– Потому что… – я делаю паузу, вытирая рот и выпивая глоток белого вина, которое он наливает мне.

Так хорошо. Я стараюсь не глотать залпом.

– Ты очень успешный, и я не думаю, что ты имел бы столько собственности по всему миру, будучи таким спокойным и добродушным, как пытаешься казаться в глазах окружающих. Это – обман.

На мгновение он пристально смотрит на меня, его взгляд довольно жесток. Какое-то незнакомое выражение лица скрывается за его взглядом, но оно проходит прежде, чем я успеваю его распознать, и он снова нормальный, а веселое выражение «жизнь – моя персональная игра» занимает свое место.

– Мне нравится твоя сообразительность.

– Это не ответ. Хорошо, не хочешь общаться как нормальные люди, тогда я поем.

Я снова принимаюсь за еду.

– Мне не нравится, что ты живешь здесь, – говорит он, накручивая лапшу в тарелке.

Он владеет прибором твердо и уверенно, когда выполняет остальные действия.

– Спасибо, но это – все, что мы можем себе позволить, – язвительно отвечаю я.

Критика моих финансовых решений, когда я прилагаю все усилия, делают меня раздражительной.

– Что насчет Малкольма?

– У нас сложные отношения.

Его пристальный взгляд заостряется.

– Расскажи мне об этом.

Ох. Что за черт. Это не выглядит словно большой, страшный секрет. Я беру еще один кусочек еды.

– Его мама ненавидит нас, потому что у ее мужа, папы Малкольма, был роман с моей мамой. Но она не знала, что он был женат! – я защищаю свою маму. – Таким образом, папа Малкольма переехал к моей маме, и они прожили вместе четыре года, половину из которых, видимо, Мич Хеддер потратил на поиски новой женщины.

– Звучит так, словно он настоящий победитель.

– Моя мама была одинока, – оборонительно говорю я.

– Я не осуждаю, – говорит он, поднимая свои руки. – Как я уже сказал ранее, твоя мама очаровательная. Почему мы не едим? Я не заказывал эту еду, чтобы разрушить аппетит вопросами, – его улыбка немного кривая. – Мне очень любопытно узнать о тебе.

Сказанное смущает меня, так что я направляю свой взгляд на еду. Несмотря на наш ланч, я так голодна, что хочу съесть все это, чтобы на завтра ничего не оставлять, но вынуждена себя остановить. Это мой сигнал о том, что я должна прекратить есть. Я немного сожалею, когда мы заворачиваем остатки и складываем в холодильник. Поскольку всю еду мы убрали, остаются только бокалы вина. Мой почти опустошен, пока Йен не протягивает руку и не подливает остатки из бутылки.

Я едва могу поверить, что помогаю ему допить целую бутылку. Проявляется усталость, и я спотыкаюсь, когда встаю из-за стола. Йен рядом и сразу возвращает меня обратно на диван. Он садится в углу и устраивает меня прямо рядом с собой. И, возможно, потому что сыта, я чувствую себя сонной из-за долгого дня и вина, поэтому прислоняюсь к нему, размещая свои ноги на подушках дивана.

– Знаешь, а мы очень похожи, – говорит он.

Одна рука обернута вокруг меня, другой он проводит по моим волосам. Это расслабляет и пробуждает одновременно, что кажется невозможным, но это Йен, таким образом, я предполагаю, что все возможно. Он может найти силу притяжения в пространстве.

– Чем?

– Болезнь твоей мамы превратила тебя в сиделку.

Я издаю звук протеста, но он успокаивает меня.

– Я не имею ввиду, что она любит тебя меньше, или что не замечательная мама. Это значит, что на тебя ложится ответственность раньше, чем ты того ожидаешь.

Он делает большой глоток вина, я загипнотизирована тем, как свет падает на серебряные запонки на манжетах, прилегающие к его сильному запястью и мышцам предплечья, которые сгибаются, поскольку он поднимает и опускает свой бокал.

– Я думаю, что ты намного храбрее меня, если бы я был в твоей ситуации. Моя мама была больна, и я не осознавал этого. Если бы я лучше заботился о ней… – его речь затихает, но затем он продолжает. – Она умерла, поэтому я понимаю твое горе.

Я кладу руку на его сердце, а голова удобно размещается в гнездышке его плеча. Его сердце бьется громко и быстро. Так сильно, как я чувствую себя в его руках, словно ничего мне не может навредить.

– Прости… – говорю я. – Когда она умерла?

– Много лет назад, – говорит он, его речь пропитана смирением, но не горем, о котором он говорил ранее. – Я твердо уверен, что то, что не убивает, делает тебя сильнее.

– Надеюсь, что это так.

Мысли о маме не избавят ее от рака, и это пугающее одиночество, которое я вижу в своем будущем, если она не выкарабкается, совсем печально. Я немного дрожу от холодного воздуха. Эмоции дня сокрушают меня, и слезы начинают бежать по моему носу. Я наклоняю голову, потому что не одна из тех девчонок, которые выглядят печальными и хрупкими, рыдая.

Я не хочу, чтобы Йен видел меня такой, поэтому прячу свое лицо у него на груди. Хлопок его рубашки пахнет как солнце и тепло. Напротив своего бедра я чувствую давление, которое меня удивляет, но заставляет почувствовать себя желанной. Я хотела бы остаться в этой позиции, свернуться и скрываться от всего этого, но он поднимает мою голову и вытирает слезы.

– Хочу, чтобы ты знала, я тверд не потому, что ты плачешь, а потому, что у любого нормального человека была бы такая реакция, если бы ты сидела на его коленях дольше, чем секунду.

Это заставляет меня прыснуть со смеху, чего, я предполагаю, он и добивается. Он встает, проверяя, как я держусь на ногах, и предлагает провести его к двери. В дверном проеме он наклоняется, и его губы слегка касаются моих, оставляя меня желать большего.

– Я хочу тебя, зайчонок, и я поимею тебя. Это была последняя ночь, когда ты плачешь в одиночестве.

С этими словами дверь позади него закрывается. Он прав в одной вещи: я плачу в свою подушку в течение долгого времени. Не уверена в точной причине этих слез. Возможно, из-за моей мамы, но есть что-то больше, чем это. Эмоции, почти… ушли.

Той ночью я снова мечтаю о Йене. Он в своем костюме Бетмена залетает в мою спальню, плащ развевается позади него. На этот раз я не зайчонок. Это я, но все еще дрожу. Из-за страха? Ожидания? Не знаю. Его руки в перчатках лежат на поясе супермена. «Я хочу тебя», – говорит он, и я открываю свои ноги для него, совсем как распутница.

Пояс и плащ волшебным образом снимаются, и вот он уже поверх меня. Его руки гладят мою грудь, рот оставляет горячий, влажный след вниз от моей шеи.

Если это страх, я хочу бояться его всю свою жизнь.

Я обворачиваю свои ноги вокруг его бедер, чтобы почувствовать его твердость напротив себя, но он неподвижен. Все, что я чувствую – это легкая нежность от его рук, языка, выступов. Потребность в сильном давлении и в жестком толчке его члена в меня растет до тех пор, пока я не просыпаюсь со сбитым дыханием облегчения. Но Йена нигде нет. Это только я, простыни и холодный утренний воздух. Я переворачиваюсь на живот и закрываю глаза в надежде вернуть свою фантазию, но она уже проходит. Я просовываю руку между бедер и легко довожу себя до разрядки.

Глава 12

В воскресенье мы с мамой бесцельно проводим время дома. Она не поднимает вопрос о Йене, и я начинаю глупо болтать о том, какие милые морские львы. В понедельник мы спокойно готовимся к химиотерапии. Мы должны выйти к автобусу, который приедет через двадцать минут. Блендером измельчаю бананы, клубнику и протеиновую смесь, делая маме завтрак. Мы узнали методом проб и ошибок, что это единственное, что она может съесть перед капельницей. Слишком много еды – и она тяжелобольная. Слишком мало – и она слабая и больная. Всегда больная, но доктор Чен согласился, что протеиновая смесь и фрукты в питьевой форме являются нашим наилучшим вариантом.

– Я сожалею, что ты проводишь утро, сидя со мной, – говорит мама, когда я вручаю ей пластмассовый контейнер с завтраком.

– Я заработаю сегодня больше, чем в какой-то другой день недели, – говорю я, мой голос приглушенный, поскольку я просовываю голову через рубашку с длинным рукавом.

– Потому что ты разъезжаешь по ночам, а это очень опасно.

– Даже если бы ты не проходила лечение, я все равно бы следовала этому маршруту.

Нежно целую ее в щеку, игнорируя дальнейшее заявление о том, чтобы я прекратила доставлять заказы. Я буду работать вечером, когда уже холодно, поэтому удостоверяюсь, чтобы на мне были длинные штаны и ветровка.

– Все из-за денег, – говорит она с неким отвращением.

Лечение, болезнь, наши обстоятельства и вся ситуация в целом разрушает терпение. Я прикусываю язык, чтобы предотвратить высказывание того, о чем я буду сожалеть.

– Готова? – спрашиваю я.

Прежде чем она успевает сказать хоть слово, раздается стук в дверь. Мы обмениваемся озадаченными взглядами, но я иду, чтобы узнать кто это. Это Стив.

Я открываю дверь, но не полностью из-за цепочки. И спрашиваю с подозрением.

– Как вы здесь оказались?

– Коммерческая тайна.

Я не могу сказать, шутка ли это, потому что выражение лица Стива не отличается от того, что было у него вчера, но эти два слова что-то говорят о нем, то, что я не знала прежде: у него есть диакритический знак. Тогда я вспомнила Йена, который говорил, что было дорого перевезти семью Стива из Австралии.

– Так вы здесь, чтобы забрать остатки еды? – я грустно думаю об остатках тайской еды, которой планировала объесться сегодня вечером после езды на велосипеде по всему городу в течение долгих часов.

На этот раз он показывает настоящую эмоцию – растерянность.

– Остатки? Нет. Госпиталь.

Йен. Вздыхаю, отцепляю цепочку и открываю дверь, таким образом, позволяя Стиву войти.

– Мы почти готовы.

Нет смысла бороться с этим – все, что я могу сказать. Стив бы забрал мою маму и понес бы ее к машине.

– Эй, мам, посмотри, кто здесь.

Она смотрит на меня озадаченным взглядом, затем я понимаю, что она спала, когда Стив привез еду.

– Мама, это – Стив… хм, я не знаю вашу фамилию.

Он выглядит так, как будто это болезненней, чем удалять корень зуба. Он стоит посреди нашей гостиной, ноги немного расставлены, руки по бокам, так, словно он солдат, ожидающий приказа. Ох, святое дерьмо. Йен сказал, что Стиву не нравится, когда он не может следить за Йеном. Меня удивляет, что Стив должен быть телохранителем Йена.

Интересно, почему Йену нужен телохранитель. Я посылаю Стиву хмурый взгляд, он отвечает тем же.

– Томас.

Он даже не сдвинулся с места, чтобы пожать руку моей маме, она выглядит совершенно растерянной.

Я беру свой пакет, сумочку мамы и направляюсь к двери.

– Сопляк.

Бормочу я шепотом, но они оба слышат это. Мама посылает мне взгляд порицания, но не возражает. Стив ворчит как неандерталец. Почему меня не удивляет, что Йен окружает себя парнями как Стив? Существует, вероятно, целый набор ворчащих киборгов, поддерживающих Брюса Уэйна, мерзавцев, готовых занять место Стива, если он произнесет больше чем три слова, или, не дай Бог, выдавит из себя кривую улыбку.

Машина, на которой приехал Стив, не бронзово-серая, как та, что стояла снаружи дома Малкольма, а черная, удивительно роскошная внутри, еще больше, чем предыдущая машина Йена. Салон из коричневой кожи. Сзади два ковшеобразных сиденья, разделенные полированной деревянной консолью, где стоят стеклянные стаканы. Каждый наполнен апельсиновым соком. После того, как мама поднимается, Стив наклоняется и щелкает переключателем, ее место откидывается назад, а под ногами высовывается подножка для ног. Мама выпускает вздох от комфорта, в то время, как приспосабливается к мягкой, гладкой коже.

Снова меня переполняет забота Йена. Это затрагивает, но и тревожит одновременно. Он хочет что-то, и это должно быть больше, чем занятие сексом. Конечно, он не нуждается в этом… быть добрым, чтобы потрахаться.

Я уверена, что модели, которые крутятся в его окружении, задрали бы юбку и просили бы его взять их на дороге, облицованной кирпичом, если бы он был в этом заинтересован. Опираясь только на его тело и взгляд, некоторые, вероятно, готовы были бы заплатить за это. Добавьте еще его деньги, только нет никакого способа, которым он бы не имел женщину, да и некоторых мужчин, ломящихся в его двери. Ничего из этого не имеет значения для меня.

Мама потирает рукой вдоль кремовой кожи.

– В машине глубокое кресло. Ты когда-нибудь видела такое, Тайни? – спрашивает она удивленно.

– Нет, никогда.

– Стив, – говорит мама, обращаясь вперед.

Она должна немного повысить свой голос, потому что расстояние между задними местами и сиденьем водителя достаточно большое.

– Что это за машина?

– Майбах, мэм, – отвечает он.

– Ваш человек, он очень хороший, – мама берет апельсиновый сок и потягивает его. – Ммм… Свежевыжатый.

Конечно свежевыжатый. Апельсины, наверное, привозят из специального апельсинового сада с какого-нибудь отдаленного острова, который полон грязи, чтобы производить лучший сок в мире. Я даже не могу сердиться, потому что глаза мамы больше не выглядят тусклыми и незаинтересованными. Она играет с различными кнопками, одна из которых то повышает, то понижает ее скамеечку для ног, другая открывает панель и предлагает телефон.

– Посмотри на это, Тайни? – воркует она.

Так удивительно, что мы отказываемся выходить из машины.

– Может быть, вы могли бы поездить по городу несколько часов, – шучу я, когда мы подъезжаем к больнице.

Стив игнорирует меня, поднимается с сиденья водителя, чтобы открыть нам дверь. Майбах незаметно ускользает на переднем плане, когда он тихо провожает нас в приемную.

Внутри мы направляемся к регистратуре, чтобы записаться. Химиотерапия мамы проходит в комнате с другими людьми, больными раком. Там довольно холодно, поэтому я всегда прошу одеяло.

– Мисс Корриелли, – вызывает медсестра. – У меня есть хорошие новости для вас сегодня.

Сотрудники Нью-Йоркского пресвитерианского госпиталя всегда были понимающими к нам, даже при том, что мы немного задерживаем наши платежи.

Возможно, они закрепили поврежденную скамеечку для ног на глубоком кресле, в котором она обычно находится, но мы не останавливаемся в основном процедурном кабинете. Вместо этого медсестра ведет нас вниз зала, до самого конца. Внутри больничная койка, удобный стул и телевизор с большим экраном. Это достаточно большая комната для четверых пациентов.

– Что это? – мама смотрит искоса на комнату.

Она кричит «дорогое», и это не то, что мы можем позволить себе прямо сейчас. Или вообще когда-либо.

– Ваша новая комната! – обводит руками медсестра, словно она ведущая телепрограммы, которая демонстрирует главный приз.

– Хм, не могу поверить, что программа «Медикейд» оплатила отдельную комнату сейчас. Мы находимся на государственной обеспечении, и я знаю, что это не так.

Медсестра машет руками, на мгновение выглядя взволнованной. Идя к кровати, она поднимает карту больного.

– София Корриелли?

Кивок мамы.

– Нет никакой ошибки, – она похлопывает по кровати. – Почему бы вам не прилечь, и мы начнем.

– Давайте, – говорю я. – Я все сделаю.

Это будет утомительный день, так что, согласившись, мама кивает и забирается на кровать. С помощью медсестры мы приподнимаем голову и ноги на кровати, чтобы ей было удобней. Как только капельница включается, я выхожу за медсестрой из комнаты.

– Сколько все это будет стоить?

– Простите, – она улыбается и гладит мою руку. – Я ухаживаю за больными. Вы должны будете сами проверить тарификацию.

Молодая девушка машет рукой и входит в комнату. Я слышу эхо от ее слов еще в коридоре.

– Мисс Корриелли?

– Да?

– Я Халли Ситтон, волонтер. Не хотели бы почитать сегодня? У меня есть «Эмма»?

– Это было бы прекрасно, милая.

В то время, пока мама занята, я проверяю тарификацию по номеру, который мне оставила медсестра.

– Здравствуйте, хм… это Виктория Корриелли, моя мама пациентка Нью-Йоркского пресвитерианского госпиталя. Она сегодня была переведена в отдельную палату, которую мы никогда не просили или не давали своего согласия. Не могли бы вы объяснить мне это?

– Конечно, подождите минутку, – фраза произнесена скучающим тоном.

Спустя несколько минут голос возвращается.

– Счета оплачены вашим новым работодателем, «Керр Индастриз», в соответствии с их семейным планом. Перевод был осуществлен сегодня.

– Ох, хорошо, – бормочу я.

– Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

Я заканчиваю вызов и иду в комнату.

– Эмма Вудхаус – красивая, умная, богатая, с прекрасным домом и в счастливом настроении, казалось, объединила некоторые лучшие блага жизни; очень мало жила, почти двадцать один год в мире, чтобы обеспокоить или досадить ей.

Голос Халли удивительно успокаивающий, я хотела бы запрыгнуть на один из стульев и предаться истории богатой, испорченной, красивой девочки, которая пытается расположить все в ее жизни, чтобы подойти ей, у меня есть своя собственная Эмма, чтобы иметь с ней дело.

Я начинаю чувствовать, что мне уже выплачено миллион долларов, но за что? Я ничего не сделала. Я схожу с ума, головокружение вызывает у меня отвращение.

– Я должна сделать один телефонный звонок, – говорю маме.

Когда она отвечает мне улыбкой, маленькое зернышко надежды поселяется в ее очевидном счастье. Я не могу читать для нее. Не могу действительно поддерживать ее. Я чувствую себя настолько чертовски бесполезной. Выходя из комнаты, я нажимаю «Вызов» на кнопке своего телефона, который я не знаю наизусть.

Йен отвечает после первого гудка, и я высказываю все, что хочу.

– Я не знаю, о чем ты думал, присылая Стива, платя за отдельную комнату и при этом говоря, что я твой чертов сотрудник!

– Зайчонок, я тоже по тебе скучал.

Я слышу скрип, как будто он откидывается назад на своем стуле и кладет свои ноги на стол.

– Я не шучу, – я злюсь.

– Халли – дочь друга, и ей нужна волонтерская работа, таким образом она выглядит компетентной на практике от колледжа.

– Серьезно?

Забывая свой гнев на мгновение, я смотрю в комнату и вижу, что мама в восторге.

Халли жестикулирует руками и использует различные голоса, чтобы воссоздать более реалистичную историю.

– Она ребенок из театральной специальности?

– Не то, чтобы я знаю. Но полагаю, что она хочет быть доктором.

– Разве Халли не может читать маме в комнате отдыха?

– Слишком разрушительно, – мягко говорит он.

– Как я собираюсь заплатить за это? – наконец говорю я, потому что не могу забрать у мамы это удовольствие, по крайней мере, не сегодня. Так или иначе, я придумаю, где достать деньги за один день, проведенный в отдельной комнате.

– Я отправлю тебе полный отчет, когда будет все сделано.

– Когда я начинаю?

Время пришло. Я собираюсь выполнить его секретное задание.

– Я могу отправить за тобой машину сразу, и мы можем отправиться ко мне домой, где я объясню, что мне от тебя нужно.

Его дом. Думаю, он попросит меня о сексе, но я в этом не полностью уверена. У меня нет ничего, чтобы проиграть, просто спроси напрямую. Я знаю, что сделала бы много вещей для своей мамы, но не могу заняться сексом с Йеном за деньги. Я бы не смогла смотреть на себя утром.

– Я думала, ты не платишь за секс.

Я могу почти чувствовать порыв воздуха в телефон, когда он вздыхает. С легким раздражением он говорит:

– Я пытаюсь сделать хороший поступок, а ты разрушаешь его, чтобы выставить это чем-то низким. Разве ты не можешь принять подарок? Просто подарок, ничего больше.

– Давай просто скажем, что сейчас ты позволяешь сопротивляться тебе.

– Снова проблемы. Выглядит так, будто ты хочешь, чтобы я за тобой гонялся, зайчонок.

Я замираю, прежде чем слова проклятий вырываются из меня. Уверена, что он смеется где-нибудь на Манхэттене.

Когда мы выходим из госпиталя, я даже не удивляюсь, когда вижу Стива на аварийной полосе. Он сразу выпрыгивает из машины и торопится помочь маме залезть в салон. Когда номер перекрестных улиц добирается ниже восемьдесят шестого, я наклоняюсь вперед.

– Вы едете неправильной дорогой.

Он встречается с моими глазами в зеркале заднего вида, и они говорят мне, что я не могу быть настолько глупой. Поэтому сажусь назад на свое место. Йен владеет моей жизнью. Мы останавливаемся возле нового высокоэтажного жилого комплекса в центре города, который построен в прошлом году. Я помню об этом, потому что это была одна из новых разработок с видом на Центральный Парк. Стив вытягивает маму из машины и помогает ей добраться до лифта. Теперь нет никакого смысла возражать. Я позволяю маме поспать, прежде чем отведу ее домой.

Лифт останавливается на пятнадцатом этаже, и мы идем до конца коридора. На этом этаже есть только шесть дверей. Дверь в конце коридора открывается, прежде чем мы туда доходим, Йен стоит у входа. Он не одет в свою обычную одежду, ботинки и джинсы. Сегодня на нем другой отличный английский костюм. Сдержанный темно-голубой, совместимый с красно-белой рубашкой и в сине-белый горошек галстук. Его радостная улыбка исчезает, поскольку мы приходим торжественным маршем чередой угрюмых, недовольных солдат.

Ну, Стив и я неприветливы и недовольны. Мама вне этого.

– Туда? – кивает Стив.

Даже Йену достается только несколько слов. Стив направляется вниз через зал к последней двери. Внутри я нахожу замечательную комнату с огромной кроватью и окном, выходящим на Центральный Парк. Увиденное невероятно, но я слишком сердита, чтобы оценить это. Я помогаю уложить маму в кровать. Она выглядит изумленной.

– Где мы, Тайни?

Ее слабая рука обхватывает мою руку, и я бросаю на Йена разъяренный взгляд. Теперь он использует выражение лица Стива. Безразличный, непреклонный.

Я думаю, что это его виноватый взгляд, тот, где он знает, что заходит слишком далеко, но не может или не будет подтверждать этого.

– Шшш, отдыхай мам. Мы скоро вернемся домой.

Я укрываю ее одеялом, с черными и желтыми вышитыми диакритическими знаками.

Вся комната выглядит новой и привлекательной, но света из окна слишком много. Чувствую себя не очень комфортно, направляясь к окну, чтобы закрыть шторы, но не могу найти шнур. Я щупаю вдоль кроев, потому что вижу тень балдахина под занавесками. Трещащий звук поражает меня, и я отпрыгиваю назад. Свет начинает пропадать, и я поворачиваюсь, чтобы найти Йена, нажимающего на пульт дистанционного управления, который он тихо кладет на тумбочку.

– Конечно, – я злюсь. – Конечно, здесь есть чертовы автоматические жалюзи. У всех они есть.

– Язык, Тайни, – говорит мама сердитым тоном.

Я выхожу из комнаты, Стив и Йен отходят от меня. Стив хлопает Йена по плечу и говорит.

– Удачи, приятель, – и уходит.

Теперь нас осталось двое. Я стою в другой стороне современной гостиной в белых и черных цветах с всплесками желтых оттенков. Длинный, низкий секционный диван расположен перед окнами. Большой телевизор справа, в углу небольшой стул, который похож на гигантское, выбитое яйцо. При ближайшем рассмотрении окна оказываются французскими дверями, которые ведут на небольшой балкон. Квартира лучших размеров для города, но мне холодно и безразлично. Я не беспокоюсь о том, на что это похоже, или как это чувствуется, потому что прямо сейчас сильно злюсь, и Йен знает это.

– Я не знаю, кем ты себя возомнил, но ты не доберешься до моей жизни, чтобы диктовать мне, что мне есть, где жить и как проводить свое время.

У меня практически получается повторить мамин палец, которым я машу ему. Сжимаю руки в кулаки и фантазирую о том, как ударить его по руке. Он протягивает свои руки, как будто может остановить шквал моего недовольства.

– Я пытаюсь сделать вещи проще для тебя. Это место, где ты теперь живешь, Господи…

Он потирает заднюю часть шеи, другую руку держит на бедре, отодвигая свой пиджак назад и выставляя рубашку, обтягивающую плоский живот.

– Ты кретин, Йен Керр. Самонадеянный, Я-Получаю-То-Что-Хочу-Не-Важно-Как кретин.

Иду через зал за своим пакетом. Я должна переодеться и быть готовой уйти. Он стоит позади меня. Отлично. Он хочет увидеть, как я буду переодеваться, тогда черт с ним. Я бросаю свой пакет на пол и становлюсь на колени, вытаскивая свою обувь, спортивные носки и леггинсы. Снимаю свои джинсы, зная, что Йен и на дюйм не переместил свой взгляд и продолжает на меня смотреть.