Текст книги "За нами – Россия!"

Автор книги: Дмитрий Манасыпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

Саша подошла к нему ближе, села, наконец. Закурила, затянулась глубоко и сильно. Положила ладонь на колено капитану, сжала.

Они сидели и молчали, говорить не хотелось. Да и не о чем было говорить. Вокруг война, не стоит говорить, стоит делать дело. Все разговоры потом, когда они победят, когда от Берлина не останется камня на камне, когда тех, кто заставил их быть здесь и сейчас – не останется. Ни одного, ни малейшего воспоминания. Без пощады, без жалости, нужно быть такими, потому что война не где-то у соседа. Война здесь, на их Родине, у них дома.

Птицы все же что-то заметили, но не решились сесть, пока люди были здесь. Так и кружили в небе, изредка присаживаясь на высокие деревья, окружающие неглубокую котловину посреди леса. Небо, серое и низкое, смотрело вниз на двух людей, сидящих на поваленном и сухом дереве. Небу не было все равно, но что оно могло сделать? Скрыть следы безумия этих глупых существ? Это оно могло.

И с неба, ставшего неуютным и холодным, вниз падали и падали тяжелые хлопья, не собираясь прекращаться. Снег валил, начиная становиться уже настоящим снегопадом, не легкой поземкой. Белое покрывало накрывало груду валежника, под которой остался глупый молодой Кристиан, решивший, что ему стоит бороться… за что-то, казавшееся важным. Небо понимало, что все это от глупости, но люди сами выбирают свой путь и получают награду за него тоже сами. Если человек решил, что две старые, давно забытые изломанные закорючки на петлицах делают его кем-то другим, стоящим над всеми остальными? Что тут можно сделать даже небу, высокому и мудрому? Людям свойственно делать ошибки, не учась на опыте других, и тот, что сейчас лежал в тысячах километрах от собственной родины, эту ошибку сделал. Мог остаться дома, спрятаться, заплатить врачам, не идти мстить русским за какие-то там обиды? Мог, но не стал. Как баран пошел за двуногими зверями, прикидывающимися волчьей стаей, не понимая, что на каждого волка всегда найдется волкодав. На свое несчастье встретил своего, и умер смертью обычной подзаборной шавки. Как это было всегда со всеми, решившимися прийти на эту землю с оружием. Небо знало это всегда, оно видело и помнило многое. И понимало, что ему скоро предстоит накрывать белым легким саваном многих из тех, кто думал так же, как глупый эстонский эсэсовец.

Потому что их красное знамя, на котором в белом кругу катится черное, испоганенное солнце, не сможет сравниться с алым цветом тех, кого они захотели сломить. И в этом была та правда, которую небо знало непреложно.

– Саша, капитан! – Юля, возникшая из белого вихря, начала кричать раньше, чем увидела их. – Быстрее, быстрее!

Куминов вскочил, понимая, что все-таки что-то случилось. И побежал в сторону блиндажа. Саша успела первой.

Джанкоев тихо стонал сквозь зубы, не приходя в сознание. Мерить температуру обычным градусником было не нужно. Жар, безумный жар чувствовался сразу, стоило прикоснуться ко лбу разведчика. Остальные разведчики, разбуженные его стонами, стояли рядом, окружив его кольцом. Венцлав растолкала их, стараясь быстрее оказаться рядом с раненым. Радист, которого вчера успела зацепить хозяйка заимки, метался в бреду. Чистые, хоть и немного отсыревшие простыни, найденные в специальном закутке блиндажа, промокли насквозь. Запах пота от недавно полностью отмывшегося бойца она ощутила издалека. Хуже было другое. В воздухе блиндажа висел густой сладковатый запах гнили.

«Заражение, – поняла Саша, – необычное по времени, которое он получил после зубов той твари. Господи, что делать?»

– Выйдите все! – голос девушки хлестнул по бойцам, отвлекая их от мечущегося товарища. – Капитан, Юля, останьтесь.

Разведчики вышли, оставив с Камилем только их троих. Саша присела на край топчана, стараясь не задеть его. Попросила Куминова дать нож, понимая, что не стоит пытаться расстегнуть тугие пуговицы.

– Подержите его, вспорю рукав.

Капитан обхватил плечи радиста, не давая ему двинуться. Юля крепко прижала к топчану раненую руку.

Нож у капитана был наточен на совесть. Крепкая ткань рубахи расползлась сразу, выпустив еще более усилившийся запах.

– Твою-то за ногу! – вырвалось у Саши, когда показался бинт, которым около двух часов назад она сама сделала Джанкоеву перевязку.

Ткань бинта не была белой. Не была рыжей от проступившей крови. Не была алой от крови резко и неожиданно хлынувшей. Густо-коричневая корка, с вкраплениями черных и зеленых капель от вытекающего гноя. Тяжелый и густой смрад начавшей разлагаться ткани. Темные толстые следы под кожей воскового цвета, протянулись от локтя на несколько сантиметров вверх. Венцлав только вздохнула, поняв, что смерти от сепсиса следовало ожидать в ближайшие часы. Никаких препаратов, способных обернуть заражение вспять, у них с собой не было.

– Что делать будем, Саша? – Куминов повернулся к ней, отпустив разведчика, так и не пришедшего в себя. – Умрет ведь.

Девушка задумалась, еще раз покачала головой.

– У нас нет с собой никаких действительно сильных лекарств-антибиотиков, да они тут и не помогут уже… Инвентарь, вот инвентарь есть… весь, и пила тоже. Стерилизовать только необходимо, вот что главное. Юля, спирт в блиндаже есть?

– Есть, – буркнула та, – сколько угодно для этой цели.

– Хорошо. Готовь спирт. Коля, нужна вода, горячая и открытый огонь. Стерилизовать будем с его помощью и спиртом, больше нечем. Жгуты у меня с собой есть, и бинты тоже.

– Этого добра здесь хватает, не стоит свои запасы тратить. – Юля встала. – Блиндаж готовили для партизан, это его основное назначение. У них раненые всегда есть, без медикаментов никуда. Вот ведь хрень, вот ведь.

Приготовления заняли некоторое время, пусть и недолгое. Во втором помещении блиндажа установили стол. Тот самый, за которым совсем недавно сидел довольный после бани Куминов. Горячую воду Воронков, которого капитан не отпустил, грел тут же, на второй из печей, садовой, с открытыми конфорками сверху. Несколько ведер, предварительно начисто отмытых, парили в плохом свете от керосиновых ламп.

Саша, проверив заточку никелированной пилы, лежавшей в ее памятной капитану укладке, нервно дымила в предбаннике. Куминов подошел к ней, уставившейся в одну точку прямо перед собой.

– Переживаешь?

– Не то слово, Коля. Мне же не доводилось раньше такого делать. Да и условия… Господи ты боже, жалко-то его как, слышишь?

– Он выживет? – Капитан внимательно посмотрел на нее. Саша взгляда не отвела.

– Я не знаю. Характер заражения непонятный, понимаешь? Подозреваю, что твари те и в самом деле были… не живыми. Удивляться в этом случае трупному яду мне в голову не придет. Если так, то умрет. Если нет – то не знаю. Доволен таким ответом?

– При чем здесь доволен или нет? – Куминов сел рядом. – Ты волнуйся чуть меньше, Саша. Если оставить как есть, то ты сама говоришь, что Камиль умрет. Значит, только такой выход. И все, больше никак. Тебе волноваться сейчас нужно меньше. Юля сможет тебе помочь, правильно понимаю?

– Сможет… – Саша затянулась, затушила сигарету. – У нее с медициной все в порядке всегда было, особенно с хирургией. Специальность у нее совершенно другая, на твою похожая. Но на занятия ходила исправно, с интересом.

– Вы учились вместе? – Капитан про задание не забывал. Как и про свои подозрения в сторону неожиданной попутчицы группы.

– Не совсем… – девушка встала. – В одном заведении, это верно. Но не вместе. Коля… Она тогда вас почуяла просто, в деревне. Этому их учили, хорошо учили.

– Что?

– Ей можно доверять, не напрягайся так. С ней нам проще будет, поверь. Мы и так в графике идем, а Юлька его сократит. Я очень рада, что она здесь оказалась. Хотя если бы предупредили, было бы лучше.

– Хорошо, – Куминов согласно кивнул. – Я попробую.

– Чудно. Знаешь, чего боюсь больше всего? Не знаешь, не знаешь. Сильного обезболивающего у меня с собой нет вообще никакого. Морфин… не знаю, поможет ли? Вот и я о том же, правильно ты киваешь. Держать придется Камиля, сильно держать.

Куминов неожиданно почувствовал холодную каплю, электричеством пробежавшую вниз по спине. Про такой вариант мысли в голову не приходили.

Морфин не помог. Камиль пришел в себя в тот момент, как Саша сделала первый надрез ланцетом. Она не ожидала заражения намного выше такой заметной черноты. Густая, багровая жидкость с почти черными сгустками побежала на земляной пол, когда он открыл разом побелевшие глаза и закричал. Дико, безумно, жалобно.

Он умер через три часа после операции, так и не приходя в сознание. Камиль Джанкоев вновь провалился в темную бездонную мглу в тот момент, когда зубья пилы с хрустом врезались в кость поврежденной руки.

Старший сержант Воронков накрыл ему лицо простыней, что-то прошептав себе под нос. Куминов вышел на улицу, в уже надвинувшиеся сумерки. Сел на земляной бок блиндажа, занесенный снегом, не обращая никакого внимания на холод. Приобнял за плечи ревущую Сашу, у которой в пальцах нервно плясала сигарета. Прижал к себе, ткнувшись носом в теплый, пахнущий земляничным мылом затылок. Гладил по спине, вздрагивавшей и ходившей ходуном под его ладонями. Шептал на ухо, беззащитно смотревшее из-под коротко остриженных темных волос, что-то успокаивающее. Не замечал собственных слов, говорил-говорил-говорил. Ему было страшно оставлять ее одну.

Западные области УкрССР, 19.. год

Заросли рябины, высокие, густые, закрывали поляну со всех сторон. Ягоды алели, облепив ветви, тяжелые, гнущие их к земле. Некоторые осыпались, на радость крох-свиристелей, синиц и прочей мелочи. Верх, самый лакомый кусок, оккупировали важные дрозды-рябинники, не подпуская никого. Благодатное и радостное время, крохотный отрезок, что сменится мягкими зимами с буйством белого кружева. Скоро, совсем скоро яркие звезды буду сверкать в черном небе, предвещая морозы, но не сейчас. Сейчас здесь царствует буйство угасания засыпающей природы. Осень…

Осень, осень в Карпатах прекрасна. Такой красоте позавидуют любые Швейцарские Альпы в компании с кленовыми лесами Британской Колумбии [23]23
  Британская Колумбия – старое название сегодняшней Канады. Автор позволил себе предположить на момент событий отсутствие оного на политической карте мира. (Прим. автора.)


[Закрыть] . Пусть Карпаты – и не самые высокие горы, но и этого хватит, чтобы заставить замереть на месте любого, даже не склонного к созерцанию прекрасного, человека.

Буйство красок, легкое и чарующее. Красные, оранжевые, пурпурные, желтые, зеленые. Насколько хватит глаз, насколько широк горизонт. Безумно чудесная палитра веселого и любящего жизнь художника, ненароком упавшая откуда-то с неба. Кристально чистые реки и ручьи, звенящие на каменных перекатах. Вода в них ледяная, такая, что зубы сводит, но вкусная, господи ты Боже Иисусе Христе, есть ли где такая вкусная вода? Край, созданный на радость людям, благодатный и добрый, чудесный, полный очарования самой жизни. Тишь, гладь да божья благодать, одним словом. Карпаты…

Заросли веток, усыпанных алыми ягодами, не церемонясь, раздвинула крепкая мужская рука. Дрозды вспорхнули последними из птиц, подняв возмущенный треск. Человеку было наплевать на них. Теперь уже было наплевать…

Он пригнулся, проходя под деревьями. Одна ветка, видно, надломанная ветром, не отодвинулась в сторону полностью, задев лицо острым надломом сучка. Царапина, глубокая и длинная, прошлась по лбу белой отметиной. Потом, разом, набухла изнутри красным, робко двинувшимся к ее краям. Первая капля несмело качнулась через разошедшуюся в стороны кожу, побежала вниз по скуле, смешавшись с потом, чьи дорожки прочертили светлые следы на запыленном лице. Мужчина не обратил на это никакого внимания, идя вперед.

Шаг… шаг был не мирным. Мужчина шел, сам того не замечая, не так, как должны ходить люди. Стоит лишь приглядеться, и станет видно, как ходят люди. Ну… примерно: цокают по тротуару металлом набоек молодые (и необязательно) красавицы в юбках, длиннополых пальто по фигуре. Бежит, не глядя вниз, перепрыгивая там, где убиться можно, пацанва в кожаных легких спортивных туфлях, кедах, сандалиях или даже босиком. Важно и неторопливо идут степенные и деловые взрослые, твердо ставя модные в этом году остроносые модельные ботинки. Печатая шаг, вбивая в мостовую каблуки, идут военные.

Появившийся на поляне человек шел не так. Крался, осторожно опуская подошвы высоких кожаных сапог с толстой подметкой в жухлую траву и листву. Сам не замечая, механически двигал носком, прежде чем перенести вес тела на него. Да и одет он был не в теплое модное пальто. Или, к примеру, в кожаную куртку, прорезиненный плащ и теплые штаны, какие любили носить местные лесники.

Костюм цвета хаки, теплая куртка в разводках защитной раскраски. Толстый кожаный пояс, увешанный подсумками из брезента. Переброшенный через грудь ремень автомата с круглым диском в приемнике. Вязаная черная шапочка на голове. Впрочем, сейчас, когда он вышел на поляну и остановился, шапочка была в ладони, крепко ее сжимавшей. Человек смотрел прямо перед собой, на большую плиту, стоявшую посредине. Врытую глубоко, вошедшую в землю так, что не вытащить. Если только сильно не захотеть. Да и тогда… хотя сейчас это было неважно.

Было тихо, абсолютно тихо. Или это только казалось? Для него сейчас это было неважно. Он давно перестал чего-либо бояться. Тем более что сзади шли двое, друзья, практически побратимы. Он знал это, хотя и не слышал их шагов. Или не хотел слышать. Но и это сейчас было неважно. Важна была лишь темная поверхность камня перед ним. Мужчина двинулся вперед, медленно, нехотя, заставляя и ломая себя, гоня вперед. Он ничего не боялся, это было правдой. Подтвердить это могли многие. Но сейчас ему было страшно. Глаза, которые никогда, несмотря на немолодой уже возраст, не подводили, не хотели замечать очевидного. Длинный ряд надписей, который кто-то высек на камне, ускользал, уходил в сторону, размазывался. Ему просто было страшно прочесть их. Но иногда приходится делать то, чего совсем не хочется. Иногда необходимо заставить самого себя решиться на самую малость.

На всего один шаг вперед, бросившись с головой в черноту омута, чтобы доказать друзьям, что и ты можешь.

На один шаг, грудью заслоняя ту, что держала тебя под руку, так доверчиво и смотрела тебе в глаза, никого на свете не боясь.

Когда все вокруг лежат, вжавшись лицами в землю, осыпаемые комьями земли и воющими осколками от разрывов мин.

Когда стоит прочесть ряд строчек, несущих в себе правду о тех, кого мечтал еще раз хотя бы увидеть…

Мужчина сделал шаг, опустившись на колени, наплевав на врезавшиеся в кожу через плотную ткань сухие ветки, гальку, которой был присыпан камень. Протянул руку, легко коснувшись надписей, моргнул…

Мама отправила его к сестре, в Москву. Почувствовала ли что-то или случай? Кто сейчас сможет сказать? Лева был послушным мальчиком, да и как можно ослушаться родителей, которые хотят только добра. Мечта, она тоже была, куда же без нее. Университет связи, самый лучший, самый известный. Жаль было уезжать, не хотелось. Семнадцать лет, кровь бурлит. Анна, соседка по улице, стройная, загорелая, полногрудая, вся в вихре густющих черных кудрей. Ну и мама, конечно, отец, младшие братишки и сестра. Пусть и старшая, но любимая. Уехал, с одним полупустым чемоданом, встав на подножку вагона, махал им, пока было видно. Впереди целая жизнь, и он вернется, и все будет хорошо. Вернулся, вернулся…

Они въезжали на главную улицу в реве двигателей и облаках пыли. Машины шли непрекращающимся потоком. Стальной лентой, вонявшей бензином, солярой, маслом, порохом, кожей, дорогой и смертью. Они шли пешком, катили рядом велосипеды. Облепляли броню танков, гоготали в кузовах грузовиков и гусеничных бронетранспортеров. Подгоняли лошадей, тянущих орудия и повозки обозов. Чужие, в серо-мышиной, пятнисто-зеленой и всякой другой форме. Не все были высокими, крепкими и светловолосыми. Всяких хватало, что и говорить.

Гавкающая речь, окрики, испуганно жмущиеся к заборам люди. Свист гармоники какого-то меломана и его друзья, горланящие про милого Августина. Сбитое с навеса над крыльцом горсовета красное знамя под коваными сапогами. Кресты, кресты, кресты, черные с белым рябят в глазах. Стальная змея ползла вперед, на Киев, на Харьков, на Москву. Но ничего не может длиться вечно, и змея закончилась. Но сколько-то ее чешуек, сброшенных при броске через крохотный городок в Прикарпатье, остались.

Среди тех, кто ушел на восток, были парни в черных петлицах, на которых серебрились две ломаные линии. Про них родителям Левы рассказал Абрам Моисеевич, успевший убежать из Польши. Старый Абрам Моисеевич, когда-то, еще до революции, уехавший в Польшу. Там у него был свой кабинет с металлическим креслом. К нему приходили многие известные и богатые люди, и он имел-таки свой постоянный кусок хлеба с маслом. Отец Левы, который всю жизнь проработал слесарем в механических мастерских, пивший на праздники с соседями горилку и закусывающий ее некошерным салом, при этих словах промолчал. Ему было интересно то, что было дальше, отец Левы, высокий и сильный, боялся. Тогда тонкий и кудрявый мальчишка этого не понял. Дошло потом, когда первая боль отпустила. Отец боялся неправильно, не так, как должен вести себя гражданин великого советского государства. Но боялся не зря.

Что было потом, Абрам Моисеевич, приходившийся отцу двоюродным дядей по линии родной тетки, не хотел рассказывать при детях. И мама, красивая и немного полноватая мама Левы, выставила младших играть. А его и Сару, старшую сестру, оставили слушать дальше.

Тогда он впервые услышал две страшных буквы… СС. Потом слышал много раз, так же как и слова «гестапо», «каратели» и «зондер-команды». Но тот раз был первым, странный и страшный рассказ польского еврея про гетто. В Варшаве, Познани, Лодзи. Про повязки с желтыми звездами и нашивки на груди. Про машины с газовыми будками. Про лагеря, украшенные изречениями на латыни на высоких металлических воротах. Про многое, о чем говорить не стоило. Но Абрам Моисеевич говорил, и Лева видел, как тряслись сильные пальцы в темных пятнах на коже. Тряслись от того страха, которого он смог избежать. Но тот пришел к нему следом, сам, одной темной летней ночью разорвав границу.

Почему не выехали те, кто мог уехать? Почему не эвакуировались те, кто должен был? Этого Лева не знал. Война, война… в ее бардаке возможно многое. Он знал другое. Когда колонны парней в форме прошли дальше, в городок вошли такие же, в серо-мышином.

Отца Левы, крепкого и сильного, отправили на рубку леса. Евреям работать на железной дороге было нельзя. Мать, вместе с другими, делала все прочее, что указывали. Через неделю после прихода второй волны немцев все они уже носили те самые повязки и жили отдельно. Концы трех последних улиц городка битком набили евреями. Согнали тех, что жили в округе. Набили людей в низкие небольшие дома, как селедку в бочки. И заставили жить, работать и ждать неизбежного.

Как же им было тяжело, как было страшно. Неизбежность давила, наваливалась сверху тяжестью, душила все светлые мысли. Начальство гетто зачитывало какие-то приказы и воззвания, обещало, что по окончании войны будет произведена ревизия, что все они останутся живы, если сейчас будут трудиться, как следует на благо великой освободительницы Германии. А люди начали умирать.

Не было врачей и медикаментов, началась осень, и пришли болезни. Голод, которым их морили за растянутой колючкой, добавлял тех, кто слабел с каждым днем. Но кого волнуют беды тех, кто живет в гетто? Сейчас уже никого.

Местные жители, те, что пусть и боялись, но имели совесть и сердце, старались помогать. Незаметно, постепенно, но в гетто передавали теплые вещи, сапоги, калоши, дождевики. Когда полицаи ловили доброхотов, то могли и отпустить. Лишь бы в кошелке в довесок к вещам и чугунку с горячей картошкой с салом, огурцами, хлебом и яйцами имелась стеклянная бутылка с мутным домашним самогоном. Даже не давали вездесущим мальчишкам, ужами пролезающим в незаметные щели ограждения, пинка под костлявые задницы. Но потом, видно, кто-то настучал немцам. После этого стало хуже. Когда на городской площади перед согнанными жителями прочитали первый приказ, немыслимый по жестокости, никто не поверил. Чуть позже, дергаясь в петле, над толпой висели двое мальчишек столяра Кузьменко. Передачи прекратились. Винить в этом людей было нельзя. Страх за семьи был сильнее стыда и злости на тех, кто тихо и спокойно убивал население гетто.

Вместе с гавкающими на дойче немцами, чуть позже, в городок прибывали солдаты в зеленоватой форме. У них были разные шевроны на рукавах кителей, разные лица, разный разрез глаз и цвет волос. Эти оказались еще страшнее[24]24
  Речь о так называемых иностранных легионерах в дивизии Ваффен СС, набранных из жителей СССР. (Прим. автора.)


[Закрыть].

Они говорили по-русски, с разными акцентами, с разным произношением простых слов. Национальность для них не играла никакой роли, главным было другое. Громко и с надрывом: один народ, один фюрер, один рейх. Хотя к народу-то они не относились. Они были другими, чужими, людьми второго сорта. А для своего народа, настоящего, большого и братского, они являлись теми, кем и были на самом деле – предателями. Но им было наплевать. Какое им дело до мыслей жидобольшевистских прихвостней? Они предавали, прикрываясь лозунгами о свободе от красного рабства и коммуняк-евреев. Зато здесь лучше, вкуснее и жирнее кормят, и сами они – сильные, позволяющие себе все, что угодно. Потому что в петлицах две серебристых руны, и они освобождают эту землю. От всех, включая детей.

– Дывись, камрад, яка гарна жидовка! У вас, москалей, такие бывают?

– М-м-м… эй, девка, а ну иди сюда!

Сара бежит по улице, чавкая подошвами разбитых солдатских сапог. Похудевшая, слабая, но все еще очень красивая. Сзади догоняют, хрипло дыша в спину. Удар по ногам, и черная липкая грязь летит прямо в лицо. Потом волосы ее, все еще роскошные, как у мамы, волосы, накручивает в кулаке сильная рука. Рывок, Сара кричит, трое хохочут, тащат в сторону ближайшего сарая. Двери хлопают, крик Сары становится выше, захлебывается. Потом кричит уже один из одетых в зеленоватую форму. Выстрелы, еще.

Она убила одного ударом мотыги, невесть кем забытой под пуками соломы. Вырвалась, в разодранной юбке и рубашке на груди. Сумела схватить черен, что увидела краем глаза, резко ударила, врубив тупое лезвие в горло дико смотревшему на нее тому самому Павлу, уже спустившему брюки. Автоматы его друзей ударили чуть позже.

Мама не плакала, просто долго стояла под проливным дождем, смотря в никуда. Отец, вернувшийся поздно ночью, не сказал ни слова, даже не подошел к ней. На следующий день, когда их снова погнали на работу, задушил полицая, неосторожно оказавшегося в стороне от своих. Взял винтовку и ушел через лес к гетто. Он, конечно, ошибся, поступая так. Нужно было выждать, наверное, нужно было выждать. Но можно как-то понять отца, чью дочь убили, когда она защищалась от насильников. И им, тем двум, родившимся на этой же земле, ничего не было. Ведь Сара была еврейкой, животным, рабом без прав. Отец вернулся в гетто за семьей.

Его убили при всех, оставив в живых после двух ранений в ноги, когда окружили в самом конце улицы. Вывели всех евреев, выстроив в кольцо. Здоровенный и краснорожий эсэсовец ударил один раз, хакнув по-мясницки, снеся голову топором. Маму и младших повесили за полчаса перед этим, в устрашение. Тела, брошенные в канаву, ночью утащили первые партизаны, закопав здесь, на поляне в кольце рябин. В самых предгорьях. В такую же осень, в сорок первом оказавшуюся дождливой, страшной и кровавой. Камень с высеченными именами кто-то из оставшихся чудом в живых поставил намного позже…

Давно поседевший мужчина, у которого кудри сгорели еще под Сталинградом, стоял на коленях и только вздрагивал спиной и плечами. За него плакало небо.