Текст книги "За нами – Россия!"

Автор книги: Дмитрий Манасыпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

Глава 8

«Страх – это защитная функция организма. Это сигнал об опасности. Солдат, не испытывающий страха, в разведку не годен. Страх – драгоценность, если боец умеет владеть ею».

(«Подготовка личного состава войсковых РДГ согласно требованиям БУ-49», изд. НКО СССР, ред. Заруцкий Ф. Д., Тарас Ф. С.)

Снег чуть хрустел под полозьями лыж. Снова: шаг-шаг-шаг, раз-два, раз-два, вперед и вперед. Группа шла как обычно, не сворачивая в сторону от одинокой, еле заметной лыжни. Вереница людей в белом тихо и быстро бежала вперед через редкий пролесок.

В высоком черном небе ярко смотрели вниз странно большие для этих краев звезды. Луна, уже начавшая убывать, светила как могла ярче. Куминов злился, понимая, что, попадись навстречу небольшая группа немецких поисковиков, и все, пиши-пропало. Погода подкидывала «волкодавам» противника хороший сюрприз, выступая против разведчиков. Спасал лесок, укрываший группу. Между его, пусть и редких, стволов можно было спрятаться и двигаться относительно безопасно. Хотя движение группы капитану тоже не нравилось.

После той ночи, проведенной на заимке, что-то внутри группы разладилось. Отработанный механизм коллектива начал барахлить. Понятно, что раненый Джанкоев выжимал из себя лишние усилия, но не оставлять же его было? Нервничал обычно невозмутимый Эйхвальд, которого сильнее остальных задело случившееся. Злился по непонятной причине Хрусталев, которого Куминов решил не отпускать вперед. Плохо, все это плохо…

Разведывательно-диверсионная группа – это единый сплоченный коллектив. Таковым он должен быть всегда. На задании особенно. Капитан чувствовал настрой своих людей, необычно подавленных и настороженных. Понимал, что это пройдет, пусть и не сразу, но не мог ничего поделать с собой. Тревога не отпускала, временами пропадая, но обязательно возвращалась. Самое плохое во время операции, самое отвратительное, что может быть – страх солдат, ощущаемый почти физически. И не тот рациональный, когда ждешь выпада противника и готовишься к нему. Страх перед неизвестным и непонятным врагом, который неожиданно оказался перед группой. Куминов, перед самым выходом, раскрыл ребятам часть известной ему самому информации. По-другому было никак нельзя. Разведчики должны знать и оценивать возможности врага. Даже если враг и необычный. Реакция была разной, последствия ее уже наступили. Оставалось лишь полагаться на самое лучшее лекарство в таком случае… на время. И на то, что усталость и размеренный ритм выбранного им марша заставят страх просто уйти глубже.

Группу вновь вел Воронков, отнесшийся к полученным данным спокойно и немного равнодушно. Куминов знал его хорошо, понимал и видел маску невозмутимости сержанта. Другого ожидать просто не мог. Надежность и уверенность в собственных силах этого невысокого молчуна в разведывательной роте давно стали непоколебимыми. Даже если сейчас Воронков и нервничал, то вида не показывал. Просто не мог этого сделать, поддерживая командира и не давая усомниться в собственных силах другим бойцам.

Растянувшаяся вереницей группа миновала уже полсотни километров от заимки. Единственной положительной стороной освещенности была возможность двигаться быстро. Негустой лес то совсем редел, то становился гуще, не мешая передвижению. Огибать или перешагивать через поваленные стволы пришлось лишь пару раз. Несколько оврагов, неглубоких, с пологими стенами, отряд преодолел практически не останавливаясь. Ших-ших, равномерный звук впереди и сзади Куминова подтверждал мысли о полезной усталости. Люди, не так давно пережившие нападение непонятных существ, начали бежать ровнее. Группа вновь втягивалась в ритм бега, так необходимого для выполнения задания.

Несколько раз приходилось падать, прижимаясь плотно к снегу и прикидываясь сугробами. «Драккены»[16]16
  «Драккены» (Мессершмитт-КГк-5): основная модель вертолетной техники, находящейся на вооружении пехотных частей вермахта, частей Ваффен-СС и вспомогательных наземных подразделений Кригсмарине и Люфтваффе. В ВВС (Люфтваффе) Третьего рейха полки, созданные на основе геликоптеров, комплектовались другими машинами. Вертолеты «Драккен», созданные в объединенном конструкторском бюро фирм Мессершмитта и Хейнкеля, выпускались в трех модификациях: вспомогательное средство для военно-морских частей, машина огневой поддержки (с дополнительной штурмовой модификацией) и патрульно-поисковая машина, применяемая при контрпартизанских, противодиверсионных и сопроводительных операциях. Основное вооружение: 23-миллиметровая авиационная пушка, два спаренных пулемета, калибром 7,63 мм (пилоны) и два в транспортно-грузовом отсеке (патрульно-поисковая модификация), НУРСы «Панцер-фауст ЛФ» (пилоны). Бронепластины в основном крепились на корпусе в районе: кабины управления, топливных баков, двигательного отсека. (Прим. автора.)


[Закрыть] проходили низко, гудя винтами и подсвечивая направленными лучами прожекторов. Над землей скорость геликоптеров была небольшой, позволяющей визуально контролировать все, что было под их стальными брюхами. Не говоря уже о том, что вертолеты были оснащены приборами дальней радиосвязи, ночного видения, теплового поиска (чему Куминов не верил) и имели дрянную привычку выпускать контрольные очереди из бортовых пулеметов. Простая профилактика немцев, абсолютно обоснованно опасавшихся глубинной разведки противника. На «нашей» стороне фронта было практически то же самое. И вообще, не любил Куминов патрульные вертолеты. Не за что их было любить командиру группы разведки. Слишком многое про них знал и бывало что сталкивался с проблемой противодействия бронированным винтокрылым машинам.

Полный состав такой поисковой группы, как правило, состоит из двух отделений фельдъегерей, обученных и экипированных специально для борьбы с РДГ. Транспортный отсек каждого «Драккена» как раз вмещает в себя десяток по-деревенски крепких ребят откуда-нибудь из Нижней Саксонии или Тильзита. Вместе с обер-фельдфебелем, скажем, из Гамбурга. Командир сидит в кабине пилотов, на дополнительном, отстегивающемся сиденье, его заместитель на таком же, только в кабине соседнего геликоптера-дублера, ведомого в винтокрылой «двойке». Но самое главное даже не то, что все эти белоголовые крепыши готовы горохом скатиться через люки в бортах при посадке. Или махом оказаться внизу, спустившись по тросам, если такое понадобится. И каждый из немецких вертолетов может сровнять вот эту самую негустую посадку с землей, сгнившими листьями и снегом. Нет, главная пакость подобных групп совсем в другом.

От командиров РДГ РККА информацию о стандартных методах борьбы с ними командование естественно не скрывало. К этой деятельности, равно как и ко всему прочему, гансы подходили со своим всегдашним прагматизмом и полной отдачей. Раз есть проблема в лице советских разведчиков, которым сам черт не брат, а «генерал Мороз» явно приходится чуть ли не родным дедом, то и решать ее «дойчи» вознамерились серьезно. Новые разработки снаряжения, средств поиска живых объектов и их уничтожения, либо пленения, были естественно засекречены. Но и тут нашла коса на камень, то есть на русских резидентов в Германии. И некоторые секреты стали известны Ставке еще до того, как их начали применять на фронте.

С некоторыми справились сразу, введя, к примеру, специальное нижнее белье, основанное на действии в скорейшем порядке изобретенной ткани гибридного типа. Надеваемые разведчиками комплекты действовали таким образом, что поддерживали постоянную температуру тела, не давая замерзнуть, и, самое главное, не пропускали тепло наружу. Таким вот образом, созданный гениальным германским инженером Бошем прибор теплового обнаружения отчасти оказался дорогостоящей забавой, используемой часто на охоте высшим офицерским составом. Другое дело, что партизан, действующих в тылах войск Вермахта, подобными комплектами полностью снабжать не удавалось, ткань-то была дефицитом. И тут-то прибор герра Боша смог показать себя во всей красе. Количество удачных рейдов последователей Сидора Ивановича Ковпака после введения хитрой техники на вооружение мобильных поисковых групп егерей СС снизилось в разы.

Но не это беспокоило каждого командира, идущего на ту сторону. Немецкие ученые из биологических научных учреждений добились совершенно потрясающих результатов в создании новых подвидов самого страшного противника любого диверсанта. Чьи дальние родственники пытались попробовать на вкус группу Куминова не так давно, во время бурана.

Основные и самые главные враги каждого разведчика могут отличаться внешне друг от друга, несмотря на общие корни. Этому всегда способствует регион их применения и особенности местности. Не в малой степени этому же способствуют устоявшиеся взгляды владельцев этих самых противников. Эти враги передвигаются на четырех лапах, сильных и быстрых. У каждого в жадно оскаленной пасти, из которой рвется наружу рык, находятся снежно-белые острые клыки. И у любого из них, рыжих, палевых, угольно-черных, разной степени косматости и длинношерстности есть самый главный прибор нахождения диверсантов противника: нос, покрытый черной мокрой кожей.

На вооружении кинологических служб противодиверсионных частей немцев состояло две главных породы собак: овчарки и терьеры. Первые в основной своей массе отвечали за охрану важных объектов. Обыкновенно ходили в паре с кем-то из патрульных либо бегали вдоль натянутой проволоки, идущей по периметру вверенного участка. Умных, черно-рыжих немецких овчарок Куминов ненавидел всей своей диверсантской душой и понимал, что после войны ни за что не заведет себе хотя бы похожую собаку. Ему доводилось убивать их с помощью оружия при минировании железнодорожных станций, как в Асекеево, к примеру. И отбиваться пару раз с помощью одного ножа, чтобы не привлекать внимания часовых. Спасло его только то, что собаки не подали голоса, в обоих случаях сразу ринувшись в бесшумную атаку. А вот терьеры…

Тут подножку разведчикам поставили ребята из НКВД. Это их кинологи еще в далеких тридцатых вывели черных, издалека очень добродушных псов, покрытых густой, как у баранов, шерстью. Специально созданные для охраны объектов ГУЛАГа и прочих, зачастую секретных, объектов Наркомата, собаки были страшны и очень опасны. Не боящиеся сильных морозов, высокие и мощные, снабженные прекрасным наследством от своих охотничьих предков. То есть улучшенным чутьем, позволяющим брать даже самый слабый след и идти по нему за беглецом. Немцев Куминов никогда бы не назвал глупцами или дурнями, и в данном случае они в очередной раз подтвердили свою механическую прагматичность. Зачем мучаться и ломать голову над решением проблемы выслеживания и захвата опасных противников, пытаться вывести из хорошей овчарки еще лучшую, когда есть черные терьеры?

Именно так, следует полагать, и подумала какая-то умная голова в Берлине, отдавая приказ о поиске и доставке в Германию собак, находившихся на пищевом довольствии в любом лагере на захваченных территориях СССР. А уж там, в специальных, оборудованных по последнему слову науки и техники питомниках будет кому над ними подумать. Так оно и вышло.

И Куминов абсолютно верно подозревал наличие в пролетавших над ними, рокочущих вертолетах наличие своих «заклятых» четвероногих друзей. Немецкие специалисты добились многого, в том числе и того, что характеристики породы выросли многократно. Даже после переброски на необходимый участок с помощью машин звери брали след практически сразу. Если он, след, был. Никаких сомнений в способностях своих ищеек немецкие солдаты не испытывали. Собаководы, впервые получавшие высоких, обманчиво неторопливых и ленивых крепышей с густой черной шерстью, поражались получаемой с ними сопроводительной информации.

Щенки, выведенные в начале пятидесятых, спокойно реагировали на переезды в металлических недрах автомобилей, бронетехники и вертолетов. Запахи топлива и смазки ни капли не нарушали первоклассный нюх, не мешали поиску. Нервная система новых псов спокойно реагировала на рычание армейских двигателей, выстрелы из стрелкового оружия и даже на залпы артиллерии. Они были неприхотливы, преданны хозяевам и люто злобны к тем, кого должны были искать.

Приди в голову что-то заподозрившего Фрица, Дитриха или Карла, командующего группой, мысль о неожиданной высадке – и все. Тогда операцию можно будет считать наполовину проваленной. Терьеры возьмут след лыжников, и дальше помочь сможет только самоотверженность части группы, оставшейся прикрывать отход. Но даже и тогда исход операции на невидимой чаше весов начинает склоняться не в пользу капитана Куминова и его солдат. Информация об обнаруженной группе советских диверсантов и ушедших от преследования немедленно облетит все необходимые чины немецкого командования. Меры предосторожности и охраны всех режимных объектов немедленно усилятся, и возможностей проникновения в подземелья Куйбышева станет меньше в разы.

Капитан сплюнул, провожая взглядом удаляющийся красноватый маячок на хвосте второй машины, и перекрестился. Незаметно, так как комсомольцу такого не полагается. Не говоря уже про кандидата в члены ВКП(б)[17]17
  В(сероссийская) К(оммунистическая) П(артия) б(ольшевиков). В нашем пространстве преобразовалась в КПСС, т. е. Коммунистическую партию Советского Союза. (Прим. автора.)


[Закрыть]. На этот раз вроде бы пронесло, вроде бы… Его не отпускала мысль о том, что немцы полностью осознают уровень опасности для объекта «Берлога», и чем дальше РДГ углубляется в территории, которые фрицы контролируют, тем сильнее внимание. Во всяком случае он не мог вспомнить, чтобы такие меры предосторожности, в виде частых воздушных патрулей, встречались ему ранее. Это было плохо, очень плохо. Риск наткнуться на наземную мобильную группу невероятно возрос.

– Расул? – он окликнул башкира, бежавшего впереди.

– Да, командир? – тот оглянулся, не останавливаясь.

– Передай по цепочке про привал. Лейтенанта и Воронкова ко мне.

– Понял.

Куминов высматривал впереди что-нибудь, что скроет их от немецких летунов. То же самое, судя по всему, делал и Воронков, который неожиданно свернул в сторону. Капитан быстро понял, что сержант устремился к нескольким невысоким елкам, торчавшим кучкой слева по ходу группы. Ну что же, самое оно для небольшого привала. Издалека было заметны густые пушистые верхушки с ветками, которые скроют группу из вида. Тут и прожектор не поможет.

Группа уходила под деревья плавным поворотом, стараясь не выбиваться из одной на всех еле видной лыжни. Куминов оглянулся на замыкающих сзади Эйхвальда с Сафиным и сам нырнул под пушистые ветви, густо накрытые снегом. Упал он только на Сашу, бегущую перед ним. Никто из разведчиков ветвей не задевал.

– Так… Пчелкин, Шабанов, Шутяк, в охранение. – Куминов отстегнул крепления. – Саша, падай на мой рюкзак и ноги задери на ствол вот этой елки. Снегом разрешаю только лицо вытереть, а не жр… есть. Воду небольшими глотками, это ко всем относится. Воронков, Хрусталев, Эйхвальд, ко мне. Расул, проверь и перевяжи Камиля. Сафин… проверь укладку у нашего профессора, что-то у нее ранец на зад съезжал. Тихо, Саша, отдыхай. Привал на пятнадцать минут, используй его как необходимо организму.

Рюкзак снял только сам Куминов, остальные не стали. Ни к чему, не время. Саша пусть отдыхает. Если что, умеючи подхватить и закинуть на привычные плечи – дело плевое. Снег хрустеть уже прекратил, командиры подошли практически бесшумно. Воронков отстегнул плащ-палатку, закрепленную сверху объемного немецкого ранца, что носил Эйхвальд, накинул на уже поставленные остальными торчком лыжи. Получилось небольшое укрытие, где можно рассмотреть карту, подсвечивая ее фонариком и не опасаясь, что кто-то заметит. Скоро из-под плотного брезента торчали только ноги всех четверых.

– Идем верно, если судить вот по этим самым оврагам, это хорошо. – Куминов откусил кусок плотного сухаря, глотнул ледяной воды из фляжки. – Плохо другое…

– Это точно, – буркнул Хрусталев. Остальные подтверждать мысль командира не стали, лишь согласно кивнув.

– Все поняли, продолжать не стоит? – капитан обвел своих ребят глазами.

– Разделимся и растянемся? – Воронков понимающе хмыкнул. – Встречаемся здесь?

Палец сержанта ткнул ровнехонько в точку небольшого поселка перед Сергиевском.

– Не знаю… – Куминов сплюнул. Организм, хоть и привычный к нагрузкам, все же устал, слюна была тягучая, густая. – Не хотелось бы растягиваться, если честно.

– Думаешь, что в Куйбышеве повоевать придется? – Хрусталев хищно сверкнул зубами. Немцев он ненавидел всей душой и порой жалел, что не в пехоте. Той не надо скрываться, можно честно расстреливать врага хоть батальонами.

– Скорее всего. Хотя нам это вовсе не нужно, не маленькие ведь, что объяснять-то?

– Не маленькие… – Воронков повел плечами, поглядев на товарищей.

Оба лейтенанта молчали, переваривая и осмысливая мнение, наконец-то произнесенное командиром вслух. Осознать, что вероятность не вернуться весьма велика, – тяжело. Все три подчиненных Куминову младших командира всегда были готовы к такому исходу. Но, как, наверное, и всегда, ждали его чуть позже. Сейчас же, когда капитан сказал то, что крутилось в голове у каждого из разведчиков, наступил самый важный момент. Оттягивать его Куминов смысла не видел. Бойцы группы не маленькие дети, воюют не второй день. Они шли на верную смерть, которая всего-навсего не должна была стать бесполезной.

– Ну что… – Эйхвальд чуть повел из стороны в сторону тяжелой челюстью. Была у него такая глуповатая привычка, когда лейтенант задумывался – двигать кинематографически геройской деталью собственного лица. – Воевать, так воевать. В конце-то концов, парни, мы же не на утреннике в детском саду. Всегда знаем, на что идем, да и это…

– Чего? – повернулся к нему Хрусталев.

– Родина же за нами, ребят… чего, – буркнул обрусевший поволжский немец в четвертом поколении. Единственный из всех немцев, кого злобный старший лейтенант Хрусталев не побоялся бы поставить закрывать свою спину[18]18
  В нашей действительности такого не было. Немцы-колонисты, оставшиеся в Поволжье на момент нападения Германии, были репрессированы. Естественно, что в ряды РККА никто их не допускал. В данном случае автором сделано осознанное допущение. (Прим. автора.)


[Закрыть]. – Значит, если нужно, так нужно.

– Хорошо. – Куминов, молчавший недолгие секунды, потребовавшиеся троице, снова вернулся к карте. – Тогда поступаем так…

Тучи, неожиданно согнанные поднявшимся ветром, густо закрыли звезды. Видимость резко ухудшилась, и Воронков, все так же бежавший впереди, резко сбросил скорость. Местность вокруг начала меняться, создав отряду новые трудности.

Ровные пространства лесостепи, прореживаемые негустыми лесками, постепенно заканчивались. На самых подходах к Куйбышеву группу ожидала бы мешанина из взгорков, оврагов и густой лесной поросли. Ожидала бы, не будь где-то впереди подземного тоннеля с узкоколейкой, который должен был помочь разведчикам преодолеть часть пути относительно комфортно. Но до него еще нужно было добраться. Карта картой, но всякое могло произойти. Так что на тоннель Куминов рассчитывал в последнюю очередь. Было жаль, что не встретит агент на этой стороне. Тогда все выходило бы намного увереннее и спокойнее.

Пока же, двигаясь с заметно меньшей скоростью, группа добралась лишь до точки, от которой топать предстояло не меньше тридцати километров. А ночь уже близилась к концу. Кромка неба на востоке, несмотря на облачность, стала заметно светлее. Куминов выругался про себя, понимая, что нужно поднажать. А как это прикажете сделать, когда под ногами, вернее, под лыжами, попадалось уже какое по счету поваленное дерево, а оврагов они пересекли за последний час сразу четыре? Где-то километра через два должна была показаться густая опушка, которая уходила в длинный и глубокий лог, ведущий к одной из первых горушек, предварявших Жигулевский массив. Добраться туда, найти относительно удобное для лежки и наблюдения место и можно затаиться до вечера. Да и, чем черт не шутит, действовать по обстановке. А там, глядишь, после того, как группа отдохнет, можно будет попробовать срезать еще часть пути и днем, ближе к сумеркам.

Капитан сам чувствовал, что устал. Нужно было добраться до такого нужного сейчас леска быстрее. О том, как чувствует себя Саша, ему даже думать не хотелось.

Он посмотрел на ее спину, белеющую впереди, на монотонно двигавшиеся в спокойном ритме ноги. Выругался про себя, понимая всю несправедливость подобного. Не женское дело война, не женское. А вот нате, приходится в ней всем участвовать. Оставалось надеяться хотя бы на то, что именно она сможет вернуться назад. И мечтать, им удастся пообщаться потом, даже не после войны. Хотя сейчас такие мысли были совершенно некстати. Отвлекаться не стоило, ослабление внимания к окружающему могло привести к смерти. Куминов знал, что так оно и случится, если расслабиться.

Им немного повезло с выходом на ту сторону фронта. Повезло прошлой ночью и повезло этой, когда вертушки немцев прошли прямо над группой. И не один, несколько раз. Означало это что-либо или нет – капитан не знал. Вполне возможно, что атака двух полков на одном участке, закончившаяся прорывом линии обороны, не сбила с толку противника. Возможно, что и наоборот, все-таки ожидать такого выхода для разведки не стоит. Пока все шло нормально. Усиления, которого Куминов ожидал увидеть, все-таки не было. В прифронтовой полосе, которую они пролетели в составе эскадрильи штурмовых МИ-3, все кипело. Но суета была ожидаемой при подобном наступлении. Если и дальше не будет чрезмерного количества мобильных групп немцев, то все может получиться.

Группа выкатилась к участку, на котором лес неожиданно обрывался. Воронков, предупреждающе поднявший руку, наклонился. Отстегнул лыжи, нагнулся и практически растворился среди сугробов, по-пластунски[19]19
  Ползать по-пластунски – этому русскую армию научили кубанские казаки-пластуны, выполнявшие те же функции в царской России, что и РДГ в описываемое время. Потомственные диверсанты, росшие на берегах реки Кубань, подарили профессиональным российским военным немало другого из арсенала опыта, накопленного в постоянных боях с немирными горскими племенами Кавказа. (Прим. автора.)


[Закрыть] устремившись вперед. Куминов сплюнул, подъехав к низкому кустарнику тёрна, густо торчавшему на самом выходе из пролеска. Замерший со своей магазинной автоматической СВТ-С, только что поступившей в войска, Андрей Шабанов молча показал ему направление, в котором скрылся сержант. Капитан кивнул, и так же, низко прижавшись к земле, двинулся по разбросанному снегу. Где-то впереди, это чувствовалось по запаху дыма, было жилье. Именно что было. Потому что пахло с той стороны, несмотря на ветер, дувший по их движению, гарью. И паленым мясом, делавшим запах еще более отвратительным.

Распластавшись ящерицей, Куминов двигался вперед, положив автомат на сгибы рук. Каждый в детстве любил ползать и передвигаться на коленках, а вот ему этим пришлось пользоваться уже во взрослом возрасте. Да так часто, что кожа на коленях уже давно отличалась по цвету и толщине от той, что есть у обычных людей. И сейчас, ставшим уже таким привычным способом он полз вперед. Пологий спуск, по которому группа могла бы скатиться, дал возможность рассмотреть все необходимое. Во всяком случае, старший сержант Воронков, вжавшийся в рыхловатый снег, оглянулся на Куминова и вернулся к наблюдению.

Внизу была деревня. Не так давно была, теперь уже не существовала. Деревню спалили дотла.

– Дворов с тридцать было, не меньше. – Воронков дернул щекой. – Твари…

Куминов не ответил, стараясь всмотреться в рассветную темноту. Привычные к наблюдению глаза быстро выхватывали необходимые подробности.

Да, около тридцати дворов, широких, просторных. Дома, идущие не больше чем в три улицы. Несколько двухэтажных, это не странно, остались с довоенных времен. Деревня точно была хорошая, вон, в каждом дворе еще тлеют остатки больших сараев.

– Деревья видишь, командир? – Воронков ткнул пальцем в три высоких березы, росших с края одного из дворов. – Мне ж не кажется?

– Не кажется… – Куминов хрустнул пальцами.

На березах висели несколько темных тел. На уровне груди у каждого что-то белело. Хотя, почему что-то? Капитан прекрасно знал ответ: таблички с надписью на русском. Простое слово, пришедшее в язык сто пятьдесят лет назад и оставшееся в нем навсегда. «Партизаны».

Это сразу объясняло причину гари. Карательный отряд СС, шедший по следу партизан и, вполне возможно, добравшийся сюда. Были жители деревни связаны с теми, кто жил в лесах, борясь с захватчиками, или нет – роли не играло. Тактика террора, то пропадавшая, то вновь запускаемая, была направлена на другое. Устрашение жителей страны, тех, что не сдались, и тех, что помогали несдавшимся. А тем, кто осуществлял террор, было глубоко наплевать на возраст, пол и политическое отношение лиц, к которым террор и применялся.

– Сарай… – Воронков еще раз дернул щекой, смотря куда-то дальше берез. Куминов проследил взгляд. Всмотрелся в темную, совершенно обвалившуюся и обуглившуюся конструкцию и понял. Понял все, что сержант хотел сказать одним этим коротким словом. И даже представил, потому что уже видел и знал…

Рев моторов машин, врывающихся на улицы, три тихих и спящих улицы. Цепь людей с оружием, окруживших деревню и не пропускающих никого за свою линию. Первые отрывистые щелчки выстрелов по тем, кто еще не понял этого и пытался убежать. Крики женщин, детей и стариков, испуганные, рвущие воздух. Отрывистые команды на ломаном русском вперемежку с немецким. Захлебывающийся от злости лай псов, рвущихся с поводков, натравливаемых на мечущихся полуодетых жителей.

Цивилизация… европейская цивилизация, проявляющаяся в таких ситуациях во всей красе. В одном из домов солдаты в серо-защитной форме, втроем, повалили на пол кричащую девчонку лет пятнадцати. Один, рыхловатый здоровяк с рыжей щетиной, одним рывком разодрал теплую просторную рубашку. Довольно ухнул, сжав в широкой лапище мягкую грудь. Девчонка вскрикнула, когда руки немца пошли ниже.

– Эй, Отто, оставь нам немного. – Хохотнул второй, худой и длинный.

Девчонка вскрикнула еще раз.

– Да что ж вы делаете, ироды!!! – входная дверь хлопнула, пропуская растрепанную крупную старуху в одной длинной, до пят, ночной рубахе. – Отпустите ее, сукины дети!

– Завьидно, бабулька? – Третий, чьего лица не было видно, прыснул со смеху. Смех прекратился, когда левая рука тетки, взметнувшись из складок ткани, воткнула второму длинный кухонный нож. Твердо, сильно, прямо в горло. Солдат хекнул, схватившись за пробитую гортань, зашатался, хрипя и пуская темные пузыри между пальцев. Сунулся головой в угол, сползая по стене.

– Шайссе!!! – здоровяк испуганно вскрикнул, застыв изваянием между бедер удерживаемой им девушки. Больше он не успел ничего. Ни сказать, ни сделать. Острый конец наполовину сточенного ножа вошел в левый глаз. С хрустом, глубоко, застряв в кости. Отрывисто ударили очереди третьего, успевшего прийти в себя. Немец поливал свинцом перед собой, пока не раздался сухой металлический щелчок. Магазин закончился. Солдат всхлипнул, отодвинулся, косясь в сторону старухи, чья рубашка уже стала красной. Дернулся в сторону входной двери, торопясь убежать из дома, воняющего сгоревшим порохом, кровью и требухой. Далеко он не ушел.

Девушка, которой пятнадцать исполнилось две недели назад, умирала. Три пули пробили ей легкие, когда она хотела убежать в соседнюю комнату. Но рука, сжимавшая скользкую от крови насиловавшего ее немца деревянную ручку ножа, не дрогнула. Ножу было без разницы кого колоть. Человеческое тело он вспорол так же легко, как до этого старик хозяин колол им подросших за лето молодых свинок. Вошел над почкой, пробив артерию, и заставил совсем молоденького новобранца, лишь месяц прибывшего в страшную Россию, покорчиться перед смертью. Но девушка, хрипло хватающая воздух, уже не смогла этого увидеть.

Забежавший на звук выстрелов, под конец слившихся в захлебнувшуюся очередь, фельдфебель Мюллер сплюнул. Поглядел на скорчившегося в агонии молокососа Генриха из-под Дрездена, на старуху, что плавала в луже собственной крови, на еще двух солдат, тридцать минут назад довольно смеявшихся, вспоминая дом. Прошел к окну на противоположной стене, завешенному длинной легкой шторой из ситца. По пути равнодушно глянул на русскую девчонку, жадно хватающую воздух. Занавеску бросил на нее, вылил сверху все, что было в керосиновой лампе, стоявшей на полке с книгами. Прикурил сигарету и щелчком отправил спичку в сторону еще шевелящейся под тканью фигуры. Торопливо вышел на улицу, где было еще много работы.

– Папка… папка… – Семен, младший и поздний сын нынешнего старосты Прохоровки, бился в руках отца. Но недолго, секунд двадцать. Потом вздрогнул, широко раскрыл глаза и умер.

Иван Николаевич всхлипнул, глядя на него. Невестки с двумя внуками уже не было. Их, вместе с сыном, он заставил выпрыгнуть через окно в задней стороне дома. Убежать у них не получилось. Очередь из пулемета срезала всех четверых, когда они перепрыгивали через высокий забор. Семен смог добраться назад, неся в руках тело Сашки, родившегося в прошлом году.

Староста посидел, глядя на всполохи за окном. Покачал головой, вздохнув и порадовавшись что жена, Клава, умерла, так и не увидев последнего из ребятишек – мертвым. То-то сейчас бы убивалась. Правая рука, на которой не хватало двух пальцев, нежно провела по волосам сына, по лицу, навечно и ненадолго запоминая его. Крепкий старик встал, расправив плечи, и пошел в чулан, где была лестница на чердак.

Немцы, конечно, шли верно. След от партизанской «летучки» привел их в нужное место. Несколько парней, сбежавших из концентрационного лагеря под Сызранью прошлым летом, отбились от основного отряда и были здесь, в Прохоровке. Еще вчера были. Уйдя незадолго до прихода карателей. Иван Николаевич, слушая крики умирающей деревни, очень надеялся, что те ребята доберутся до своих. И заплатят, сполна заплатят за тех, кто приютил их ненадолго, расплатившись за жизни пятерых сотней. Хотя он и сам сейчас сможет немного поквитаться.

Пули МГ-42, спрятанного на чердаке, у самого оконца под крышей, легли кучно. Продырявили тонкую жесть зимних «русских» вездеходных «даймлеров» отделения пехоты, приданной подразделению штурмбаннфюрера Зейдлица. Сам он, мгновенно оценивший ситуацию, залег за корпусом «порше». Пулеметчик, засевший на чердаке дома, стоявшего ближе к концу улицы, бил точно и умело. Два водителя и один солдат, сидевшие в машинах, погибли сразу. Еще пятерых бывший староста срезал у соседского дома. Больше ему не дали, подкравшись со двора и закидав гранатами.

Последнее, что привиделось Ивану Николаевичу перед смертью, был довольный детский смех, ладонь Семена, еще маленькая и очень мягкая в его руке и сладкий земляничный запах Клавы, которую он приобнял свободной рукой.

Деревенский пьяница Митрич, спрятавшийся в солому большого амбара на окраине села, быстро понял, что ошибся. Не понять это было очень сложно.

Разъяренные сопротивлением каратели пинками, прикладами и толчками загоняли оставшихся жителей внутрь большого деревянного строения. В нем, специально выстроенном на отшибе, зимой хранили общие запасы соломы. Понять, что будет дальше, Митрич смог быстро. И жалел он только про одну свою ошибку. Про то, что продолжил пить, когда началась война. Про то, что специально подставил руку под диск на пилораме, где работал. Про то, что испугался пойти против этих чудовищ, что сейчас подпалили сарай сразу с четырех сторон из огнеметов, надежно привалив ворота. Про то, что не ушел, когда мог, к партизанам. Про то, что не забрал на тот свет ни одного немца. А потом было поздно сожалеть о чем-либо. Жар, удушливый дым и крики тех, кто не погиб сразу. Снопы красных искр, поднимающихся к стрехе, собственная безумная боль и темнота.

– Ненавижу… – Куминов с силой сжал челюсти. Зубы скрипнули, плотно прижатые друг к другу. – Ненавижу скотов… За что, скажи, Леха, как так можно?!

– Не знаю. – Воронков хрустнул костяшками пальцев. Застыл на мгновение и повернулся назад. Здесь им делать было нечего, надо было двигаться дальше. Но тут сержант замер, вслушиваясь. Куминов, услышавший звук раньше, вгляделся во все более светлеющее утро. Звук был от двигателя мотоцикла, немецкого армейского мотоцикла. Спутать его он ни с чем не мог, слишком привычный и знакомый рокот.