Средневековые метательные машины западной Евразии

Текст добавлен: 28 июля 2026, 13:30

Текст книги "Средневековые метательные машины западной Евразии"

Автор книги: Дмитрий Уваров

Жанр:

Прочая старинная литература

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

1) Укрепление стен за счёт увеличения толщины (средней была толщина 2 м, но, например, стены лондонского Тауэра, построенного преимущественно в XIII веке, имели толщину 4,5 м), применения более прочных материалов (вместо тонких стенок с внутренней забутовкой – сплошной тесаный камень), устройства разного рода подпорок, сокращения длины простенков (куртин) между башнями.

2) Более частое размещение и укрепление башен, чья опорная роль в обороне крепостей возросла. Стены башен стали толще (до 5–6 м в отдельных случаях), квадратным стали предпочитать круглые башни, поскольку вероятность рикошетирования каменных ядер от них значительно выше. Кроме того, у бойниц круглых башен шире сектор обстрела.

3) Наиболее уязвимый элемент оборонительной архитектуры, ворота, стали помещаться внутри наиболее мощных башен или же в узком интервале между двумя башнями. Начали устраивать несколько ворот, соединяющий которые коридор был оснащен различными преградами и ловушками. Таким образом, разрушение внешних ворот обстрелом из требюше не обеспечивало легкого входа в крепость.

4) Использование требюше и спрингалдов для «контрбатарейной» борьбы. Как правило, спрингалды размещались в казематах наверху башен, а требюше среднего калибра – на стенах, оборудованных специальными площадками. Высокое размещение и небольшой калибр обеспечивали оборонительным машинам преимущество в дальнобойности и скорострельности над осадными, что позволяло выводить из строя последние прежде, чем они успеют нанести существенный урон стенам.

5) Использование передовых, «вынесенных» линий укреплений – дополнительных внешних стен, валов, рвов и палисадов – с целью максимально затруднить выдвижение стенобитных требюше на дальность эффективной стрельбы (еще Филон в своей «Механике» рекомендовал защищать крепость от одноталантовых катапульт, наиболее мощных в его время, минимум 3 рвами, с внешним из них минимум в 160 м от стен).

6) Усиление и усложнение настенных оборонительных сооружений (зубцов, бойниц, башенок, навесов, галерей и т. д.), которые теперь должны были прикрывать защитников не только от лучников и пращников, но и от более тяжелых снарядов противопехотных требюше (тяговых и гибридных).

^{Рис. 60. Замок Шато-Гайяр (современная реконструкция).}

Первые примеры такой усовершенствованной архитектуры, рассчитанной на противодействие стенобитным метательным машинам, встречаются уже в конце XII века. Это, например, крепость Шато Гайяр, построенная Ричардом Львиное Сердце для контроля над Нормандией в 1197 г. Однако процесс модернизации укреплений был неизбежно медленным, растянутым на многие десятилетия – вышеупомянутые оборонительные методы резко повышали стоимость строительства. Крепости нового типа со стенами многометровой толщины и десятками часто поставленных круглых башен были почти неуязвимы для механической стенобитной техники, но их постройка была под силу только самым богатым, достаточно централизованным монархиям и крупнейшим феодалам. Пример такой крепости – уже упоминавшаяся твердыня тамплиеров Сафет в Галилее. Построенная в 1240–43 гг. на горе (потухшем вулкане) высотой 850 м, она включала две линии стен – внешнюю высотой 22 м и толщиной 3,3 м в верхней части и внутреннюю высотой 28,6 м и толщиной 4,4 м. На 100–120 м укреплений приходилась одна башня. Гарнизон включал 50 рыцарей, 80 сержантов, 50 конных лучников – туркополов и 300 арбалетчиков, а также 820 слуг и 400 рабов (примерно 1/6 всех военных сил тамплиеров на Ближнем Востоке). Строительство замка велось два с половиной года силами 1000 мусульманских военнопленных и 200 христианских мастеров. Обошлось оно в 1100 тыс. сарацинских безантов (550 тыс. турских ливров) и в последующем на ремонт и модернизацию выделялось 40 тыс. безантов в год (согласно анонимному отчету «De constructione castri Saphet»). Для сравнения, обычный ежегодный доход французских королей в мирное время (без чрезвычайных налогов) составлял 250 тыс. ливров. Другой пример – построенный амбициозным французским феодалом Ангераном де Куси в 1225–42 гг. замок Куси, донжон которого имел высоту 54 м, диаметр 31 м, окружность 100 м и толщину стен у основания 7,5 м, обычные башни – высоту 36 м и диаметр 19 м. Гарнизон его насчитывал до 1000 человек (к сожалению, этот замок не сохранился – был взорван немецкими войсками в 1917 г.) Однако большинство укреплений XIII века, особенно в периферийных районах Европы, по-прежнему не соответствовали новым стандартам. Только к середине XIV века число модернизированных крепостей достигло такого количества, что стенобитные требюше перестали оправдывать вкладываемые в них средства.

Переломной точкой этого процесса можно считать осаду французского пограничного города Турне англо-фламандско-немецкой армией в начале Столетней войны (1340 г.) Союзники имели достаточные людские ресурсы (23 тыс. только строевых солдат) и задействовали 8 огромных по тому времени требюше, но не сумели нанести сколько-нибудь серьезные повреждения городским стенам как из-за их прочности, так и из-за эффективной контрбатарейной борьбы французов, задействовавших 7 своих больших требюше. Попытки штурмовать неразрушенные стены провалились, и союзная армия была вынуждена отступить. Эта операция поставила английское королевство на грань банкротства. С подобной же проблемой столкнулись и французы во время осады в 1346 г. опорной английской крепости Эгюйон в Гаскони. 12 больших требюше так и не смогли нанести серьезного вреда её стенам. И тут «артиллерия» защитников оказалась эффективнее осаждающих. Кроме того, английские требюше смогли опрокинуть и утопить одну из осадных башен французов, установленную на речной барже.

В последующем основным методом осадного дела стал измор. Требюше теперь использовались преимущественно для «террористического» обстрела внутренних частей городов, разрушения зданий с целью побудить осаждённых к скорейшей капитуляции. Одновременно начался процесс поиска новых методов разрушения стен, теперь уже на основе пороха.

Примером такого «изнуряющего» обстрела может служить фрагмент из «Хроники» Маттео Виллани, относящийся к осаде цитадели итальянского города Чезена союзниками папы римского Иннокентия VI в 1357 г. (кн. VII, пер. М.А. Юсима): «Крепость была обложена со всех сторон и окружена восемью осадными машинами, без перерыва засыпавшими её огромными камнями, а под стены и башни осаждающие вели подкоп.» Разрушить стены не удалось, но продолжительная бомбардировка, без сомнения, была серьезным аргументом, побудившим осажденных к соглашению.

В 1374 г. генуэзцы при осаде Кирении на Кипре изготовили гигантский требюше, метавший якобы снаряды весом 900–1360 кг, однако это скорее исключение. В это время преобладали более скорострельные машины меньшего размера. В 1377 г. французы перевезли большой требюше из Ла Реоля длдя осады занятого англичанами города Бержерак (на юго-западе Франции). В 1406 г. в Сен-Омере (Франция) сотня плотников выполнила заказ на 3 больших машины и 4 куйяра.

Во Франции записи, подтверждающие активное использование требюше, продолжаются до начала 1420-х гг. Так, к 1419/20 гг. относится упоминание требюше в Орлеане, в 1421–22 гг. в занятом англичанами Париже, в 1421 г. дофин Карл заплатил мастеру Жану Тибо из Турени 160 турских ливров за 2 куйяра, один из которых метал 300-фунтовые камни (123 кг), а другой 400-фунтовые (164 кг). В 1422 г. герцог бургундский Филипп Добрый, очищая от арманьяков Пикардию, использовал 8 куйяров (требюше с парными противовесами) мощностью от 100 до 300 фунтов.

Единичные записи об использовании метательных машин встречаются во Франции до 1450 г. (осады Сен-Дени в 1435 г., Монтеро в 1437 г., Вернея в 1450 г.). Судя по всему, на складах требюше хранились вплоть до 1460 г. Однако в это время требюше рассматривались уже как безнадежно устаревшее оружие, которое применялось в исключительных обстоятельствах за неимением лучшего. Основные боевые эпизоды второй четверти XV века отмечены только применением пороховой артиллерии – например, хорошо известная осада Орлеана англичанами в 1428–29 гг.

В 1422 г. литовский князь Корибут метал в замок Каролштейн трупы убитых людей и забросил туда 2000 телег навоза и экскрементов, чтобы вызвать там болезни.

Большие машины продолжали применяться в арабских странах – например, в окрестностях города Тлемсен в западном Алжире найдены каменные ядра требюше весом 230 кг, датируемые началом XIV века.

На окраинах Европы требюше продержались несколько дольше: их применение отмечено в 1475–76 гг. при осаде Бургоса в Кастилии во время одной из междоусобиц и в 1480 г., с большим успехом, христианами на Родосе для борьбы с турецкой артиллерией. Последним случаем боевого использования требюше в Европе считается осада испанскими войсками мусульманской Малаги в 1487 г., во время войны с Гранадским эмиратом 1482–92 гг. Тогда некий мусульманин Ибрахим аль-Джарби притворно сдался в плен, сообщив, что имеет информацию лично для короля Фердинанда. Удивительно, что его отвели в королевскую палатку без всякого обыска. Там он спрятанным кинжалом ткнул одного португальского дворянина, приняв его за короля, и был затем убит охраной. Его труп, разрубленный на куски, был заброшен в Малагу при помощи требюше ("trabuco"). Впрочем, такое позднее использование требюше в войне с Гранадой было вызвано исключительными обстоятельствами. Населенный многочисленными фанатично настроенными мусульманами, Гранадский эмират хорошо подготовился к войне с более сильным противником, сделав ставку на оборону многочисленных мощных укреплений. Поэтому испанской армии пришлось задействовать всю осадную технику, имевшуюся в наличии – в ход пошли и новейшие бронзовые литые пушки на колесных лафетах, только что полученные из Фландрии и Франции, и старые бомбарды из сварных железных полос на дубовых колодах, и даже требюше, все еще хранившиеся на складах. Последние применялись преимущественно для метания зажигательных бомб.

Вероятно, в Турции требюше использовались еще дольше – последние известные иллюстрации датируются концом XV века.

Наконец, испанский конкистадор Кортес во время осады ацтекского города Теночтитлан в 1521 г., испытывая недостаток в порохе, попытался изготовить требюше, но вследствие неопытности запущенный им камень полетел вертикально вверх, а затем обрушился на машину, выведя её из строя.

На Востоке, в частности, в Средней Азии, требюше использовались вплоть до XIX века. Например, войска кокандского Алим-хана в 1810 г. бомбардировали стену занятого бухарцами города Ура-Тюбе (к юго-западу от Ходжента в Таджикистане) из пушек и манджаников (согласно местной летописи «Мунтахиб-ут-Таварих», на которую ссылается В. Наливкин в «Краткой истории Кокандского ханства», 1886 г.) Такая долгая жизнь манджаников объясняется, с одной стороны, поздним появлением и редкостью огнестрельного оружия (которое в Средней Азии вошло в постоянное употребление только в начале XIX века – в том же Кокандском ханстве первое упоминание датируется 1808 г.), и с другой, отсталостью фортификации (стены даже крупнейших городов, таких как Бухара, Самарканд, Хива, обычно были глинобитными и не превышали 7 м в высоту, хотя толщиной могли доходить до 5–9 м; из обожженого кирпича строились только небольшие цитадели – «урда»). В последующем манджаники уже не упоминаются – очевидно, именно в эти годы огнестрельное оружие возобладало над луками и камнеметами в Коканде и Бухаре.

Подытоживая историю средневековых метательных машин, можно сказать, что до XII столетия включительно западноевропейская техника отставала от мусульманской и, особенно, византийской. В это время именно Византия была основным источником осадных технологий для всех народов западной Евразии. Мусульмане (арабы и турки) активно перенимали эти технологии, но сами внесли мало нового. В «латинской» же Европе до XI века искусство полиоркетики находилось в зачаточном состоянии и только в XII веке начало быстро развиваться в непосредственной связи с крестовыми походами. В XIII веке Западная Европа сравнялась с мусульманским Востоком в военно-технологической сфере, тогда как Византия стала быстро клониться к упадку. В это время в Западной Европе было частично освоено сохранившееся до того времени античное наследие и стали появляться первые собственные исследования и изобретения. К сожалению, сведения об их авторах отрывочны (Виллар д'Онкур, Эгидий Колонна, Роджер Бэкон, Альберт Великий) и ценность этих отрывков различна, но сам факт их появления показателен. Показательны и начавшиеся заимствования западноевропейских осадных технологий Византией и мусульманами, и частота упоминаний метательных машин в разного рода письменных источниках, и последовавшие фундаментальные изменения крепостной архитектуры. XIII век – время наибольшей эффективности больших стенобитных камнемётов. Продолжали совершенствоваться стенобитные метательные машины и в следующем, XIV столетии, но их возможности стали приближаться к своему пределу и всё более отставать от крепостной архитектуры, у которой еще оставались большие резервы развития. С начала XIV века по 1420 г. и даже позже осадная техника явно уступала оборонительной. Этот кризис был преодолён только с появлением эффективных стенобитных пушек, после чего век требюше ушёл в прошлое. Тогда же исчезли и большие станковые арбалеты. Ручные арбалеты продержались еще столетие, пока не были вытеснены аркебузами.

4.5. Пороки

Данный обзор был бы неполон без оценки доступной информации о древнерусских «пóроках». Детальных технических сведений о таких машинах не сохранилось, ясно только, что они метали камни и применялись для «выбивания» стен. Некоторые до сих пор считают, что пороками могли называть любую тяжелую осадную технику и метательная машина является лишь частным случаем порока, однако, как кажется, такая точка зрения противоречит источникам. Там, где упоминаются тараны (c единственным исключением Ипатьевской летописи, 1234 г., где могла иметь место элементарная ошибка или пропуск) или осадные башни, они названы отдельно от пороков. Слово «порок» связывают с польским «праща» («прака»), и некоторые старые русские историки (вроде Карамзина) прямо переводят слово «пóрок» как «праща», не отличая их от ручных пращей. Более чем вероятно, что праща действительно была отличительной особенностью порока, хотя самые правдоподобные лингвистические ассоциации являются предположениями, не фактами.

Таким образом, порок – стенобитный камнемет с пращой. Теоретически под данное определение могут подходить два устройства – требюше и онагр. Общепринятым, идущим от впервые исследовавшего данный вопрос А.Н. Кирпичникова, является мнение, что пороком называли именно требюше. Онагр не только сложен и менее эффективен, но и ненадежен снежной зимой, когда его трудно уберечь от атмосферной влаги. Кроме того, пороками в летописях называли не только древнерусские, но также немецкие и шведские машины, а они однозначно представляли собой требюше.

Вышеуказанная точка зрения идет вразрез с позднесредневековыми (XVI века) русскими иллюстрациями, изображающими монгольские пороки XIII века как огромные самострелы, метающие камни или горшки с зажигательной смесью. Однако, как объяснено в конце технического раздела 3.1., достоверность этих иллюстраций, нарисованных через 300 лет после описываемых событий, очень сомнительна. К этому времени требюше более чем 100 лет как вышли из употребления. Вероятно, малообразованные иллюстраторы XVI века из всех механических метательных машин видели только охотничьи самострелы и не могли представить себе машины, действующие по совершенно другому принципу. Как следствие, «пороки-камнемёты» более ранних летописей принимались за большие станковые арбалеты, стреляющие камнями. Надо сказать, что требюше, при кажущейся простоте – устройство далеко не очевидное, в отличие от самострела, представляющего собой обычный лук, прикрепленный к направляющей. «Стенобитный самострел» должен был бы иметь очень большие размеры, изготовить с должным качеством такие устройства на месте осады невозможно. Представить мобильную армию Батыя перевозящей огромные «баллисты» в разобранном виде под Козельск или Киев можно лишь при чрезмерно богатом воображении. Как известно, монголо-татары использовали технологии Китая и мусульманских стран, в этих же странах давно оценили преимущества гравитационных машин в стенобитном качестве, особенно для дальних походов. У требюше достаточно перевозить немногие железные детали и канаты, деревянные части могут быть легко изготовлены на месте.

^{Рис. 61. Осада Козельска монголо-татарами в 1238 г. Миниатюра XVI в. из Голицынского тома Никоновской летописи.}

Следующий вопрос – откуда и когда пороки появились на Руси (сам факт заимствования не вызывает никаких сомнений). Первое надёжное упоминание пороков в русских летописях датируется 1204 г., осадой франко-итальянскими крестоносцами Константинополя. Известия об этой осаде пришли на Русь от находившихся в Константинополе церковников и купцов, и к собственно древнерусской истории не имеют отношения. Данное упоминание свидетельствует только о том, что само понятие порока было на Руси уже известно. Равным образом нет никаких иностранных свидетельств применения пороков на Руси до начала XIII века.

Первое упоминание о применении пороков русскими относится, согласно Ипатьевской летописи, к осаде галицко-волынскими и киевскими войсками Чернигова в 1234 г.: «…люто бо бе бои у Чернигова, оже и таран [в Погодинском списке нач. XVII в. – оже и таран и Чернеговци] на нь поставиша, меташа бо каменем полтора перестрела, а камень якоже можаху 4 мужа силнии подъяти…». Это единственное место в летописях, где слово «таран» можно понять как обозначение камнеметательной машины. Очень вероятно, что переписчик летописи (самая ранняя сохранившаяся рукопись датруется рубежом XIV–XV веков) просто пропустил слова «и порок» после слова «таран» – примечательно, что еще более поздние переписчики пытались исправить это место, явно не понимая, как таран может метать камни. Впрочем, возможно другое объяснение – в момент записи данного сообщения большие стенобитные метательные машины были новшеством на юго-востоке Руси и летописец просто не знал, как их называть, поэтому и применил привычное обозначение стенобитного устройства – таран.

Эта цитата почти дословно появляется еще в нескольких более поздних северо-восточных летописях (Софийской, Тверской, Львовской), однако уже применительно к осаде Чернигова монголо-татарами в 1239 г. Наиболее ранние (и достоверные в данном вопросе) Ипатьевская и Лаврентьевская летописи ничего не говорят о применении пороков в 1239 г. – из их сообщений создается впечатление, что монголо-татары взяли город сравнительно легко, после того как князь Мстислав Глебович был разбит перед ним в полевом сражении. Пороки появляются только в московской Софийской летописи XV века – «Слыша же Мьстислав Глебовичь нападание иноплеменых на град и прииде на ня с своими вои. Бившеся им крепко, лют бо бе бои у Чернигова, оже и тараны на нь поставиша, и меташа на нь камением полтора перестрела, а камень же, яко же можааху 4 мужи силнии подьяти…» (см. Приложение 3). Многими исследователями русских летописей высказывалось предположение, что здесь имела место ошибка переписчика – сообщение о более ранней осаде Чернигова в 1234 г. (имеющееся только в Ипатьевской летописи) совместилось с более поздней, но более важной осадой 1239 г.

Как видим, фраза в первой Софийской летописи составлена двусмысленно – то ли речь идет о русских, то ли о монголо-татарах. В Тверской летописи 1534 г. пользователями пороков становятся русские – «…и бысть брань люта, а из града на них камение с пороков метаху за полтора перестрела, а камение два человека възднимаху…», причем в этом позднем пересказе с поднятием метаемого камня справляются два человека вместо первоначальных четырех. Львовская летопись 1560 г. столь же однозначна – «…и бысть люта брань, а из города на них из пороков метаху камение за полтора перестрелу, а камени едва возднимаху четыре человеки…» В советское время эти поздние сообщения довольно недобросовестным образом использовались для попыток доказать широкое использование больших метательных машин русскими во время нашествия Батыя. Однако такая трактовка совершенно несовместима с контекстом – не русские осаждали монголо-татар, а монголо-татары русских. Тараны же и машины, метающие камни за 100 кг весом, имеет смысл применять только для разрушения укреплений. Здравый смысл требует признать, что даже если сообщение о применение пороков в 1239 г. достоверно, то относиться оно могло только к монголо-татарам.

К сожалению, сейчас уже невозможно установить, ошибались ли летописцы и, если нет, что именно они имели в виду. Ясно лишь, что в Южной Руси большие стенобитные пороки начали применяться только в 1230-х гг., первоначально их применение было очень редким, «экспериментальным», и проникли они туда из католических стран – Польши и Венгрии.

Первым надежным упоминанием применения пороков в Северной Руси является новгородский поход 1268 г. на Раковор (Раквере) в совр. Эстонии. К этому времени пороки были уже хорошо знакомы русским, у которых даже имелись свои «порочные мастера». Этот эпизод хорошо соотносится с приведенными выше сообщениями немецких хроник о боях в Прибалтике в 1206–1223 гг., согласно которым ни полочане, ни новгородцы и псковичи ранее метательных машин не знали и перенимали их у немецко-датских крестоносцев, поначалу не очень умело.

Об отсутствии на Руси пороков до 1230-х гг. косвенно свидетельствуют и особенности древнерусской оборонительной архитектуры к моменту монголо-татарского нашествия. Укрепления были исключительно дерево-земляными (за исключением немногих небольших городских цитаделей, вроде новгородского «детинца») – довольно высокий вал, на нем невысокая стена из деревянных срубов, засыпанных землей, без каких-либо внутренних казематов с бойницами. Воины располагались только на заборолах – площадках вверху стены, прикрытых частоколом или деревянным бруствером. Заборола были уязвимы для разрушения даже не самыми тяжелыми камнями, серьезную угрозу для них представляли и зажигательные снаряды. После этого оставшиеся без прикрытия защитники легко сметались со стены массированным обстрелом из луков и легких скорострельных требюше. Такие укрепления не имели башен, способных обеспечить фланкирующий обстрел. Они обеспечивали хорошую защиту от тарана, но не предполагали применения противником камнеметательной техники. Против монголо-татар, обладавших мощными камнеметами и эффективными зажигательными средствами, даже крупные города вроде Рязани и Владимира держались только 5–6 дней. Кажущимся исключением является 7-недельная осада Козельска, однако штурм его крупными силами занял только 3 дня.

Успеху монголов способствовало равнинное расположение большинства русских городов. Напротив, камнеметы оказались неэффективны против небольших волынских крепостей, расположенных на возвышенности (Колодяжин), некоторые из них они даже не пытались штурмовать (Кременец, Данилов).

Примечательно, что в Польше и, особенно, Моравии успехи монголо-татар по захвату городов были значительно скромнее. После победы в полевом сражении у Легницы они не смогли взять ни сам этот город, ни соседний Рацибуж; хотя они взяли Краков (вероятно, еще не имевший каменной стены), но не смогли захватить каменный собор в центре города. В Моравии им не удалось взять Опаву, Оломоуц и Градищенский монастырь. Очевидно, разрушение их каменных укреплений требовало долгих осадных работ, которых монголо-татары уже не могли себе позволить. Значительно больше городов они взяли в равнинной Венгрии, причем там хронисты отмечают широкое применение зажигательных средств: еще до штурма были сожжены Буда и предместья Альбы (Секешсехервара). Альбу они так и не взяли – её защищали обширные болота, видимо, мешавшие применять камнеметы, а также и защитники активно применяли собственные машины. Отбились и многие города Словакии (Братислава, Комарно, Тренчин, Нитра, Бецков) – последние из них, очевидно, в силу возвышенного местоположения. Не взяли и цитадель венгерской столицы, Эстергома, хотя сам город был захвачен после непрерывной работы 30 камнемётов. Венгры также активно использовали баллисты и камнемёты, отмеченные, в частности, в Пеште. Наконец, не удались монголо-татарам атаки на города Далмации – горные Клиссу и Траву, приморскую Рагузу (Дубровник).

В Приложении 3 приведен перечень упоминаний о пороках в «Софийской первой летописи старшего извода», Псковской, Новгородской первой, Тверской летописях, Рогожском Летописце (тверского происхождения), поздней общерусской Львовской летописи, Лаврентьевской и Ипатьевской летописях.

Софийская первая летопись поставлена на первое место, поскольку: а) это официальная московская летопись XV века, то есть составлена она в княжестве, ставшем основой будущего российского государства и наиболее передовом в военном отношении к концу интересующего нас периода; б) будучи доведена до 1422 г., она наиболее близка по времени к периоду использования пороков и полностью охватывает этот период; в) в ней равное влияние уделено как северо-западной зоне «немецкого» технического влияния, так и юго-восточной зоне «мусульманского» влияния, что позволяет оценить весомость каждого из них.

Псковская и Новгородская первая летописи, совместно с немецкими и шведскими («Хроника Эрика») источниками, дают наиболее полную картину технического противоборства на прибалтийских границах русских земель. Тверская летопись, очень подробная для XIV–XV веков, существенно дополняет московскую Софийскую летопись – как известно, Тверь и Москва были соперниками в то время, и «великокняжеское» летописание в начале XIV века концентрировалось именно в Твери. Упоминаний пороков в Тверской летописи и Рогожском Летописце очень мало, что свидетельствует о их редкости как в северо-восточных русских княжествах, так и у золотоордынских татар XIV века.

Малоинформативна в отношении пороков и общерусская сводная Львовская летопись, хотя в остальном она более подробна, чем ранние локальные летописи. Заслуживает внимания тот факт, что при буквальном воспроизводении многих фрагментов более ранних летописей (в частности, Софийско-Новгородской традиции) составитель Львовской летописи часто опускает упоминание пороков. Очевидно, слово «порок» было уже не вполне понятно летописцу и он старался избегать его употребления без явной необходимости.

Еще более скудна упоминаниями пороков Лаврентьевская летопись, самая древняя из сохранившихся (1377 г.). В её основной части, доведенной до 1305 г., единственное упоминание относится к осаде Владимира Батыем в 1238 г. Отсутствуют упоминания пороков для осад монголо-татарами Чернигова и Киева; впрочем, это может объясняться суздальским происхождением летописи и, как следствие, меньшим вниманием к событиям в Южной Руси.

Особняком стоит Ипатьевская летопись, доведенная до 1292 г. – наиболее ценный источник по истории Южной Руси. Её самая старая рукопись, датируемая началом XV века, по древности стоит на втором месте после Лаврентьевской. В ней столько же упоминаний пороков, сколько в Софийской – 15, но география резко смещена на юг: нет ни одного упоминания, связанного с «немцами», зато в 6 эпизодах пороки применяют поляки и венгры.

Из 15 упоминаний пороков в Софийской летописи 6 связаны с «латынянами», 5 (если трактовать «черниговский эпизод» в пользу монголо-татар) с монголо-татарами, остальные 4 с русскими. 9 эпизодов относятся к северо-западному направлению, 5 к юго-восточному и 1 к Константинополю.

В 7 рассмотренных летописях «северо-русского» происхождения пороки упоминаются в 20 случаях, из них 7 связаны с «немцами», 6 с монголо-татарами, 6 с русскими, 1 с литовцами (под которыми могли пониматься и союзные им русские князья). 12 эпизодов относятся к северо-западному направлению, 7 к «ордынскому», 1 к Константинополю.

В стоящей особняком Ипатьевской летописи «южно-русского» происхождения из 15 упоминаний пороков и «пращей» только 2 относятся к Владимиро-Суздальскому княжеству, все остальные – к территории современной Украины и Польше. 6 раз пороки применяют «латыняне» (поляки и венгры), из них 4 раза во внутрипольских междоусобицах, имеющих мало отношения к древнерусской истории, еще 6 раз – монголо-татары и 3 раза – русские.

Если взять все 8 летописей вместе, в них насчитывается 31 самостоятельный эпизод, подразумевающий применение пороков (естественно, один и тот же эпизод может описываться в нескольких летописях). Из них 14 (1233–1291 гг.) относятся к Южной Руси и Польше, 16 эпизодов – к Северной Руси и пограничным прибалтийским крепостям и 1 эпизод (Константинополь) никак не связан с русской историей. «Латыняне» применяют пороки в 13 случаях, литовцы – в 1, монголо-татары – в 7 (1238–1261 гг.) и русские в 10 (1234–1398 гг.), если относить «черниговский» эпизод 1239 г. на их счёт.

Вот эти эпизоды с разбивкой по годам и сторонам, применявшим пороки:

1) 1204 (Константинополь) франко-итальянские крестоносцы – против византийцев

2) 1233 (Перемиль/Галич) венгры – против русских

3) 1234 (Чернигов) русские (галичане и киевляне) против русских (черниговцев)

4) 1238 (Владимир) монголо-татары – против русских

5) 1238 (Торжок) монголо-татары – против русских

6) 1238 (Козельск) монголо-татары – против русских

7) 1239 (Чернигов) русские (?) – против монголо-татар (возможно совмещение с эпизодом 1234 г.)

8) 1240 (Киев) монголо-татары – против русских

9) 1240 (Колодяжин) монголо-татары – против русских

10) 1245 (Люблин) русские – против поляков

11) 1249 (Ярослав) поляки и венгры – против русских