Текст книги "Последняя любовь Гагарина. Сделано в сСсср"
Автор книги: Дмитрий Бавильский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
– Спасибо, группа «Depeche Mode», – говорит ди-джей Жаров, и Олег тут же (единственный!) слышит его энергичный голос в трубке – алло, слушаю вас.
Вот счастье-то! Пульс резко взлетает, становится нечем дышать, хотя, казалось бы, ну чего вдруг?!
Но Гагарин понимает, что говорить трудно: волнение перехватывает дыхание, словно оно – ленточка финишной прямой, на которую бросается бегун-победитель. Волнение съедает звук голоса – открывает рыба рот, а не слышно, что поёт.
Жарову приходится переспрашивать.
Пока Жарову дозванивался, понял военную хитрость и главную диджейскую тайну – в передачу попадает тот, кто дозвонится сразу же после того как ставится очередная композиция, в тот же миг.
Потому что ведущий спрашивает тебя (слушатели еще тебя не слышат) – а какую песню вы хотели бы услышать? А потом, пока музыка играет, он её ищет, подготавливает к эфиру. И только потом, когда предыдущая музыкальная композиция заканчивается, он делает вид, что ты только что дозвонился до него и начинает разговор с белого листа, снова спрашивая, чего бы это я хотел слушать.
А ты ему подыгрываешь, мол, мы-то с тобой знаем, что мы сейчас будем слушать, а эти недоумки ещё нет, но давай объясним им их участь, что их сейчас ждёт.
18
Постепенно диалог входит в конструктивное русло. Гагарин заказывает нужную песенку Бьорк. Руки его трясутся от напряжения. Он взволнован, но не от того, что его мечта сейчас вот-вот и осуществится, просто ему непривычно существование в публичном пространстве.
Он понимает, что сейчас его слышат многие люди, затаившиеся возле своих радиоприёмников, невидимые и оттого вдвойне опасные. Хотя в чём опасность, он ни за что бы не смог объяснить.
– А кому бы вы хотели приветы передать? – обязательно спросит вежливый Жаров в конце их невеликого диалога.
– А всей первой реанимации, реанимационному отделению городской больницы номер такой-то, – ответит Олег не без гордости (все его больницу знают, уважают).
В голосе Жарова возникнет едва ощутимая пастила сочувствия, он же знает, как небогато врачи живут. И гордость в голосе Олега он тоже, как истинный профессионал, считывает, мол, увлечённый человек, несмотря ни на что, трудится на благо, людей спасает.
– Скажите, а вы и правда людей спасаете? – спросит он Гагарина. И Гагарин мужественно смутится, мол, «негоже лилиям прясть», а крутым пацанам себя нахваливать.
– Ну да, каждый день, можно сказать, – только и выдавливает он под не слышимые миру аплодисменты.
19
– Понятно, – говорит Жаров проникновенным тоном, – мы все знаем, что врачи не очень богато живут. Вы бы не хотели сменить свою профессию на более денежную?
– Нет, – ещё более теряется Гагарин, – я же должен людей спасать.
– Почему должен? – ловит собеседника Жаров: конец часа, нужно потянуть паузу, чтобы уже больше не отвечать на звонки, большинство из которых оказываются тупыми и неинтересными. А тут, как ни крути, живой человек. Хотя и врач.
– Потому что привык, потому что это – адреналин, – Олег замолкает, и когда Жаров шумно выдыхает воздух в намерении перебить собеседника, Гагарин добавляет, неожиданно и решительно: – Потому что я ничего другого делать не хочу и не буду.
На лбу выступает пот. Не такое уж это и простое дело – выступать в прямом эфире: перед тобой открывается бездна, полная звёзд и голодного до человеков пространства, которая вытягивает тепло и силы, кто бы мог подумать?! А Жаров решает закончить передачу на проникновенной лирической ноте.
– Вы знаете, Олег, мы посовещались, и я решил, что по итогам нашей сегодняшней передачи романтический ужин в самом дорогом и модном ресторане нашего города выигрываете вы. Хотя бы потому, что спокойно и твёрдо, несмотря ни на что, спасаете людей. Каждый день спасаете людей.
– А Бьорк-то будет? – Гагарин боится подвоха, он же не из-за ресторана звонил, какой такой ресторан?! Что за неожиданность?!
– Будет вам Бьорк, будет, – снисходительно, как ребёнку, ответствует Жаров. – И не только она, но и романтический ужин на двоих, который предоставил спонсор этой передачи – трансатлантическая корпорация «Эволюция развлечений», надеюсь, вам будет с кем пойти, Олег?
– Ну, конечно.
– Это хорошо, значит, не кладите трубку, наши редакторы объяснят вам, как связаться с нами и получить бесплатный пригласительный билет, остальное, как говорится, – дело техники. Для всех остальных – странная исландская девушка Бьорк (Жаров подпускает скандинавского акцента) и её песенка про горящие сердца и дорогу в один конец…
Глава третья
Дело техники
…Раненный Олигарх плывёт в сторону остановившегося времени. Изнутри море-океан похож на песчаную пустыню, где-то в отдалении грезятся очертания полустёртых гор. Удивлённый, он то слева, то справа замечает людей, похожих на него. Те же лица, та же седина. Все они заняты своими делами, но как же все они на него похожи! Среди себе подобных он замечает жену, которая ходит между копий мужа в поисках оригинала. Как Варенька в сказке про чудище морское… Жена-жена, какая встреча…
Мир, где Олигарх находится, окрашен в блёклые полутона, только ярко-алая косынка жены, небрежно накинутая на плечи, нарушает монотонность гаммы…
Тишина, и только гудение приборов, по которым в его полуживой организм поступают питательные вещества, и лекарства шумят… или это ветер шумит?
20
«I’m a tree that grows hearts… One for each that you take… You’re the intruder hand… I’m the branch that you break…».
«Я дерево, плодоносящее сердцами… одно, на все забранные тобой… ты рука вора… я ветка, ударяющая по руке…».
Гагарин механически повторяет за певицей бессмысленный набор слов. Гагарин чувствует – краска удовольствия заливает его небритое худое лицо.
21
Постепенно он успокаивается, приводит себя в порядок. Дыхание, давление. Всё по науке. Замечает телефонную трубку в руке. Сжимает с силой, словно гантели.
Ему весело из-за того, что он сейчас сотворил. Он что-то предчувствует. У Гагарина поразительно развита интуиция. Подчас звериная. Озверевшая. Не столько думает, сколько чувствует, профессия научила быстро принимать решения. Ну и просто жизнь кое-чему научила, так как часто приходится врать. Пациентам, их родственникам, себе. Себе особенно.
Именно поэтому Гагарин любит фантазировать. Про дальние страны. Про паруса на яхте. Про виллу на необитаемом острове. Про девушку мечты (гм, а какая она?).
Но пока у него даже загранпаспорта нет. Зато с каждого аванса он покупает глянцевые журналы про путешествия, с раскладывающимися вкладышами-картами, где описания маршрутов, местные достопримечательности…
Долго рассматривает картинки. За завтраком или сидя на унитазе. Потом нередко видит их во сне. А сейчас стоит посреди комнаты с трубкой в руках и глупо улыбается. Сегодня он впечатлениями обеспечен, можно засыпать усталым (между прочим, человек с дежурства пришёл), но довольным.
22
На сегодня ему впечатлений хватит, а завтра – в ресторан… Между прочим.
Мысль о ресторане надвигается подобно грозовой туче. Сначала Гагарин спохватывается: как же ему лучше одеться.
Ведь самый дорогой ресторан города, не опозориться бы (сердце снова начинает учащённо биться), встретив гипотетических знакомых. Или не встретив. Официант тоже человек.
Ох, столько нечаянных тревог и забот, что, может, ну его, ресторан-то этот… С другой стороны, жаба душит – когда ещё…
В конце концов, или он не заслужил? Вкалывает, как папа Карло, от зарплаты до зарплаты, и т.д. и т.п. Имеет право – у тихой речки отдохнуть. Уже седой давно, а всё как мальчик…
И тут Олег Евгеньевич Гагарин понимает, что главной проблемой, связанной с культпоходом в ресторан, будут не манеры и не его костюм, а спутница, с которой он должен там появиться.
Вечер романтический, то есть на двоих, свечи, речи, все дела, а с кем же ему тогда там нарисоваться? Живёт он в последнее время как-то замкнуто, давно никого не заводил, а те, кто завелись раньше, уж и повывелись.
Ну не жену же бывшую звать, не коллегу же по работе (знаем мы её, потом проходу не даст), тогда кого?..
Может, проблема не в спутнице, а в нем самом?
У Олега Гагарина респектабельная седина, равномерно рассредоточенная по шевелюре, словно специально старался, подкрашивал волос к волосу, один белый – два чёрных, в равной пропорции, стремясь к идеально пегой масти. И добился. Как будто таким всегда и был, даже сложно представить брюнетом. Причем никаких особенных потрясений Олег не испытывал. Стал седеть лет в 25, сам не заметил как. Да вдруг и испугался. Теперь привык, смирился, сделал вид, что седина ему идёт.
Между прочим, действительно идёт, придавая некую дополнительную социальную устойчивость, которой Гагарин на самом деле не избалован. Словно бы он всезнающий вдовец при миллионах.
Если бы! Он как был всегда, так и остался парнем с городской окраины, даже и на четвёртом десятке ощущая себя подростком-переростком, с целым ворохом проблем запоз-далого развития. Этот ворох и посеребрил чёлку.
Только в драмах и трагедиях седина разбивает голову как паралич, в жизни всё иначе. Для того чтобы поседеть, не нужно никаких предельных и пограничных состояний. Необходимо выбиваться из колеи, из привычного накатанного образа жизни.
Например, не высыпаться после трудного дежурства. Или напиваться с Лиховидом до беспамятства, глядишь, всякий раз – новая пара седых волос появилась.
23
Гагарин записал звучащую специально для него мелодию. И сразу же по окончании перематывает только что записанную песенку Бьорк на начало и начинает слушать.
Но она, только что пойманная и посаженная в золотую клетку, что удивительно, более не трогает – не блестит, не переливается перышками в несвободе; она уже какая-то ненастоящая. Хотя, возможно, всё намного проще – высоких частот не хватает, срезались при записи.
Гагарин вздыхает. И снова задумывается.
Ну так с кем же завтра пойти?..
Чешет затылок.
Отражение в зеркале отказывается подсказывать, блин. Берёт записную книжку, распухшую за многие годы холостяцкой вольницы, задумчиво листает.
Можно позвонить Танечке, если, конечно, она не занята со студентами, сейчас вроде лето, каникулы, но у них же вечные какие-то мероприятия, практики, сессии, абитуриенты.
24
С Таней сложно…
Они были вместе какое-то время. Старая и запутанная история. Девушка его друга, который нашёл другую, вот тогда и подвернулся Гагарин. Они съездили в Гагры, дело шло к свадьбе. Однако друг быстро исчерпал новую связь и вернулся к старым привязанностям. Попытался вернуться, вот Танечка и не удержалась… И понесла крест неверности дальше.
Гагарин давно не видел Танечку. Гагарин давно не общается со своим бывшим другом.
Разве друзья бывают бывшими?..
Как там у них? Они до сих пор вместе? Снова разбежались? Нужно ли ворошить старое?
Можно и позвонить ей, только если иные варианты окажутся ошибочными, пустыми… Вот такая нехорошая, запасливая мысль. Это что – зрелость? Жизненный опыт?..
Глава четвертая
Испорченный телефон
25
Или Марина… Начать лучше с Марины. Коллега, врач, умная и добрая. Блондинка. Но их связь, не успев развиться, увяла. У Гагарина всегда так. Решимости не хватает, что ли?
Есть отношения, требующие второго дыхания. Вроде бы и хочется, и колется, а особого повода для встреч не возникает. Из года в год встречаешь на чьём-нибудь дне рождения приятную девушку – с тем чтобы забыть про неё до следующего праздника, скажем, до Нового года, а там дела, хлопоты, уж если загранпаспорт до сих пор не оформлен, о чём вообще говорить?!
Ну, тормоз, тормоз… поставил на ручник и спит на печи. Спящий красавец средних лет, седина в бороду, а беса как не было, так и нет, задержался, видимо, его персональный бес где-то по дороге, застрял в снегах заполярного круга, где Гагарин замерзал однажды, да не замёрз окончательно.
Марина, м-да. Где там её телефон? На какую букву? Он не помнит её фамилии. А он знал её фамилию? Значит, на «м». Долгие гудки, никто не подходит. Оно и к лучшему. О Марине он думает без особого воодушевления. Галочку поставил и можно двигаться дальше.
26
Тут он всерьез вспоминает про Иру. Ирина. Жена. Бывшая жена. «Моя любовь на первом курсе». Любовь? В общаге скучно и неуютно, хотелось тепла. Хотелось тылов. Выбрал «верняк», чтобы точно уже не отказала.
Народ удивлялся выбору. Даже сама невеста тоже до конца не понимала… Впрочем, Гагарин никогда не ходил в особенно выгодных женихах. Да и самооценкой Олег не блистал, как и не блещет, чётко знает своё место. Вот дерево по себе и срубил.
Жили вместе четыре года. Сначала преодолевали бытовую недостаточность. У Ирины была квартира и мама в придачу к квартире. Потом стало и вовсе неинтересно. Она хотела детей, но он не любил. Она тянулась к нему, Олег обжигал равнодушием. На вопрос «почему» рассеяно отвечал: «Вероятно, у всех так. Сильные чувства – чудо, а чудеса – это то, что происходит не с нами».
Расстались без сожаления. Гагарину предложили работу в другом городе. Поставил перед фактом. За окном сгущались ранние сумерки. В открытую форточку сквозил ветер. Жена сидела, сложив руки на коленях, опустив голову. Смотрела в сторону. В стену. Выслушала, пожала плечами. Отпустила. На прощание даже не поцеловались.
Потом он вернулся с Севера, но они даже не повидались. Потом поздравляли друг друга открытками на новый год и с днями рождения. Когда у неё умерла мама, она звонила Олегу, как родному, плакала.
Олег был на дежурстве, вёл больного с сахарным диабетом. На минуту вынырнул из рабочего расписания, сказал пару дежурных фраз, а потом ждал, когда выговорится и попрощается. Это его привычная манера – ждать, когда человек сам догадается, что он не нужен.
А теперь хороший повод позвонить, отработать жанр встречи через многие-многие годы. Тем более что уже прошло… сколько же времени прошло с тех пор? Да и были ли они на самом деле, все эти долгие годы?
27
Олег звонит Ирине. Он помнит номер телефона… У неё ничего не изменилось. Ирина мгновенно узнаёт, как если бы сидела у аппарата и ждала его звонка.
– Как дела?
– Хорошо, – и с нажимом: – Неплохо. Жаловаться не на что.
– Вот и славно.
– Вот и поговорили, – Ирина нервно (или показалось?) хихикнула.
И ведь не спросит, зачем звонит, знает, что сам скажет. Если захочет. Знает, что должно быть произнесено некоторое количество ритуальных фраз, прежде чем перейдёт к сути, – оказывается, она его помнит: как он устроен, как он ведёт дела. Жена всё-таки.
– Ну почему? Неужели нам не о чем говорить?
– А о чем бы ты хотел говорить? И зачем?
– Ну, не знаю… Столько всего было.
– Вот именно было, было и прошло. И быльём поросло… Неужели жалеешь?
– Не знаю. Хотел бы разобраться с твоей помощью.
– С каких это пор тебе понадобилась моя помощь? Ты же сам с усам…
– Я давно не ношу усов.
– Правда? – в голосе недоверие.
– Правда. Это – правда.
– А всё остальное?
– И что ты хочешь от меня услышать, Ир?
– Ничего. Мы так давно не виделись… И я уже научилась обходиться без тебя.
– Ну, хорошо ведь!
– Хорошо… – усмешка усталой женщины. – Знал бы ты, чего мне это стоило.
– Но теперь всё прошло.
– Дурак ты, Гагарин. Я так и не поняла, почему ты ушёл. Тогда. Тебе было наплевать на меня, да?
– Ну что ты.
– Ты никогда меня не любил?
– Ир, зачем сейчас снова ворошить всё это прошлое, расчесывать все эти раны?
– А если для меня это не прошлое… Хотя ты прав. Зачем…
И они продолжают всё в том же духе…
28
Короче, Ира отпадает. Он не в состоянии провести два вечера подряд за разбором полётов. Кроме того, у неё налаженная жизнь, она живёт «с одним неплохим человеком». И хотя любви нет, есть спокойствие. И завтра у них своя программа. Культпоход на стадион. «Один человек» – фанат футбола. Важный матч. В конце концов, когда-нибудь, «Локомотив» должен победить «Динамо»! Или наоборот?..
Но они с Димой обязательно встретятся… Потом как-нибудь, да?..
Чужое кино.
Замусоленные, задумчивые странички записной книжки. Случайно Гагарин натыкается на ещё одну запись. Оля. О’кей, Оля, привет, как дела? Пока не родила, перехаживаю. Ты ждёшь ребёнка? Мы все его ждём. Я так рад за тебя, так рад. Да уж, а как я рада – столько попыток, столько бесплодных ожиданий. Всё-таки получилось. Значит, заслужила. А я просто так звоню, хотел тебя завтра в ресторан позвать. Между прочим, крутой ресторан для состоятельных випов. Какой ресторан, у меня такой токсикоз, я на еду даже смотреть не могу. Ем только ночью. Встаю в шесть утра, чтобы вытащить из борща мозговую кость. Смешно? Смешно, ага. Но всё равно приятно, что помнишь. Что вспомнил.
Оля, да. Небольшой роман в курортном городке. Чёрное море. Галечный пляж. Камни впивались в спину, когда она садилась верхом. Вот и лето прошло, словно и не бывало.
Оля научила его курить траву – на юге с этим проблем не было. Их роман так и прошёл, словно бы со смазанным видоискателем. Нечёткость изображения. Взъерошенная, похожая на воробья. Умная, въедливая. Угловатая…
29
На всякий случай позвонил Танечке. Занято. Занята. Никому я не нужен… Только положил трубку на рычажки, звонок. Вздрогнул от неожиданности.
Звонит приятель Мишка. Мишка Самохин, рослый красавчик из второй реанимации. У него ещё брат-близнец есть, Сашка. Сашка Королёв. В мединституте над нами всегда прикалывались – близнецы, а с разными отчествами и фамилиями. Чудо природы. Мать одна, а отцы разные. Михаил Александрович Самохин. Александр Юрьевич Королев. Братья-близнецы. Гы-гы-гы.
У Гагарина мелькает мысль: на ловца и зверь. Может, не заморачиваться с бабами? Сочный, низкий голос Самохина звучит издалека, словно из-под земли. Ага, снова в разъездах. Откуда на этот раз? Душанбе, а где это? Столица независимого Таджикистана, где солнце и дыни…
– Ну и как там трава?
– Какая трава?
Мишка не курит. Мишка сугубо положительный. У него одна, но пламенная страсть. Он любит одну музыкантшу, о, это та ещё история. Искусство для искусства.
– Всё то же и те же, да? Постигаем специфику барочного исполнения? Въезжаем в как его… в аутизм?
– Ты хотел сказать – аутентизм? Нет, – Самохин воодушевился, – теперь мы перешли к особенностям раннего романтизма, сменили клавесин снова на скрипку.
– Но ты признался?
– В чём? – сделал вид, что не понял, взял междугороднюю паузу.
Хотя ответ очевиден – нет. Но Миша сделал вид, что связь прервалась… Или она в самом деле прервалась.
30
А случилось с ним вот что. Однажды, совершенно случайно, коллега билеты подкинула, сама пойти не смогла, и Миша, Михаил Александрович Самохин, попал на концерт камерной музыки.
В сонном облупленном зале филармонии выступали «Виртуозы барокко», коллектив, широко известный тягой к аутентичному (как в старину, на старинных же инструментах) исполнению музыки. Самохин слушал их первый раз, после работы, очень есть хотелось, в антракте перехватил в буфете сладкую булочку с чаем, расслабился. Сначала, в первом отделении концерта, он очень напрягался, хотел моменту соответствовать – всё-таки культурное мероприятие, духовность, все дела, прислушивался к внутреннему голосу и к тому, как душа себя чувствует, откликается ли на музыку.
А затем, после булочки и чая, восприятие наладилось, покатило как по маслу. Барочные опусы, изысканные и кудреватые, закрутились вокруг ушей, проникли в сердцевину организма и остались там горсточкой пепла, томительным послевкусием.
Миша Самохин сидел в пятом ряду, внимательно слушал Генделя и Перселла, от нечего делать рассматривая музыкантов. Благо их в «Виртуозах барокко» не так много, все на виду.
Девчушку со скрипкой из второго ряда он отметил сразу – то, как яростно она сражалась со сложными пассажами, неистово выпиливая незримые узоры и потрясая при этом густой, чёрной как смоль чёлкой. Полузакрытые азиатские глаза, блуждающая улыбка. Девчушка отдавалась искусству целиком – от макушки и до кончиков концертных туфель, которые (Миша ясно чувствовал это) находились под постоянным напряжением.
Самохин даже залюбовался упорством и напором, с которым скрипачка участвовала в сражении с музыкой.
Потом Миша отвлёкся, перевёл взгляд на других музыкантов, которые стояли ближе к зрительному залу, их вклад в музыку был значительнее и заметнее, но вели они себя нейтрально, словно занимались привычным, поднадоевшим уже делом.
И тогда он снова вернулся к черноволосой скрипачке, стал разглядывать её с удвоенной силой, словно помогая ей справиться с самыми трудными местами.
И вот он уже слился с ней, с её движениями, будто бы они следуют параллельными курсами, копируя, подобно гимнастам, одни и те же движения и мысли: это Перселл их соединил-связал – торжественным, одним на двоих, звучанием.
Миша еще не осознавал, что влюбился в раскосую скрипачку, едва ли не с первого взгляда почувствовал в ней родственную душу и тело, открытое для любви, для чувств, изысканных и изящных, как звучащая в зале музыка.
В одно касание.
Он ещё не отдавал отчёта в том, что случайный культпоход перевернёт всю его жизнь. Сейчас он парит вместе с лиловым облаком барочных обертонов и придёт в себя только тогда, когда дирижёр даст последнюю отмашку, музыка прекратится и наступит пауза, тягучая и мучительная.
Аплодисменты возвращают Самохина на землю, он начинает видеть всё иными глазами, оптика изменилась, вот она, волшебная сила искусства!
Когда сознание прояснилось, Миша подумал, что совершенно напрасно пришёл без цветов, его тянуло сорваться с места и побежать к сцене, подойти к скрипачке и просто, без слов, обнять её. Дабы она поняла, что он чувствует, чтобы она ответила ему тем же.
Но цветов не было, некая центробежная сила выталкивала Самохина из кресла, он вскочил и принялся хлопать стоя. Другие люди тоже вставали, тоже аплодировали, но не так страстно, казалось, Миша производит шуму больше, чем все остальные зрители. Так билось его сердце, полное новой любви. Во все глаза он рассматривал предмет обожания, превратившийся после исполнения музыки в обыкновенную, немного смущённую коротконогую девушку.
Вот взгляды их встретились. Самохин почувствовал короткое замыкание, по невидимой вольтовой дуге произошёл энергетический обмен такой силы, что через мгновение Миша был полностью опустошен.
Нет, он не подбежал к сцене, чудачества чужды зрелым и серьёзным мужчинам. Медленно, важно, в спокойствии чинном, Михаил прошествовал в гардероб, пытаясь справиться с нахлынувшими на него чувствами, разобраться в том, что происходит. И не смог. Может, первый раз в жизни.
Потом он долго стоял возле служебного входа, независимый и красивый, дожидался скрипачки. Улица выглядела, как чёрно-белая фотография. Февраль подсвечивал её таинственным полумраком, нечёткими переходами света во мглу и обратно, чистый «Доктор Живаго». И деревья торчали трещинами в немом пространстве.
А когда она вышла, в шумной ватаге других оркестрантов, заробел и не смог подойти. Даже взгляда не поднял, следил боковым зрением, как они (она! Она!) уходят к троллейбусной остановке.
Пошёл следом, но отчего-то побоялся быть обнаруженным, замедлил шаг, закурил горчащий «Честерфилд», задумался, нагнулся завязать шнурок.
Падал редкий, невесомый снег, на асфальте разрасталась монотонная февральская слякоть. Самохин никогда не носил шапки, тут ему стало холодно, и он поднял воротник пальто. Решил прогуляться. Долго шёл домой, с каждым шагом чувствуя возрастающую неуверенность, схожую с головокружением и даже тошнотой.
В квартире никак не мог найти места, слонялся из угла в угол, много курил, ворочался в кровати до самого утра. Вспоминал музыку, точнее, ту девушку, которая её исполняла.
Кто она? Какой у неё голос? Как пахнут её подмышки? Какую фразу она сказала бы, если бы он подошёл и попробовал познакомиться? Какую первую фразу она скажет (то, что скажет, он уже не сомневался)?
Утром, вместо того чтобы поехать на работу (позвонил, сказал, что задержится), поехал к филармонии, при дневном свете выглядевшей буднично.
Внимательно изучил расписание концертов. Следующие выступления муниципальных «Виртуозов барокко» намечены на начало марта, сразу два концерта, с перерывом в несколько дней. Моцарт. Вивальди. Понятно.
Самохин едва дотерпел до этих дней, готовился к ним, как к экзамену, даже новый костюм купил. Чёрный с вертикальными полосками, что добавляло к его и без того внушительному росту пару дополнительных умозрительных сантиметров.
На этот раз он оказался во всеоружии. Цветы. Много цветов, роскошный букет из тёмно-бордовых, насыщенных, как и его чувства, строгих бутонов.
После «Времён года» он рванёт к сцене так, словно испугается, что кто-то опередит его, побежит, сломя голову, не думая о впечатлении, которое произведёт на остальных.
Он побежит к скрипачке и, не замечая недоуменных взглядов, вручит ей самый большой букет в её жизни. Она испуганно поднимет на него глаза, и он испугается силы, которая исходит от этих глаз.
Он ничего не скажет, только почувствует, что руки трясутся и коленки предательски поджимаются. Как у школьника, пришедшего к зубному врачу первый раз в жизни.
Потом он снова будет стоять у служебного входа, словно бы невидимый, гордый, как лорд Байрон, и смятенный, как коротышка из Солнечного города.
И она снова пройдёт мимо, не заметив его исключительной осанки. Там, где арка и облупившаяся штукатурка и рыхлый снег, в котором следы прошедших выглядят особенно выразительно.
И снова будет падать снег, точно его забыли выключить с прошлого раза, словно бы всё вокруг – оперная декорация и сейчас Мише Самохину нужно вступать со своей партией.
Но он не вступит и на следующем концерте, просто снова преподнесёт ей точно такой же большой букет и скромно отступит в сторону. Потому что у него нет слов. Потому что ему нечего сказать этой скрипачке. Потому что он боится, что она откроет рот и…
Миша не знал, что тогда может случиться. Но очень боялся ответного шага. Оттого и не торопил события. Ему казалось достаточным молчаливого поклонения. Он укрощал страсть, буквально кипевшую в нём, как сектант, бичующий себя до потери сознания, укрощает бунтующую плоть.
Под всепонимающими перемигиваниями коллег, она не поднимет глаз, нехотя примет цветы, словно они незаслуженные, словно бы слушатель ошибся.
Потом снова будет арка и не будет снега, в мокром весеннем воздухе разливается предчувствие тепла, надежд, счастливого разрешения ожидания, которое выросло до таких невероятных размеров, что ему, кажется, уже некуда деться.
Самохин подсел на это ожидание, как на наркотик, холит и культивирует его, ощущая себя внутри кинофильма со счастливым концом. Драматургия неумолимо рулит к финалу, главное, не торопиться, не сбиться с правильного ритма.
Он не помнит, обернулась на него девушка (до сих пор он не знает, как её зовут) в тот раз или же она углядела его после концерта, в котором исполняли музыку кавалера Глюка. Очевидно одно: между ними установился молчаливый контакт, отныне она учитывает его присутствие, каждый раз ищет глазами в зрительном зале, скользит по головам, словно бы невзначай спотыкается о его горящие глаза.
Самохин не знает, даже не догадывается, что давно стал поводом для дежурных шуток оркестрантов, которые тоже ведь привыкли к нему как к родному. Потому что с тех пор Миша не пропускает ни одного их концерта.
Он узнал, что они выступают не только в филармонии, но, например, ездят с концертами по городам области, выезжают в соседние мегаполисы.
Начиная с конца марта Самохин следовал за ними, появляясь везде, где бы они ни выступали. У него возникли сложности на службе, часто приходилось брать отгулы и отпуск за свой счёт, постоянно переделывать рабочий график, однако он не замечал трудностей, целиком ушёл в концертную деятельность «Виртуозов барокко», которые очень скоро заменили ему несуществующую семью.
Дома у него появилась папочка, в которую он складывал рецензии на все выступления оркестра, интервью с художественным руководителем, хваставшим предстоящими зарубежными гастролями. Пока по Восточной Европе. Пришлось взять туристическую путёвку, снова отпроситься у начальства.
Оркестранты ахнули, когда увидели его гриву на фестивале в Варне, и уже не удивились, когда он появился на их выступлении в Будапеште.
Именно там, в Венгрии, он впервые увидел возлюбленную не во втором ряду со скрипкой, а на самой что ни на есть авансцене и за инструментом, похожим на маленькое пианино. Клавесин, решил для себя Самохин и ошибся, потому что это был вирджинал – редкая разновидность клавесина с особенно сухим, трескучим (поленья в камине) звуком, родившаяся некогда в Англии. Главной специальностью его предмета оказалась не скрипка, а именно вирджинал, которых в России не существовало и существовать не могло. Только здесь, в Европе, таланты Тани (так про себя называл её Самохин) открылись во всей чарующей полноте.
А потом он встретил её на улице, возле моста, одинокую и задумчивую. И снова не смог подойти и заговорить. А она шла, почти не касаясь земли, словно летела, думая о чём-то высоком, возможно, прокручивая в голове любимую мелодию. Шла и курила.
И он шёл за ней следом, на значительном расстоянии, и чувствовал себя совершенно счастливым. Когда он пытался рассказать эту историю знакомым или брату-близнецу Саше, все начинали отмахиваться, говорить про дурь, про блажь, про болезненную игру воображения.
Кто-то предложил немую девицу трахнуть и с лёту получил в ухо. Самохина вполне устраивало это тихое, незаметное для других счастье непричастности.
Олег Гагарин, бывший в курсе перипетий заочного романа, вздыхал и недоумённо разводил руками (мол, мне бы, меломаны, ваши заботы), но хотя бы не шутковал, а понимать пытался.
И Михаил Александрович Самохин был ему за это всецело благодарен.
31
Брат Михаила Александровича Самохина – Александр Юрьевич Королёв, красивый детина с густой шевелюрой, ямочкой на подбородке и большими, всегда удивлёнными глазами, вляпался в историю ещё более затейливую, чем у его единоутробного брата. Сашка Королёв влюбился во фрейлину русской царицы Елизаветы Петровны. Точнее, в девушку, которая играла роль особы, приближенной к русской великой царице.
Впервые Королёв увидел её на фотографиях, которые врач Денисенко принёс в реанимационное отделение, чтобы похвастаться прекрасно проведённым в Питере отпус-ком.
Туристические галочки расставлены безупречно: Летний сад, Эрмитаж, Мариинка. Далее следовали пригороды – Царское Село, Павловск, Петродворец.
На фоне всех исторических красот Денисенко нежно обнимал главную любовь своей жизни – хмурую очкастую змеюку Женю. Что он в ней нашёл? Непонятно.
Женя надменно хмурила лоб и старалась смотреть в сторону. Мол, мы не вместе, мол, в кадре она случайно… А Денисенко, похожий на Шварценеггера, на всех кадрах обнимал своё священное чудовище, словно бы хотел привязать к себе навсегда. Ну-ну.
