Текст книги "Последняя любовь Гагарина. Сделано в сСсср"
Автор книги: Дмитрий Бавильский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
Бывшую жену? Бывших женщин? Доказывать им что-то? Не очень-то и хотелось. Кажется, они должны быть наслышаны о его нынешнем статусе. Хотя если попросятся, если хорошо попросятся, почему бы не взять за компанию? Места всем хватит. Небо, море, облака…
6
Да, обещал этому парню из вытрезвителя… Садовнику Гоше. Суд над Женей к тому времени закончится, в счастливом исходе дела Олег не сомневается – соответствующая запись внесена в реестр. Можно и Женю взять, чтобы знал, кого в молитвах поминать… Чтобы помнил. Пусть отдохнет после СИЗО, парниша…
Само собой, Аки. Само собой, секретарша, досконально знающая его привычки. Впрочем, комплектацией штата слуг занимается рыжий Шабуров, знаток людей и специалист по системам наблюдений. Олег рассматривает план острова. До времени «икс» осталось чуть больше месяца. Самолёт уже зафрахтован.
Вот большой дом. Гм, дворец. Это для самых близких. Домик для гостей, куда заселяется оркестр. Озеро. Гора, возвышающаяся ровно посредине, резко обрывающаяся со стороны моря: отсюда открывается феерический вид на закат.
Гагарин пока не видел, но Аки летал, сфотографировал, отчитался. Потом отчитался и рыжий Шабуров. Все комнаты Дворца оснащены видеокамерами. Олег не отказывает себе в удовольствии слушать то, что о нем говорят другие люди. Всю жизнь, оказывается, мечтал. Мечты осуществляются. В детстве завидовал человеку-невидимке: вот бы так. А оказывается, можно.
7
Жизнь сделала круг. Снова, под тусклой лампой в коридоре холостяцкой квартирки, откуда есть пошла новейшая история гагаринская, Олег перебирает адреса и телефоны в замусоленной записной книжке. Снова ищет, кого облагодетельствовать собственным вниманием.
В новорусском отеле просторно и стерильно. От него, несмотря на роскошь и комфортабельность, быстро устаёшь. Большие окна и огромные комнаты, ковры на мраморном полу, скрадывающие шаги, деревья в кадках…
Начинаешь ловить себя на ощущениях, что ты на сцене и тебя видно со всех сторон света. Не уверен, есть ли в президентских апартаментах сквозняки (вроде бы всё законопачено, шум улицы не проникает), только постоянно кажется, что воздушные потоки освежают лицо, запутываются в штанинах, ластятся к груди, пытаясь пробраться за рубашку.
Назначил встречу Дане в городе (о безбородовском визите ни слова, точно и не было, живём, как жили раньше), в дорогом ресторане – веранда на крыше, вид на широкую площадь, залитую-облитую огнями да рекламами, словно ореховый пудинг облепиховым вареньем.
Гагарин едет в автомобиле на встречу, за стеклами роскошного «майбаха» проплывают улицы, отмытые до невротического блеска. Несмотря на то, что январь в самом разгаре, снега почти нет, царят повышенная влажность и переменчивая облачность, немногочисленные люди без лиц (их черты съедают сумерки) жмутся к стенам.
Олегу вполне комфортно, тепло, плюс лёгкая стереофоническая музычка и запах богатства, распространяющийся из пластиковых пор, но почему же нет тебе, ездок, настоящего покоя?..
Всё складывается как по маслу, так, как «доктор прописал», желания осуществляются, чего же более? Но мнится неуловимая зубная боль, насквозь пронзающая всё мироздание.
Зубы не болят, но мир ломит и ломает внутреннее напряжение, предчувствие неизбывной муки, песка, скрипящего на передних резцах.
8
Устал-устал, нужен покой. Февраль ожидается длинным, невыносимым. Дана щебечет птичкой, крутится возле зеркала. Интересно, как она умудряется всё время пребывать в хорошем настроении?
У каждого человека есть тайна, множество тайн, вопрос только в том, хочется их разгадывать или нет. Для этого люди и живут вместе – чтобы в один прекрасный момент почувствовать, что понимаешь того, кто рядом…
За ужином (модный ресторан, редкое место, где музыка позволяет разговаривать) обсуждаются детали предстоящей поездки на Цереру. В Беловодье.
Дана отвечает за «культурную программу». Она тоже хочет взять друзей. «Нужных людей». Модных персонажей. Она расспрашивает Олега, которому всё равно (места хватит), сколько людей можно взять на остров.
Гагарин слушает рассеяно, словно параллельно думает думу, важную и густую. Но ничего подобного – в голове пусто и сквозняк, как в президентских апартаментах, и не радует вид из окна на правительственную трассу, по которой постоянно мчат отчуждённые автомобили.
Олег видит внутренним зрением этот стремительный пейзаж, именно он и заменяет мысли. Дана списывает рассеянность на волнение, они быстро расстаются.
Она едет к себе, он возвращается в маленькую квартирку (отель утомляет), окна которой упираются в многоэтажку. Где слышно разговоры соседей за стеной, а хлам, выброшенный в мусоропровод, летит с шумом падающего аэростата.
Странно, но лишь здесь, в пыльном покое, Гагарин чувствует освобождение от вериг, весь вечер сковывавших руки в районе локтей.
9
Уже ожидая счёт, он вдруг спросил Дану про вечер знакомства – помнит ли? Дана улыбнулась.
– Знаешь, я очень часто вспоминают тот день, как он сложился и к чему привёл…
– Никогда не замечала за тобой подобной сентиментальности.
– При чём тут сентиментальность?
Дана пожимает плечами.
– Ну, как же, начало большой любви. Шутка ли…
– Значит, всё-таки любовь?
– А у тебя есть какие-то сомнения?
– Иногда мне начинает казаться, что я ничего не знаю. Про себя. Про нас. Просто плыву по течению.
– Ой, да мы все плывём. Кто-то быстрее, кто-то медленнее, но плывём, конечно, плывём.
– И ты плывёшь, Дана?
– А то… Конечно. И я плыву, и ты плывёшь, и он… – Дана показала на живописного мужика за соседним столиком, – тоже куда-то себе плывёт.
– Куда ж нам плыть?
– На остров Цереру, Гагарин, а какие могут быть варианты?
10
– Значит, всё предопределено? И Беловодье неотвратимо?
– Если есть деньги, то можно попробовать. Откуда я знаю про предопределённость? Т-ты спрашиваешь о таких серьёзных моментах. А я девушка легкомысленная, – помолчав, Дана добавила: – Легкомысленная и конкретная.
– Это ты-то легкомысленная?
Дана кивнула.
– Ты железная кнопка. Твоей воли на десятерых хватит. Слушай… А если бы ты тогда прошла мимо меня?
– И что?
– Ну прошла бы мимо, всего-то. Представляешь?
– Нет, Олег, не представляю. Я не могу себе этого представить.
– Подумай… прикинь…
– Не могу. С тех пор, как мы встретились, я не представляю никого другого рядом. Только ты. Знаешь эту песенку – only you…
Дана пропела несколько иностранных слов.
– А вот то, каким ты тогда меня увидела…
Дана кивает: да, увидела, да. И что?
– Ну, каким ты меня увидела?
– Каким?
– Ну, да, что ты тогда подумала, в первые минуты.
– Я не помню. Во-первых, я же была пьяна. Во-вторых… – Дана задумалась, и Олег понял, что «во-вторых» не будет.
– И всё-таки.
– На чём ты настаиваешь? Каких слов от меня ждёшь?
– Просто интересно.
– Ты ждёшь от меня какого-то конкретного слова? Конкретного определения?
– Я ничего от тебя не жду. Просто спросил. Просто вспомнилось.
11
– Гагарин, ну я же тебя знаю. Как облупленного. Ты что задумал?
– Я ничего не задумал. Не заставляй меня оправдываться.
– Ну, вот опять. С больной головы на здоровую. Я ничего тебя не заставляю делать. Ты свободный человек из свободной страны.
– Спасибо, что напомнила. Сам знаю.
– Ну, тем более. К тому же богатей богатеич, как тебя заставить подписаться на что-то?
Пауза. Олег делает вид, что размышляет, хотя ответ у него давно заготовлен.
– Прикинуться, что любишь.
– Ты на что намекаешь? На то, что я прикинулась? А зачем я прикинулась?
– Я не намекаю, ты спросила, я ответил. Вообще. В абстрактном смысле.
– Разве у абстрактности есть смысл?
– Не знаю, Дана, не путай меня.
– Я тебя и не путаю. Ты сам себя путаешь. Что-то там себе думаешь, не пойми что, – изменившимся тоном встревоженной матери. – Олег, что тебя тревожит?
– Ни-че-го.
– И то хорошо. А то я уже хотела посоветовать обратиться к психоаналитику.
– Сама к нему обращайся, – после паузы: – Понимаешь, я теперь всё время думаю, что бы с нами было, если б в тот вечер ты взяла и прошла мимо.
– Вот всё время?.. Думаешь?.. Делать тебе нечего?
– А если серьёзно?..
– Олег, ну откуда я знаю. Как я могу говорить в сослагательном наклонении?
– А ты попытайся. Вот я сидел тогда, пьяненький…
– Такой пьяненький, такой одинокий и несчастный… Я должна была подойти…
– В смысле?
– Без всякого смысла. Без всякой цели. Сидел такой напыщенный и одинокий. Словно аршин проглотил. Словно… – Дана замолчала, точно подбирая слова.
Олег понимал, что она не может решиться произнести какую-то фразу. Решил помочь.
– Словно что?..
Дана не поддалась. Пожала плечами.
12
– И всё-таки. Какой? Какой, Дана?
– Ну, я не знаю. Не знаю, как сказать. Словно не на своем месте.
– Не в своей тарелке?
– Ну да, да. Ты меня понимаешь. Как экзотическая птичка с острова Борнео, которую неизвестно как занесло к нам сюда…
Олег понимал, что это уловка. Дана упомянула остров Борнео, чтобы отвлечь его от сути. Чтобы он отвлекся. Но тем не менее сделал вид, что купился.
– Остров Борнео? Почему именно он?
– Не знаю почему. Просто так вылетело.
– Просто так ничего не вылетает.
– Ну, ты сидел такой всклокоченный. Как воробей. Как воробей, напившийся талой воды. Из лужи. И твой нос как клюв… вертелся то туда, то сюда… тебе было не по себе. И очень хотелось с кем-то поговорить. Вот я и подошла.
– Ты подошла, и что дальше?
– Это допрос или экзамен?
– Ни то и ни другое. Не отвлекайся, пожалуйста.
– Олег, я не знаю, что сказать. Ты что-то требуешь от меня. В стиле – «пойди туда не знаю куда…».
– Я ничего от тебя не требую.
– Нет, требуешь, требуешь.
– Хорошо, тогда чего я требую?
– А я никак не могу понять. Каких-то признаний. Но я не очень понимаю – каких. И не знаю, чем тебе помочь. Чем угодить. Или как.
– Никак не нужно. Просто вспомнить то, что я не помню.
– То, что ты не помнишь? – Дана задумалась. – Ты сидел, как взъерошенный воробей. И эти твои квадратные часы, блестевшие золотом. Кстати, какой они фирмы? «Ролекс»? Я их давно у тебя не видела. Потом не видела.
– Не по статусу?
– Типа того. Мещанин во дворянстве. Впрочем, всё это было написано в твоем облике. Как если ты тот, кто выдаёт себя за кого-то другого. Шпион, вернувшийся с холода.
– И что?
– А то, что именно этим ты меня и купил.
– Чем этим?
– Ты был не такой, как все остальные. Выделялся. Чужак такой.
– Так ты с самого начала всё знала?
– Знала что?
Разговор начинает приобретать непредсказуемые обороты. Их спасает официант с кожаной папкой. Гагарин вкладывает в неё кредитку, потом расписывается. Он прячется за этой суетой и не хочет продолжения разоблачений. Хотя, возможно, расставить все точки над «i» не мешало бы. Но…
Они выходят на влажный зимний ветер. Каждый идёт к своему автомобилю. Пауза нарастает вместе с расстоянием.
13
В его панельных апартаментах запах нежилых комнат. Он не снимает обувь. Он ходит по коридору, не снимая пиджака. Словно его могут застать врасплох. Он ещё не решил, останется ли здесь на ночь. Сдерживает порывы уйти. Если бы его ждали. Где-то ждали. Вот Дана ждет.
Или мог бы заявиться в клуб, или ещё куда-то. Силы-то есть. Но сил больше нет: январь в разгаре. Зима как зубная боль – вылечить невозможно. Если только заглушить, сбежав. Сбежать в сон или пьянство.
Олег стоит с записной книжкой, словно Господь Бог, выбирающий души на спасение души. Гагарин убежден, что от его приглашения невозможно отказаться. Он не уверен, нужны ли ему эти люди из прошлого. Он ещё ничего не решил.
Именно поэтому он сначала звонит, а потом заносит имена и фамилии в заветный блокнотик. Не хочет давить. Не хочет испытывать судьбу. Лотерея. Если бы он составил список в блокнотике, а потом начинал обзвон…
Они были бы обречены. Обречены на счастье. Обрекать на счастье – это так странно. Так сильно. Ощущение из тех, что невозможно передать.
Гагарин сильно лукавит, вспоминая забытые номера, нажимая на стертые кнопки. Ночь давно, кто ответит? Но он даёт им шанс, он же справедливый. Он же порядочный.
Своим присутствием в его жизни они заработали шанс на участие в розыгрыше главного приза. Шанс невелик, но… Никто не отзывается. Никто. Горожане выключают телефоны на ночь. Отрубают звук. Не читают sms-сообщений. Все спят. Всем нет дела до других. Что за странная, непонятная жизнь?
14
Первые отсветы рассвета. Первые пешеходы, спешащие на службу, – самые сосредоточенные и тихие люди. Олег выходит на мороз без шапки – высокий, стройный, пальто у него моднючее. Так и есть: птичка, неизвестно откуда залетевшая в панельное царство. Как там Дана сказала? С острова Борнео?
Идёт куда глаза глядят. Возле гастронома собирают мусор, бабушки расставляют кастрюльки и ведерки с солёной капустой и квашеными огурцами.
Открываются ставни табачного киоска, в газетном ждут свежих новостей, и продавщица мается за немытыми витринами среди изобилия глянцевых физиономий.
Из узких окошек-бойниц церкви Всех Святых сочится густой сироп света, притягивает внимание. Разумеется, Олег решает зайти. Давно тут не был. С того самого дня, как.
Внутри пусто и холодно. Холоднее, чем на улице. Странно, но улицу согревает медленный ветер. И люди. И движение – машин, деревьев, облаков. А тут, внутри, воздух стоит ледяным столбом, и кажется, что холод щекочет ноздри и обжигает лёгкие.
Мерцают свечи, лики святых полускрыты в темноте, никого нет, Олег стоит возле дверного косяка, словно боится войти. Словно грехи в рай не пускают.
На дне кармана начинает вибрировать телефон. Звонка нет, Гагарин отключает его на ночь. Чтобы не отвлекаться от одиночества. Сначала он вздрагивает, представляя, что звонок разбудит святых и нарушит вечный покой, но вспоминает, что «режим беззвучный», и успокаивается. Шарит рукой в теплом кармане. Телефон продолжает вибрировать.
Номер абонента не определяется, что странно. Мгновенное колебание (нажимать или не нажимать, какая, к чёрту, разница), но становится интересно. Подносит трубку к уху.
– Гагарин слушает.
15
В трубке сухое шуршание-покашливание, в трубке целый космос, пытающийся ядом пролиться внутрь уха. В трубке ветер, сваливающий с ног, такой, что шатает. Гагарин опирается на холодную дверь, слушает. Тишина.
– Алло? – но там молчат. И можно нажимать «отбой».
– Ты всё делаешь правильно, – незнакомый голос, тихий и далёкий. Незнакомый, но отзывающийся непроявленными воспоминаниями. Уже слышал. Но когда, где? Значит, звонят явно ему. Но кто?
– Что имеется в виду? – Олег старается говорить уверенно, но удивляется дрожи своего голоса. Во рту пересохло от длительного молчания и пребывания в тишине.
– Ты знаешь, что имеется в виду. Но делаешь всё правильно. Даже странно. Поражаюсь твоей звериной интуиции, приятель.
– Да кто ж ты?
– Не имеет значения. Какая разница, какая разница, приятель?
– Откуда ж ты тогда знаешь, правильно или нет?
– Знаю, приятель, и ты скоро узнаешь. Совсем недолго осталось. Совсем недолго.
– Что имеется в виду? – Олег не знает, что говорить, ему трудно говорить, трудно шевелить озябшими губами, голова застыла в холоде, в голове застыли неповоротливые слова, мысли, точно кровь перестаёт циркулировать, покрывается льдом. Вот он и повторяется.
– Подожди немного, отдохнёшь и ты. Ты же хотел отдохнуть? Вот и отдохнёшь. Имеешь полное право на вечный покой.
– Спасибо, конечно, но почему? Почему я?
Ему не отвечают, но перед глазами вдруг встают стены первого реанимационного отделения, с которым связаны годы ежедневной практики. Олег не понимает, хорошо это или плохо – заслужить расположение неизвестных сил, однако же на дно желудка скатывается теплый меховой шар покоя. Словно кошка свернулась внутри его тела калачиком и замурлыкала.
Гагарин стоит, прижимая к уху трубку, из которой ничего более не доносится. Даже шуршания или скрипа прирученного пространства. А он всё равно стоит и прижимает трубку к уху, вдавливает её в себя, словно пытаясь услышать ещё хоть слово.
Когда он выходит, на улице уже светло и птички поют. И лица людей разглядеть можно. Красивые они, оказывается, утренние лица. Просветлённые. Даже если в магазин или бегом к маршрутке.
Так встал бы, как на площади, и громким голосом объявил вольную. Мол, все приглашаются на самый сладкий и тишайший из островов Тихого океана. Мол, танцуют все. И дамы приглашают кавалеров.
Глава вторая
Прибытие
16
А потом Гагарин свалился с высокой температурой. Заболел. «Воспаление хитрости», если верить диагнозу, поставленному Даной. Доходился без шапки! Доволновался, бесконтрольно растрачивая энергию! Вот и подкосило.
Так что все сборы, да и сам переезд честной компании на остров Цереру прошёл без его непосредственного контроля и участия. Гагарин плавал по розовым и алым коридорам, время от времени заплывая в тёмные комнаты и тёмно-красные углы, а народ оформлял документы, паковал вещи и пил зеленый чай в ожидании полёта, ждал, пока подготовят чартер, очистят взлётную полосу, попросят пристегнуть страховочные ремни.
Между прочим, никто не попросил – частный рейс, своя рука владыка. Олег утопал в походной перине, в ажурных оборках, нещадно потея, загруженный таблетками и заботой участливых близких.
Особенно старалась соседка по холостяцкому подъезду, бабушка Маню. Она до последнего момента не верила в реальность происходящего. В возможность поездки. В выздоровление внука.
Румянец начал проступать на мертвенно бледных (восковых) щеках (так яблоко наливается соком и светом) Эммануэля, а она всё не верила. Поездка на острова оказывается ещё более невероятной: ведь выздоровление внука всё равно предопределено (надежда умирает последней), лишь вопрос времени и веры. А когда тебя берут и везут за тридевять земель, иначе как чудом это не назовёшь.
Чаще всего русский человек склонен связывать чудесное с проявлением материального, вещественного. С тем, что можно пощупать. Оценить. Чудесами существования или, там, магического выздоровления никого с места не сдвинешь. Но пообещай немного халявы – и будет тебе обеспечено счастье народной любви на веки вечные.
17
Возможно, никакого расчёта, лишь желание быть нужной. Или же благодарность, чужая душа потёмки. Но возле беспамятного Гагарина хлопотала и бывшая жена, Ирина. Взяла с собой нового мужа Петренкина, угрюмого молчаливого мужика в чёрной рубашке, державшегося всегда настороже. Впрочем, достаточно показушно ухаживала, бросая взгляды в сторону вип-салона, где Дана кутила с особо приближёнными.
Отдельным рейсом доставляли оркестр «Виртуозы барокко». Счастливые братья Самохин и Королёв реализовывали творческие амбиции, составляя культурную программу празднеств.
Особенно усердствует Михаил Александрович Самохин – ведь его бессменная солистка Таня должна, наконец, показать себя во всей мультиинструментальной красе.
Теперь, когда весь оркестр, можно сказать, у неё под каблуком, грех не воспользоваться и не выстроить всю деятельность «Виртуозов» под себя. Таня мечтает записать пластинку, лучшее время для репетиций вряд ли представится.
Таня распечатывает в копировальном аппарате ноты, подговаривает Михаила Александровича арендовать аутентичный клавесин. Кажется, он называется вирджинал. Тогда пластинку можно назвать «Like a virgin», по-моему, смешно. «Кто хиппует – тот поймёт», цитату прочитает и обязательно купит.
Таня придумала пластинку, сплошь состоящую из цитат, переходящих одна в другую. Лоскутное одеяло, палимпсест. Самохин крякает от удовольствия, просит бонусом включить Сибелиуса.
– Послушай, какой Сибелиус? Оставь эти скандинавские заморочки для кого-нибудь ещё. Или, хотя бы, для следующей пластинки.
Ибо Таня мечтает уже и о втором диске тоже.
18
Александр Юрьевич Королев тоже ведь прихватил с собой актрису недюжинного дарования – Катю. Эти счастливые семейные пары – зависть да заглядение, никогда не поймёшь, на чём всё держится.
Ходит и на эту свою Катю надышаться не может. А та – истинная императрица, положила глаз на Танин оркестр. Ей, актрисе, тоже реализовать себя хочется. Да под музыку. Для голоса с оркестром.
– Может быть, ораторию Онеггера про «Жанну д‘Арк»?
Проблема в том, что у Онеггера в партитуре нет таких соло, которые устроили бы пассию Михаила Александровича Самохина, как бы на него ни давил Александр Юрьевич Королев, брат его единоутробный остаётся непреклонным: раз уж дело касается главной женщины его жизни…
– Когда я ем, я глух и нем. Понятно? То-то же…
То есть налицо очевидный конфликт интересов, глубинное противоречие меж двух братьев.
Генка Денисенко, с которым Александр Юрьевич да Михаил Александрович повадились в покер играть, пытался друзей привести в чувство, настроить на конструктив.
Но нужно хорошо знать характеристики знаков Зодиака, чтобы понять – в случае с Самохиным и Королёвым любые увещевания бесполезны: не свернуть братьев с выбранного пути, хоть ты тресни.
Сам Генка хорошеет не по дням, а по ночам, так как тёплыми тропическими ночами Генка купается и пристаёт к оркестранткам с поползновениями «духовного плана».
Отступившая депрессия включила в его половозрелом организме такие мощные силы, что ни одна первая скрипка, ни даже альт или тем более виолончель, отказать ему не в состоянии.
Денисенко словно бы навёрстывает упущенное время, отрывается, компенсируя вынужденное «монашество», объясняя это необходимостью новой любви (с очкастой змеюкой Женей покончено), которая должна окончательно вернуть его к жизни.
Во время репетиций, дни напролёт, он спит, спит под музыку барочных композиторов, спит под Генделя и Перселла, транскрибированного Бриттеном, спит под Бартока и струнного Шостаковича, которого снова заказала Дана.
19
Дана держится отдельно. Вместе с двумя прихваченными из города подругами, дамами из высшего общества (у каждой по комплекту чемоданов и отдельному гувернёру, он же повар, он же – при необходимости – шофёр-массажист, он же верный и ненасытный любовник), они воркуют на большом балконе второго этажа (выход из спальни под бархатным бордовым балдахином).
При желании на балконе этом (мраморные колонны, пальмы в кадках, журчащие фонтанчики с пошлыми фигурками кувыркающихся дельфинов и озорных купидонов) можно разместить несколько оркестров, таких как «Виртуозы барокко». Но пока Гагарин отдыхает, здесь, в шезлонгах, принимают воздушные ванны три профессиональные хабалки.
Иногда к ним забегает расторопный Аки, чувствующий ответственность за всеобщий комфорт и благоденствие. В отсутствие Олега Аки считает себя хозяином чудесного острова – ведь он вложил в его покупку и обустройство столько личных сил, что отныне Церера стала ему родиной, малой родинкой, пробуждающей в жилистом китайце странную, малороссийскую какую-то, сентиментальность.
Вылет хозяев и гостей назначили на девятое февраля. То есть накануне гагаринского юбилея. Всё время, пока Олег занимался душой, затем, заболев, занимался подзапущенным телом, Аки следил за отправкой мебели и продуктов, отправкой факсов Бьорк и боевой готовностью культурной программы (читай, оркестра).
Бьорк на своем самолёте привозит из Лондона Илюша Гуров вместе с невозмутимой боярыней Наташей. Бьорк заглядывает, как и договаривались, всего на пару часов, чтобы спеть и свалить в неизвестном антибуржуазном направлении.
Её муж Мэтью постоянно шлёт её сюрреалистические эсэмэски, которые певица зачитывает вслух. Гуров смеётся, как младенец, которому щекочут пятки самолюбия, его Наташка остаётся по-прежнему невозмутимой.
Но ровно до тех пор, пока боярыня не попадает на балкон второго этажа, где Дана и её товарки устроили многочасовую пародию на шеридановскую «Школу злословия». Уж там-то, «среди своих», Наташка разойдётся на всю катушку.
20
Бьорк так нравится на Церере, что она позволяет себе остаться ещё на пару дней. Концерт в честь сорокалетия Олега Евгеньевича Гагарина (по мысли устроителей являвшийся апофеозом праздничных торжеств), состоявшийся под открытым южным небом (с грандиозным фейерверком из бабочек по окончании музпрограммы) на фоне заката, являет собой в высшей степени странное зрелище.
Ибо главный герой юбилея, накаченный многочисленными медикаментами, спит в своей кровати, по случаю концерта вытащенной на площадку перед центральным входом.
Гагарин спит и не слышит, как гортанящая и камлающая Бьорк вплетает свой голос в плотный (плетёный) сухостой вирджинала и аутентичных струнных. Как босиком, но в розовой балетной пачке, она исполняет песенку, с которой, собственно говоря, и началась эта книжка.
«Я дерево, плодоносящее сердцами… одно, на все забранные тобой… ты рука вора… я ветка, ударяющая по руке…».
Ей подыгрывает сумасшедшая (чувственная очень) арфистка Ритка Мелкина, собирающая и консервирующая волосы Бьорк. Дана смотрит на Гагарина и плачет.
Она сидит у кровати, убранной кружевами и гирляндами цветов. У кровати, похожей на похоронное ложе, на лажу всей её жизни. Можно сказать, вошла в роль Гертруды, аккуратно пьяная, но и прекрасная.
Олег спит, и ему снится заснеженный город. Холод пробирается под кожу (хотя, казалось бы, откуда ему здесь взяться?) и щекочет его сорокалетние отныне кости.
Олег видит гастроном и церковь Всех Святых. Людей с хмурыми лицами. Троллейбус с болезненно раздутыми боками (как у ржавой селёдки) и тусклым светом внутри. Он видит коридоры первой реанимации, в человеческий рост выложенные зелёной плиткой.
Скоро он очнётся, оклемается, пойдёт на поправку. Болезнь сгорит в нём без следа, пройдёт вместе с акклиматизацией и прочими перестройками-настройками организма.
Олег снова будет щуриться на ярком солнце узкими глазами-бойницами и вдыхать всей грудью вязкий морской воздух, исполненный влажности, важности и местных ароматов цветов, растений неизвестного назначения и экзотических растений, гордо несущих экзотические же побеги и плоды.
21
Олег пробуждается в един миг. В ноздри ударяет волна пряных запахов. Несмотря на то, что он дышит этим химсоставом уже приличное количество времени, окончательное включение мозга врубает для него ароматы на всю катушку. Упс-с-с-с-с, захлебнуться можно. Мы в раю, да? Мы, кажется, в раю, окончательно и бесповоротно?
Олег обводит глазами окружающий мир. Ох, как хорошо. Как комфортно. Словно так всегда и было. Ничего, что день рождения миновал, что отпраздновал его во сне, что так и не познакомился с Бьорк.
Суета сует. Будет день – и будет пища. Захочет – повторит и фейерверк из бабочек, и всё остальное. Было бы желание. А желание, гм, судя по напрягшемуся прибору, есть. Да ещё какое. Где ж там Дана?
Эрекция и есть здоровье. Следовательно, всё в порядке. Спасибо зарядке, одним движением скидывает простынку и спрыгивает на пол. Будет людям счастье, счастье на века.
Тайком, пока никто не знает, пробирается в комнату, позади основных апартаментов, в кабинет, сокрытый (как и положено тайнику) широким книжным шкафом с полным ассортиментом писателей-классиков, от А. Дюма до Майн Рида. Где камеры слежения за всеми и за каждым. Мол, доложите обстановку.
Техника и докладывает: Дана и товарки щебечут на балконе, Денисенко с Самохиным и Королевым режутся в карты. Гагарин узнает про конфликт братских интересов (а его никто и не скрывает), бабушка-соседка укладывает внучка спать (послеобеденная сиеста), обещая богатое наследство от дяди Олега, который, вот уж точно, милостью своей не оставит малютку, дай Бог ему здоровья. Жена Ирина плещется с хмурым и молчаливым мужем в бассейне. Аки раздаёт приказания на кухне.
Кажется, в нём открылся ещё один талант – и если бы позволяли возможности, китаец вполне мог бы развернуться на ресторанном поприще.
Оркестранты маются от скуки, играют в воздушный бой и строят догадки по поводу хозяйских и хозяйственных намерений. В жизни (в реале) возвышенные и воздушные (надушенные) музыканты оказываются вполне приземлёнными людьми, не чуждыми расчёта и земных желаний – пожрать, потрахаться и испортить существование своим близким.
22
Видеонаблюдение работает безотказно. Новый муж говорит Ирине экс-Гагариной.
– Вот и мы справим свадебку. Конечно, не такую помпезную, как эти похороны. Арфистка Мелкина сказала, что у твоего Гагарина менингит и что он ослеп. Не веришь?
Ага, понимает Олег, значит, Ирина его обманула, никакой он ей не муж, просто хахаль.
– Так хоть СПИД, хоть ВИЧ, мне-то что? А ты, Петренкин, всё ревнуешь? Ну, сколько ж можно?! Не хотел бы – так и не ехал бы, – дерзит Ирина, ныряя в подогретую воду.
– Ну так ты одна бы тогда поехала. А тут мало ли что у вас произойти может?
– С этим инвалидом? Сам говоришь, менингит у него.
– Ну, может, не менингит, я не знаю точно, я не врач, может, гепатит какой смертельный.
– А не знаешь, что ж воду-то мутишь?
– Потому что когда он тебя звал, он инвалидом-то не был. Вполне здоровый мужик. И денег немерено, я ж тебя знаю, попёрлась бы на край света.
– Вот я и попёрлась. Только вот тебя с собой взять не забыла.
Так, с этими всё понятно. Не видать вам свадьбы как своих ушей, решает Олег. Впрочем, как и всего остального. Уж я-то позабочусь.
И переключает внимание на другой монитор.
*
На другом экране бабушка укладывает внука Маню спать.
– А будешь себя плохо вести, так ведь нас с этого острова выгонют, погонют куда подальше. Когда ты ещё на море-то побывашь. Папка-то твой нас с тобой бросил, скрылся, изверг, в неизвестном направлении, а пенсия у меня сам знашь кака. И зарплата метрошная всех расходов не покрывает. Я на одно лечение твое скока выбросила, а? Ты хоть это понимаешь? Давай-ка, Манюшечка, ручки под щёчки, глазки на место.
– Мама, а мама.
– Что, сыночек?
– А если я буду хорошо себя вести?
– Ну, тогда дядя Олег Евгенич купит тебе акваланг для подводного плаванья на день рождение, вот как ты и захотел. Дядя Олег Евгенич – дяденька добрый, очень добрый.
– Мамочка, а почему дядя Олег Евгенич такой добрый?
– А потому что богатый очень. Богатые – они все добрые, у них денег не меренно, вот и знать не знают, куда все деньги-то девать…
Олег смеётся: если все богатые люди – добрые люди, то почему у нас в стране до сих пор коммунизм не построен? Видимо, недостаточно они богатые, если только на себя, на свои причуды средств хватает.
Однако же одной тайной меньше (или больше) – какие, оказывается, у бабушки с внуком запутанные родственные связи. Совсем как у Джека Николсона ситуация!
*
На балконе уединились подруги.
– Ох, ну ты и счастливая, Данка. Лёгкая у тебя рука.
– Ты что, подруга, з-завидуешь, что ли?
– Почему сразу завидую? Богатые тоже плачут. Просто интересно у тебя получается – сначала Безбородов, теперь вот этот нувориш с деревенской-то свадьбы.
– Никогда-то вы, девочки, друг о друге ничего хорошего не скажете – почему сразу деревенская свадьба?
