Текст книги "Последняя любовь Гагарина. Сделано в сСсср"

Автор книги: Дмитрий Бавильский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

– И сильно противно? – вступила в спор Татьяна Ильинична, насытившаяся фаршированной щукой и приговорившая ещё одну рюмку коньяку.

О чём здесь спорили, она не слышала, поглощая еду, однако «кусок упал», и ей захотелось спеть. Но петь было нельзя: высшее общество всё-таки. И тогда она тоже решила поспорить.

– Так вот, милейшая Татьяна Ильинична, говорю я о том, – снова завёл меланхолическую шарманку изящнейший доктор Курапатов, – что вопрос о значении и будущности России целиком и полностью зависит от западных влияний.

– Запад – это говно! – бросила Татьяна Ильинична, и лицо её сделалось непроходимо хмурым. – Помню я, когда преподавала в американских университетах…

Она махнула рукой и картинно поплыла к белому роялю, у которого уже давно окопался её менее говорливый коллега С-дзе. Все посмотрели ей вслед.

88

– Это потому что ничего у неё в американских университетах не получилось, – громко зашипела нечесаная блондинка с очками на переносице, обращаясь с Гагарину, вероятно, единственному, кто не знал о заслугах Татьяны Ильиничны перед отечественной культурой. – Поперли её из этих университетов, вот она им этого до сих пор простить не может, критикует этот самый загнивающий Запад где только может.

– И всё-таки, Дмитрий, – решила не униматься Ирина Мацуоновна, о которой все успели порядком подзабыть, – есть ли у вас ну хоть какой-нибудь план?

– Да уймитесь же вы, наконец, – шикнул на неё господин во втором ряду, уплетавший остывающий жульен. – Ну, сколько ж можно? И кому интересны политические взгляды господина Кипарисова?

– Ну почему, – встряла обладательница нательного креста с поддельными изумрудами. – Скажем, мне, например, очень даже и интересны мировоззрения этого половозрелого декадента.

– А мне нет, – отрезал второстепенный господин и отставил чашечку в сторону. Руки его были липки после жульена, и он искал салфетку. Но салфеток уже не было.

– Вот вы и не слушайте. А я буду слушать, c’est clair? («понятно?», фр.)

– Je vous ai beaucoup admiree ce soir, madame… («Сегодня вечером я был вами восхищён, сударыня», фр.) – Неожиданно обратился к ней г-н С-дзе, которому тоже надоело отмалчиваться в стороне и который решительно нацепил маску светского льва. Маска эта, сочетавшая респектабельность и решительность, зело шла к его осанке и аристократическим сединам.

Однако диалог на французском никто не услышал.

89

– Да нет у него никаких идеалов, – буквально взорвался г-н С-дзе, чем, на свой страх и риск, привлек всеобщее внимание, – я уже давно наблюдаю эту картину со стороны и могу сказать, что у господина была масса поводов и возможностей изложить нам план, но господин Кипарисов позорно отмалчивается, так как ему нечего сказать!

– Как вы можете так говорить, – Митя Кипарисов, опрокинувший пару рюмок водки и запивший водку тёплым персиковым нектаром, выгнул грудь наподобие боевого петуха, готового к бою. – Как же вы можете так говорить! Ведь вы же сами не даёте мне и слова воткнуть, всё талдычите, талдычите и талдычите про какую-то ерунду. Нагородили пошлости до неба. Я уже устал слушать, у меня же просто уши в трубочку сворачиваются…

– Ну вот и славно, вот и говорите вы, а мы же ждём. Ждём, – воскликнула Ирина Мацуоновна, на дух не переваривающая г-на С-дзе и готовая встать поперек любого его слова.

– Действительно, необходима le resume de la question en peu de mots («суть вопроса в немногих словах», фр.), – проявила солидарность православная фундаменталистка в декольте со стразами.

– О’кей, – выдохнул Митя, – слушайте, детишки, если в двух словах – то это звучит так… – он взял паузу, словно бы раздумывая, как лучше сформулировать главное рекламное motto. – «Вперёд в СССР», вот как это звучит.

– Опять в СССР? – возмутилось благородное собрание в один голос.

– Спасибо, мы там уже были, – воскликнул второстепенный господин.

– Плавали, знаем, – выплюнула костлявая почитательница доктора Курапатова, хотя он ничего и не сказал, лишь демонстративно передёрнул изящными плечами.

Недовольными оказались все – и либералы, и славянофилы, уже давно напрочь открестившиеся от советского прошлого, точно их на луне нашли.

– Вывести бы вас, Митя, на снег и хорошенечко там выпороть, – буркнул всеведущий С-в и совсем уже не по-светски перешёл с Кипарисовым на «ты», выражая крайнюю степень несогласия и возмущения. – Жизни ты не знаешь, мальчег.

– Жениться бы тебе, барин, надо! – прибавила осуждения Татьяна Ильинична. И залпом хлопнула стакан бургундского. Гагарин в азарте показал ей большой палец: молодцом, мол, не посрамила.

А Ирина Мацуоновна только улыбнулась нежно, по-матерински, и промолчала, мол, чем бы дитя ни тешилось, только бы в национал-большевики не подавалось.

90

– Ну вы же меня не поняли, не поняли, – едва не плакал Митя Кипарисов, – «Назад в СССР» – это же такая… метафора, а чем метафора хороша (но и слаба одновременно, слаба, потому что таков её, метафоры, удел), так только тем же, что если её продолжить до логического завершения, то она обессмыслится. Поэтому судить о моем идеале исходя из одной только фразы – бессмысленно.

Стали появляться новые посетители: под конец вечера в банкетную залу набилось много народу. Гагарин, увлеченный спорами, совсем потерял из виду Самохина и Татьяну.

Спорщики, не обращая внимания на вновь прибывших, продолжали набирать обороты.

– У вас, Митя, был шанс изложить нам свои воззрения на будущность России, однако же вместо того, чтобы изложить ваши воззрения соотечественникам, вы увязли в мелких позиционных боях, – отчитывал буратину изящнейший доктор Курапатов, отчего Гагарину, тяпнувшему ещё пару бокалов отвращения к тусовавшейся публике, захотелось взять парня под защиту.

– Да нет же, нет, – начал было оправдываться Митя, обращаясь непосредственно к Гагарину, словно в поисках сочувствия или же понимания, – всё дело состоит только в том, что за эти годы, прошедшие после распада империи, мы занялись не свойственными нам делами и оторвались от истоков, от своих корней.

В Советском Союзе, который я застал и который тоже ведь не очень люблю, так как успел побывать в пионэрах и знаю тяготы подневольной жизни… Когда нужно вставать очень рано, повязывать красный галстух и бежать на линейку, отдавать салют и даже маршировать, вместо того чтобы продолжать нежиться в кровати, пребывая в неге и размышлениях с «Барышней-крестьянкой» в руках…

– Впрочем, я не об этом, – перебил Кипарисов сам себя, – в СССР ведь были и положительные стороны, и я без труда назову их. Как то: бесплатное медицинское обслуживание, всеобщая, поголовная грамотность, а главное, дружба народов, о которой сегодня, спустя всего какие-то несколько лет, мы окончательно забыли… Мы теперь превратились в машины для зарабатывания денег, всеобщая духовность оскудела, страшно пройтись по улицам наших городов, превратившихся в джунгли, в которых уютно только малолетним преступникам и скинхедам. – Тут Митя потёр невидимый миру синяк на бедре. – Нынешнее время я тоже не отрицаю – по качеству и количеству отпущенных нам свобод…

– А как же кровавая гебня? – ехидно встрял г-н С-в, но его зашикали.

А Митя, сглотнув слюну, продолжил, не обращая внимания на посторонние реплики.

91

– Нужно просто взять всё хорошее, что было в советской цивилизации, и отринуть всё плохое, что мы накопили в нынешней ситуации бесконечного переходного периода, этого, можно сказать, бесконечного тупика…

– Господа, – поддержала патриотически настроенного юношу глубоко православная со стразами, – у меня конкретное предложение – нужно что-то делать.

И даже непримиримый полемист С-в сменил гнев на милость.

– А про бесконечный тупик – это ты, Митя, хорошо придумал, – похвалил он Митю. – Тоже ведь метафора, но на этот раз – точно в цель, работает-с.

– Правильно, – ощутив всеобщую поддержку, Кипарисов воскрес, – нужно вернуться к тому, что мы быстро забыли, не забыв взять с собой в дорогу всё то, что накопили! Чтобы мы смогли вернуться к обществу взаимной любви и взаимного уважения, которых теперь нам так сильно не хватает.

Все начинают галдеть, как на большой перемене, сыплются разнобойные реплики и рекомендации, каждый говорит о своём и тянет одеяло на себя. Шум, гам, крики, ещё чуть-чуть – и мордобой начнётся. Но – чу, люди-то собрались высокообразованные, и не просто так, а элита!

– А про глобализацию ты, Митя, верно завернул, – неожиданно для себя встревает в разговор Олег Евгеньевич Гагарин, когда обмен мнениями, казалось бы, иссякает.

Олегу надоела вся эта болтологическая кадриль, и он решил немного поиздеваться над окружающими, замаскировавшись под принятый здесь полемически заострённый тон.

Однако же количество выпитого сыграло с ним нелепую шутку: начав с иронического замечания, Гагарин не смог вовремя остановиться. Он слишком долго молчал в сторонке (можно сказать, всю сознательную жизнь), и теперь его понесло словно бы с горы на санках, едет-едет, скользит по гладкому снегу и не может остановиться.

92

– Ведь что происходит у нас в больнице? – начал Олег, с изумлением прислушиваясь к звукам собственного голоса. – Здоровье пациентов никого не волнует, главное же – бабки заколотить, понимаете? Совершенно неважно, поправится больной или нет! Зарплата медиков настолько нищенская, что все заняты собственным выживанием, а не выживанием больных – уж простите меня за этот неловкий каламбур. Я не такой мастак в речах, как вы (лёгкий поклон в сторону Мити, разворот в сторону г-на С-ва, С-дзе и Ирины Мацуоновны), но скажу – глобализация несёт нам один только вред. И я, врач-реаниматолог, это ответственно заявляю. Раньше каждый врач подходил к своему пациенту с чувством, с толком и расстановкой, используя не только свои знания, но и интуицию, а что мы видим теперь?

И Олег обвёл глазами всех собравшихся. Он был на подъёме, никакого волнения. Он выискивал глазами сочувствующие лица, словно бы говорящие – кто же, кто же этот прекрасно воспитанный и столь умно говорящий человек, почему мы раньше никогда его не видели и ничего о нём не знали?!

Возможно, именно так ощущают себя нобелевские лауреаты, всему миру и королю Швеции докладывающие собственное credo.

– Так что же мы видим теперь? – повторил Гагарин после эффектной паузы, в которую даже никто протиснуться не посмел. – Штамповка, господа, и единые алгоритмы, никто не отступает от схемы, уж лучше больной погибнет, но я сделаю так, как надо по схеме, а не так, как меня учили представители старой школы…

И снова пауза. И снова внимание медиа-тусовки.

– Старая школа, – Олег искренне почувствовал себя вновь медиком и оттого горестно улыбнулся, – да от неё же почти ничего не осталось… Вы знаете, что во всей больнице только один я всё ещё продолжаю работать с умирающими больными без перчаток! Только я один, а это и есть старая школа. Все же теперь боятся. Боятся рисковать, боятся вкладываться, работают по стандарту. Именно это и есть глобализация!..

– Но с другой стороны, – робко попыталась возразить Гагарину нечёсаная поклонница прогресса, – есть ведь и новейшее медицинское оборудование, способное спасать людей в самых сложных ситуациях, поэтому невозможно однозначно говорить, что глобализация сугубо вредна, есть в ней и положительные стороны.

– Вы знаете, процесс врачевания принципиально уже давно не меняется. Всё, что могли, мы уже придумали и внедрили, всё остальное от лукавого… все эти навороты, – Гагарина не собьёшь: про медицину он знает всё. – А главное, никакими изобретениями невозможно заменить душу врачевателя, его опыт и интуицию…

Тут Гагарин обратил внимание, что вновь появившийся Самохин делает ему разные знаки. Мол, сворачивай выступление, Склифосовский. Рядом с Самохиным стоит Татьяна со скучающим видом, мол – ей всё равно, о чём раскричался этот подвыпивший купчик во фраке.

– Так что, на самом деле, я не знаю, нужен ли особенный путь России или глобализация, – говорит Олег и тушуется, так как видит Дану.

Та стоит в стороне и внимательно слушает выступление оратора. Когда она пришла и с кем?..

На её лице написано изумление, скрыть которое она не в состоянии. Видно, что она внимательно выслушала всё, что Олег сказал, но вот какие выводы она сделала из всего вышесказанного – одному богу известно.

Глава девятая

О сокровенном сказании про Беловодье

93

И вот он снова в родных выселках, что рядом с церковью и гастрономом. Стоит со стаканом виски возле раскрытого блокнота. Вытащил новогодние и рождественские свечи, весь запас, накопленный за долгие годы, устроил печальную иллюминацию.

Напившись, Гагарин превращается в другого человека, мягкого, сентиментального, даже слезливого. Его начинает умилять всё вокруг, посещают мысли о дальних странах, путешествиях на яхте под белым парусом, и вот он уже ощущает солёные брызги океана и палящие солнечные лучи…

Так и сейчас – легкомысленные видения увлекают его, развалившегося в кресле, на другой край земли, он начинает засыпать, мотает головой, просыпается, приходит в себя, осознавая, что дома, на выселках, в пыльном углу (комнатные растения давно засохли, превратившись в собственные скелеты), свечи таинственно, как на похоронах или поминках, мерцают (блики по стенам), а перед ним блокнот.

И тогда Гагарин, единым порывом, решает сжечь непонятную вещь, в которой вся его сила и вся его слабость. Денег ему всё равно хватит. И надолго. А если не хватит – заработает ещё. Дана его любит. А если не любит, то и хрен с ней. Олег берет блокнот и подносит его к свече, источающей удушливый ванильный запах. Почему-то корешком, нижним уголком подносит.

И терпеливо держит, ощущая дрожь в руке да и во всём теле. Переплет покрывается копотью, чернеет, а потом первый язычок пламени пробегает по нему, словно стараясь ужалить Олега за пальцы.

И тогда Гагарин мгновенно трезвеет. Он отдёргивает руку, холодный пот выступает у него на лбу и между лопаток. Уже другими, тверёзыми глазами Гагарин смотрит на причинённый талисману ущерб. Минимальный. Могло быть и хуже.

Олег замечает, как бешено колотится его сердце. Он идёт на кухню и достаёт из белого шкафчика аптечку с валокордином, ругая себя последними словами.

– Ну и дурак же вы, Олег Евгеньевич, неудачник, поп-расстрига, мудило кемеровское…

«Неудачник» – до сих пор самое страшное для него ругательство с тех пор, как покойный отец пригвоздил, предвидя долгое, горделиво-горбатое одиночество, отсутствие угла, детей, тепла…

Вот откуда огонь, который сам зажёг и которого сам же испугался.

94

Забыл, кем был, а новым человеком не стал. Ещё не стал, или не дано уже? Тайное знание наваливается свинцовой тяжестью, припечатывает к земле. Олег тяготится талисманом, боится его возможностей.

Дважды он попытался избавиться от блокнота. Первый раз после бессонной ночи (под глазами тёмные круги, сивушный перегар) вскочил в красный свой автомобиль и помчался за город, выкопал в перелеске ямку и похоронил искушение, предварительно упаковав его в целлофановый пакет.

Потому что знал, что вернётся, потому что сам себе не доверял (никогда не доверял и всегда ждал подвоха), лихорадочно пытаясь запомнить место, где.

Три дерева от шоссе, потом десять шагов вправо до молодой берёзки, потом повернуться на 180 градусов и ещё десять шагов до трёх елей, между которыми и…

Разровнял землю, присыпал сухими листьями, иголками. Это хорошо, что лес смешанный, почему-то подумал, когда возвращался к машине, отряхивая на ходу руки.

В подъезде столкнулся с соседкой, заплаканной и ещё более согбенной. Ну, из соседней квартиры, что сидит в метро, смотрит на пассажиропотоки, опускающиеся и поднимающиеся по эскалатору, и справок не даёт.

Та кинулась к нему как к родному, начала причитать, ввалилась в квартиру, постоянно извиняясь. Из её скороговорки Гагарин понял, что внучок ейный Эмка (Эммануэль, если помните) скопытился, рак крови, лежит-умирает, сказано священника звать, потому что надежды никакой.

Гагарин собрал волю в кулак, пришёл в себя (если тебе плохо, помоги тому, кому ещё хуже, оно и отпустит), плотно сел на телефон, начал обзванивать коллег.

Соседка стояла рядом, словно бы этими звонками он мог помочь ребёнку. Она, простая и несчастная, не знала, что делать, растерянная, мгновенно подсаживалась на чужую инициативу, заменяющую ей собственные усилия.

95

Очень скоро диагноз подтвердился. Доктора в телефонной трубке говорили тихо и сосредоточенно. Олег представлялся.

– Здравствуйте, это доктор Гагарин из первой реанимации…

И тогда его коллеги начинали говорить чуть более бодро. Но так же тихо и сосредоточенно. Олег слишком хорошо знал этот тон, его тоже иногда, в прошлой жизни, беспокоили родственники и знакомые погибающих пациентов.

Скорбная мина на лице и стальная вата в голосе – профессиональная маска спасателя. К некоторым она прирастает так, что потом не отнять, так и живут – в скорби. В вечной скорби вины и соучастия.

Соседка терпеливо ждала. А Олег напряжённо думал. На подошвах башмаков хрустел придорожный песок. Палая хвоя пристала, запутавшись в шнурках (Олег покупал только коричневые туфли и только со шнуровкой – он был убеждён, что это классика, и что она никогда не выйдет из моды. Он терпеть не мог всех этих новшеств, связанных с изменением формы носка, сначала в сторону предельной тупости, едва ли не квадратности, затем – в сторону восточной узости, как у Маленького Мука. Только умеренность и классика. Только покой и воля. Покой и воля).

Вот он, наконец, и выпал – зримый, а отнюдь не умозрительный случай, когда ты реально можешь помочь человеку, спасти его. Спасти его, когда уже все отказались. И речь идет о мальчишке, не успевшем пожить как следует. О ребенке, совершенно не виноватом в экологическом неблагополучии, запустившем часики злокачественных образований.

– Хорошо, вы только обязательно меня дождитесь, – распорядился он, положил трубку, встал и задумался.

Соседка смотрела на него глазами старого спаниеля. Она беззвучно, безнадёжно плакала, понимая, что… А впрочем… вдруг… вдруг чудо или что-то такое…

96

Точно так же скоро, как утром, отмахнувшись от усталости, от тяжести в висках, – к тому самому облезлому перелеску. По сухой осенней траве, машины мимо туда-сюда, не очень часто, но днём как же без машин?

И понял, что не может найти, что место потерял. Нужно было какой-то колышек вбить, опознавательный знак! Сердце заметалось загнанным зайцем, и снова предательский пот между лопаток и холод внизу живота, и сам заметался, забегал в поисках исходной точки, главное – её найти, исходную точку, чтобы от неё три шага туда, десять туда, повернуться на 180 градусов…

Но ничего не вышло. Тогда сел возле авто, закурил, уставился на облака, вспомнил про Голос, который навещал его время от времени с ценными указаниями, и мысленно возопил: мне же правда надо! Я ребёнку помогаю, ребёнку, понимаешь…

Ничего не ответило небо, облака продолжали беззвучно таранить пики деревьев, исчезая за поредевшими верхушками. Ещё чуть-чуть – и пойдёт снег, первый снег в этом году. Гагарин стряхивает оцепенение, встаёт и начинает поиск заново. Безветрие помогает ему искать.

Находит. Откапывает. Разгребая мягкую землю руками. Достает пакет. «Сделано в ССССР». Почерневший (подкопчённый свечей) переплет.

Мальчик будет спасён.

97

Второй раз от неминуемой гибели блокнотик спас Гена Денисенко. Позвонил понурый. Голос словно из подземелья. Вместо обычного «привет-привет» начал бубнить про заграничный паспорт и покупку квартиры, про время, которого мало («ты что, с сотового, что ли, звонишь?»), и бомбу с часовым механизмом.

Олег представил Денисенко, стоящего в халате возле больничного окна (улицу за окном выбелило, черновик сменился чистовиком, снег выпал и теперь не сойдёт, следует привыкать жить в изменившихся условиях)…

Порой после особенно трудного дежурства – гора с плеч, и ощущение важного сделанного дела. И тогда хочется позвонить кому-то, поговорить ни о чем. Чтобы оценили. Точнее, посочувствовали.

Олег решил помочь приятелю, «сделать ему красиво». Ведь что видит Гена Денисенко, кроме дежурств в клинике через день, а из окон дома – пейзажей спального микрорайона с редко стоящими, как зубы у оленевода, многоэтажками?..

На краю города всегда много ветра, природа сплёвывает сквозь прорехи пространства снег с дождём, недавно посаженные деревья трепещут, яко горлицы…

Решил Гагарин позвать Гену в дорогое заведение. Или покатать по набережной – когда огни расплываются в оголтелый импрессионизм и хочется говорить глупости, стихи читать или выпивать возле лавочки под кронами голых деревьев, а если замёрзнешь – быстро метнуться в машину с работающей печкой и плейером, на котором музыки сколько захочешь. И какой захочешь.

Но Денисенко был глух и неотзывчив. Выслушал и не согласился. Договорились встретиться возле родной больницы.

– Если ты такой отзывчивый и времени тебе не жалко, то просто встреть меня и довези до дому. А то сил что-то совсем не осталось, – сказал Геннадий Юрьевич.

На том и порешили.

Хорошо-хорошо, как скажешь, начальник. Гагарину было даже интересно побывать в местах минувшей боевой и трудовой славы.

98

Вниз, по широкому проспекту, на юго-запад, обгоняя другие машины (нога на педали), мимо подбрюшья центра и пустот, начинающихся сразу же за центром, после которых город начинает тянуться вверх, увеличивать этажность, как бы вставать на цыпочки.

Раньше ездил на работу под землей, дорога казалась иной, замкнутой и задумчивой, дороги по верху так и не освоил, не успел привыкнуть. Пожалел, что не ездил таким способом раньше, когда город словно бы распахивает объятия и голодный до впечатлений кислород обволакивает спортивные прелести иномарки, сплетаясь следом в невидимую косичку. Будто бы ты не едешь, а плывёшь, раздвигая складки воздушного океана, пустячок, а впечатлений не оберёшься.

Денисенко ждал возле приёмного покоя, напротив сквера, где обычно гуляют больные. Гагарин и сам гулял там раньше время от времени, выкуривал сигаретку, приходил в себя после сложных операций. Теперь оптика сменилась: теперь здесь всё чужое. Отчуждённое.

Вот и сам Денисенко неуловимо изменился – прежних ежедневных встреч у них с Гагариным более нет, отчего контакт утрачен и нужно начинать «с белого листа», общаться по-новому.

Ради их встречи тучи разошлись. Солнце слепило глаза, так иногда бывает в самом начале зимы, когда природа ещё не настроилась окончательно на минорный лад, на плановое умирание.

Гена нырнул в машину, механически пожал руку, уставился в точку перед собой.

– Ну что, поехали?

Денисенко кивнул.

И они плавно тронулись с места.

99

Гагарин включил музыку, понял неуместность жеста, выключил. Гена молчал. Бледный, измученный. Собирался с силами.

Олег решил ехать «огородами», узкими асфальтовыми дорожками, проложенными между многоэтажек, машина ползла медленно, словно для того, чтобы не мешать разговорам. Но разговор не клеился.

– Я знаю, что ты ничем не можешь мне помочь… – наконец решился Денисенко.

– Весёленькое начало… – ухмыльнулся Гагарин.

Денисенко улыбнулся в ответ. Улыбка вышла скомканной, жалкой.

– Мне никто не может помочь… Я же понимаю…

– И давно у тебя это… такая сильная депрессия?

– А… это… да как узнал.

– Что узнал?

– Понимаешь, Олег, – Денисенко развернулся к другу. – Я узнал, что я болен.

– Так, – повисла пауза. Нужно спросить или сам скажет? – Болен?.. – скорее всего, нужно всё-таки спросить. – Чем?

– Понимаешь, Олег, у меня СПИД. То есть, конечно, не СПИД. Только ВИЧ. Но ты ж понимаешь… Ты ж понимаешь, Олег…

Рассудком Гагарин, конечно, понял. Однако название болезни, о которой, разумеется, он много слышал, много знал, удивило его своей абстрактностью.

СПИДом всегда болеет кто-то другой, кого ты не знаешь. Видел по телевизору. СПИД ходит стороной, случается в другом мире. Правда, как выясняется, иногда эти посторонние миры протекают в наши собственные. Когда твой приятель признаётся тебе, что болен.

100

– И давно ты в курсе? – нужно продолжать говорить. Хотя не знаешь о чём: с чего начать? Что следует спрашивать?

– Ну, какое-то время. Пару дней. Пару дней.

– И как узнал? – главное, не молчать. Почему-то. Заполнять паузы.

– Плановый осмотр, сдал кровь. Сказали: показал положительную реакцию на тест.

– И что теперь?

– Не знаю. Теперь все знают. Скорее всего, нужно искать новую работу. Или вообще уехать… Уехать.

– Куда?

– Пока не знаю, может быть, домой. Я ж с Украины.

Действительно, с Украины. Из Харькова, что ли, или из Донецка. Всегда шутили про сало и горилку, как же, как же.

– А твоя Женя? – Гагарин не любил очкастую жену Денисенко, но, в данном случае, нужно посочувствовать и ей.

– Она не знает.

– Но она… Гена, она здорова?

– А это и я не знаю… Не удосужился. Понимаешь, как узнал, руки опустились, ничего делать не могу.

– Понимаю, как не понять…

– Но, скорей всего, она тоже. Тоже. Мы же… Ну, ты понимаешь…

Какая нелепая смерть. Точнее, какая нелепость. Даже не рак, когда обвинить (обвинять) некого, кроме Господа Бога. Со СПИДом всё иначе.

– А как ты это… ну…

– Заразился?

Гагарин промолчал. Даже не кивнул.

– Всем, наверное, интересно узнать, как я заразился?

– А ты знаешь?

– Нет.

– Слушай, а это как-то связано с нашей работой?

– Ну, не знаю… Просто у меня в крови теперь вирус… – Денисенко замолчал.

– Который что? – спросил Олег, зная ответ.

– Который даже никто не видел. Оказывается, его нельзя увидеть. Нельзя выделить. Он есть – и его как бы нет. Врачи фиксируют лишь антитела. Организм реагирует на воспаление, выделяя антитела. А самого тела вируса не существует. Прикол, да?

Гагарин мысленно согласился: действительно, забавно. Хотя «забавно» в такой ситуации не самое точное слово.

– Слушай, я всё-таки думаю… – Олег поворачивал на стремительный проспект. – Может, какие-то больные? Чужая кровь?

– Не знаю, – Денисенко было всё равно «как». Он помолчал, встрепенулся. – Кстати, а ты сам давно сдавал кровь на анализ?

Гагарин уставился на дорогу. Вряд ли. Да минует меня чаша сия. Пока ведь ничего, тьфу-тьфу-тьфу. Хотя накуролесил он за последнее время знатно. Много и знатно. Есть над чем задуматься.

101

Так вот для чего ты, книжка без картинок, нужна мне, вот зачем судьба выдала мне этот пропуск в рай. Серая, липкая жалость, тяжестью оседающая в желудке. Блокнотик, отправленный в почётную ссылку на Данину дачу, замурованный в подсобке под грудой многоэтажной макулатуры, снова извлекается на свет. Как бы нехотя. Поневоле. Извлекается, так как иных способов разрешить ситуацию нет и быть не может.

Какие другие способы, если у человека ВИЧ? Ужас-то какой. Дожили. Впрочем, паниковать и выставлять оценки будем потом. Сначала нужно помочь. Клятва Гиппократа и всё такое. Привычка. Инстинкт. Не размышлять, действовать…

Гагарин взволнован: давно не прибегал к услугам волшебного блокнота. Достает из бара бутылку, долго не может начать волшебство. С каждым разом труднее. Ходит по пустым комнатам, разминается. Формулирует. Выпивает. Слушает пронзительные песни – нечеловеческая музыка, привезённая Даной из Европы.

«Как хороши, как свежи были розы, моей страной мне брошенные в гроб»: Гагарин думает о себе. О своей собственной защите. О своей собственной судьбе. Решая чужие задачи, невольно думаешь, что если придёт время, кто-то поможет тебе. Кто-то должен помочь.

Но кто и как? У него всё в ажуре, в шоколаде. Трудно заподозрить. Ещё труднее помочь. Ты «один… и разбитое зеркало». Чёрный человек маячит на горизонте. Заглядывает в окна. Усилием воли Гагарин разгоняет видение. Выпивает. «И я бы мог, как шут…» Захлёстывает пафос.

Олег открывает блокнот, садится писать. Разгоряченный виски, не может остановиться. Он подробно описывает все, что знает про ВИЧ, состояние различных систем организма, изменения крови, поведение иммунной системы на разных стадиях.

По каждому пункту тщательно выписывает пожелание, о котором лечащий врач может только мечтать. Выходит небольшой трактат, написанный непонятным докторским почерком с готически срезанными углами гласных и согласных… Выпивает… Пишет дальше…

Вечереет. Бумага становится синей. И Гагарин понимает, нет, всей шкурой чувствует, что товарищ его, доктор Денисенко, отныне будет свободен от ВИЧ… Спасен? Спасен!

Так Олег Евгеньевич Гагарин снова не выполнил поставленной перед собой задачи – избавиться от блокнота. И спас ещё одного человека. Человечка. Порой эти люди… они такие забавные… забавные…

102

Утром, потирая лоб, рассматривал пьяные каракули. Исписал больше, чем нужно. Чтобы наверняка. В приливе алкогольного энтузиазма. Писал, не мог остановиться. Испытывая себя на щедрость: мол, смогу ли для живого человека потратить часть волшебного пространства, которое всё убывает и убывает…

Впрочем, «Россия – щедрая душа», Гагарину ничего не жалко. К тому же, знаете ли, копится усталость. Вдруг оказывается, что осуществлённые желания имеют вес, тяжесть. Мечты гнетут, искривляют течение жизни, порождая ощущение медленно надвигающегося несчастья. Однако сбывшееся и пройденное тоже никуда не уходит, копится на спидометре, отсчитывая, сколько же там, впереди, ещё осталось.

Нужно попытаться вернуться в состояние «нормального человека». Так как если ты ненормален, то и судьба у тебя соответствующая. Даже Гарри Поттер, в конечном итоге, устает от колдовства и начинает влюбляться в девочек из соседнего колледжа.

Олег проспал весь день. Проснулся, когда короткий зимний вечер выдохся и затянулся непроницаемой мглой. Кривые строчки в блокноте спасали Денисенко жизнь.

Олег рассмеялся: вчерашняя запись начиналась вполне привычным почерком, обычным медицинским, похожим на немного расшатанную готику. Но буковки ещё вместе и держатся друг за друга.

По мере опьянения менялся и стиль письма. Слова начали рассыпаться на отдельные сегменты. Окончание бутылки виски ознаменовал переход на печатные буквы. Так дети пишут в детском садике, высовывая язык от усердия.

Пьяное сознание сгущается, становится концентрированным, загустевает в обрывках фраз. Воздух вокруг превращается в пахучее желе, его можно нарезать ломтями. И оно трепещет от сквозняка (как и положено желе), от холодного воздуха.

Вот ты и просыпаешься, съежившись креветкой, то ли от холода, то ли от того, что всё ещё жив.

103

Хотел избавиться, да не смог. Сверхчеловека не получилось. Якорь снова тянет вниз. Зуд практической деятельности. Общественно полезное животное. Я всё могу, всё! Это пьянит. Это меняет. Мир вокруг. Тебя в мире.

Точно ты можешь вырваться из предначертанных границ. Преодолеть пороги тела. Опередить… Что опередить? Мысль скачет. Невозможно сосредоточиться. Додумать мысль до конца. Простую мысль до простого конца. Всё же, на самом деле, просто. Вот ты живёшь, делаешь то, что считаешь нужным…