Текст книги "Последняя любовь Гагарина. Сделано в сСсср"

Автор книги: Дмитрий Бавильский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Механически, не осознавая, Олег начинает рисовать на чистой странице. Город, состоящий из одних очертаний, белый город, похожий на пейзажи кубистов, стены домов громоздятся друг на дружку, теснятся, топчутся на месте, чуть позднее возникают низкие купола, запятые, изображающие ковыляющих по улицам людей, несколько разлапистых деревьев, получившихся у него особенно подробными, а над всем этим – ровный, аккуратный блин солнца.

Ни облачка, Гагарин решает обойтись без переменной облачности. За городом – песчаные барханы и море, скупо обозначенное несколькими волнистыми линиями. Олег рисует и улыбается, думая ленивую думку, больные спят и во сне идут на поправку, медсёстры не тревожат, уже хорошо.

Вернувшись в осознанность, видит рисунок, сердце обваливается – вот уже несколько дней он свято верит в волшебную силу блокнота и с каждым днём вера эта, ничем не подтверждённая, странным образом укрепляется.

Уже пару дней он обдумывает новую запись, но так и не решается нарушить покой белых страниц. Он и сейчас не решался, выложил блокнот, раскрыл, да так и замер, углубившись в умственные приключения.

Уставился в одну точку, глядя мимо монитора, а потом, забывшись, принялся рисовать.

38

Нужно ли говорить, что утром, в телефонной трубке, объявилась Дана с двумя билетами в Марокко. В то самое Марокко, откуда происходили все апельсины его детства.

Два билета, два выходных дня, вылет в пятницу, можно даже отгул не брать, вернуться ровно к началу рабочего дня, с корабля на бал. Голос Даны дышит оптимизмом: всех подружек навестила, все магазины обошла, жизнь удалась.

У Гагарина пересменка и лёгкая усталость – ночь выдалась хоть и спокойной, но долгой, в ординаторской стоит дико неудобный диван. Скрючишься на нём в три погибели, так до самого утра тебя и терзают гастрономические кошмары.

Олег не удивился, только запрятал волшебство поглубже, во внутренний отдел портфеля, застегнув молнию. Значит, так тому и быть… В самолёте, пока Дана дремлет, решает составить реестр записей, скопившихся на заветных страницах до того как…

Сжимает зубы от сожаления, что столько страничек потрачено впустую, на всякие глупости. Ночью чиркал от нечего делать, чиркал, слова подбирая, вместо туалетной бумаги пару раз использовал. Народное достояние ССССР растрачивал не задумываясь, эх, отмотать бы киноплёнку назад… Впрочем, успокаивает Олег себя, вжимаясь в кресло, могло быть и хуже.

В Марокко купаются, загорают, катаются на верблюдах, занимаются любовью до полного истощения. Ночью на пляже… Под плеск волн.

Осеннее солнце было ласковым, море солёным, прислуга оставляла на белоснежной кровати лепестки роз. «Всё включено» и ничего за это не будет. Олег заплывает за буйки, резвится в солёной пропасти, как дельфин.

Конечно, Африка – это не его любимая юго-восточная Азия или Корея, где он мечтал бы окончательно слиться с природой, но тоже хорошо. А если в качестве разминки – то просто супер!

39

Как пахнет магнолия… Как пахнет! Проходил мимо бунгало с открытой дверью, сначала решил, что пахнуло оттуда сладкими, слишком сладкими женскими духами. Как если дверь не в жилое помещение открыта, а в парфюмерную лавку. Такой сильный запах бывает, когда тебя на дорожке обгоняет пожилая балетоманка. А это, оказывается, магнолия цветёт. Большие лепестки, хищное жало. Цветок размером с голову котёнка.

Кстати, о дорожках. Они белые. Как и всё тут построенное. Белые, выложенные плитами, узкие. Двоим кое-как разойтись. Прислуга всегда смотрит в глаза и обязательно здоровается.

Через равные промежутки встречаются белые закруглённые надгробия, в которых прячутся фонари. Их зажигают после того как стемнеет. А пока не стемнело, они напоминают брошенные могилки.

И вообще, весь этот городок, состоящий из жилых коралловых рифов (обитаемых белых коралловых полукружий), стоящий в райском саду с пальмами и цветами, геранью, высаженной в песок, и множеством кактусов, ползучих или пузырящихся, похож на кладбище. Монотонные семейные склепы с решётками на окнах. Тихий семейный курорт. То, что доктор прописал.

Темнеет здесь мгновенно. Свет словно отключают. Только море не выключают никогда. Вот и сейчас оно шумит, хотя и не заглушает музыку. Похожее на ночной проспект.

Впрочем, музыку скоро уберут, тут же все дисциплинированные, делу время, а потехе час. Главное наше дело – отдыхать, главный трофей – степень загара и неизбежная прибавка в весе.

Так как «всё включено», и от этого никуда не деться. Каждый раз перед едой говоришь себе – «только не наедаться». Но наедаешься. Хотя бы арбузами и дынями. А есть ведь ещё и бар. Почти круглосуточный.

По берегу, по самой кромке воды, ходят верблюды и целые вереницы всадников, такой вид сервиса. Раз уж никто морем не пользуется, то не пропадать же добру.

Несколько раз проезжал наряд конной полиции. Утром два араба на тракторе с прицепом собирают водоросли в кучки, затем увозят. Секьюрити гоняет торговцев сувенирами, мигрирующих с одного пляжа на другой.

Странно, что они, торговцы, тут ловят – лежаки сплошь пустые. Было ветрено, сандалии занесло песком, который покалывает всё тело. Потом выметаешь его из карманов шорт и из книги, весь пол, вся кровать в песке, сколько ни стряхивай.

Мне нравится смотреть под водой. Я понял, что для меня купание идёт в зачёт только если ныряешь. И чем больше накрываешься с головой, тем лучше.

Обычно я не знаю, что делать в воде, плавать туда-сюда мне кажется каким-то глупым. А тут волны, нужно оседлать волну, напрыгнуть на неё, чтобы ощутить мгновение невесомости, когда она схлынет.

Полёт – вот что от плавания требуется, вот что в погружении в воду важно. Между отелем и морем – бассейн. Голубой, прозрачный, чистый Хокни.

Вода в нём пахнет арбузом и только под водой – хлоркой. Весь народ кучкуется возле бассейна, до моря добредают единицы, а купаются и вовсе сугубые индивидуалы, типа меня.

Но в бассейне вода мёртвая и мерная, отмеренная – от бортика до бортика, нет никакого простора, никакого полёта. Хотя она приятно холодна, холоднее, чем в море, но зато в бассейне быстрее устаёшь. Движения делаешь всё те же, но отмеренность ограничивает размах и навяливает усталость.

Море и бассейн – живая вода и мёртвая. В море много неправильностей, типа водорослей, но там ты свободен. Ибо оно непрозрачно, и, нырнув, ты можешь побыть мгновения собой, ты можешь отдаться стихии, парению, заплыть куда-то подальше, чтобы под ногами ухала опасная пропасть.

В море есть волны! Бассейн же похож на наркотик и на быстрый секс. К морю нужно собираться и подходить более основательно. На море нужно решиться.

40

Олега с детства влекли дальние страны, земли и города. Он до сих пор мечтает завести любовницу японочку или китаяночку, тихую и покорную. Африка – тоже хорошо, тоже близко – к природе, к естественному образу жизни, к красоте, разлитой в мире. Поэтому, несмотря на протесты подруги, помешанной на комфорте, Гагарин вызвал такси и выдвинулся в город, раскинувшийся неподалёку.

Подъехала старая, скрипучая колымага (и старуха за рулём – яркий лак на ногтях облупился, на носу очки с толстыми стёклами, нечесаные седые космы), гордо называемая «гранд такси».

Город оказался ещё более странным. Декорация из «Бриллиантовой руки», так и ждёшь, что где-нибудь за поворотом возникнет проститутка с бессмертным «Цигель-цигель, ай лю-лю» на устах. Олег, одетый во всё белое, смеётся: «Руссо туристо, облико морале!».

Приморские отели, огороженные большими белыми заборами, похожи на миражи или посольства стран другого мира. Так оно, скорее всего, и есть. Потому что вся остальная реальность безотрадна и никому не нужна.

Перманентная сваленность и свалка, вяленость и полное слияние с тем, что тут понимается под природой – грязным хаосом, порожденным самим человеком. В городе, конечно, есть красивые места, но все они выглядят как-то пародийно, словно кто-то тщился построить потемкинскую деревню, но, как всегда, все средства разворовали.

Апофеоз разгула хтонической стихии – привокзальный туалет (другого не нашли), в который нужно входить через облезлое кафе. В туалете нет света, и дверь не закрывается, что к лучшему, ибо штыряет сильнее нашатыря.

Убогие лавчонки со скудным репертуаром и чудовищная развращённость дармовыми деньгами, что сыплются с неба. Увидев возможности других миров, другую жизнь, аборигены не восприняли это призывом к действию, к изменениям, они лишь взяли всё самое худшее у европейской цивилизации, таким образом удвоив свои беды…

Нет, с Олегом и Даной здесь ничего особенно неприятного не произошло, просто природа, камни и люди дышат чуждостью, едва ли не враждебностью.

Олег обиделся на Африку, словно ему подсунули залежалый товар, обманули.

– Нет, это не Рио-де-Женейро, – сказал он своему отражению в большом зеркале и утвердительно кивнул.

Но расстраивался Гагарин недолго, у него теперь, как у ребёнка, одна эмоция сменяет другую, очень уж он живёт теперь быстро. Его фэн-шуй направлен на юго-восток, его какой-то там Африкой не проведёшь. Солнце встаёт на востоке. Отныне дорога лежит только туда!

41

Да, кстати, вот ещё одно косвенное (или всё-таки более чем конкретное?) свидетельство непреложности сопутствующего волшебства. При посадке в иностранный «боинг» Олег внезапно почувствовал страх. Вылетали вечером, в пасмурную, ветреную погоду, нудящую зубной болью. Передалось.

Раньше он полётов не боялся. Никогда. У него даже уши не закладывало, а всяческую турбулентность Гагарин воспринимал как катание на американских горках: вверх – вниз, вверх – вниз, а то, что дух захватывает и в животе прохладный обвал случается – так это происходит ровно в соответствии с задуманным эффектом.

А тут вдруг страх. Из-за открывшихся возможностей, которые только-только начал пробовать? Надкусил только-только и испугался не успеть испить до дна? Деньги жать стали и в липкую дрожь превратились.

Пока самолёт выходил на взлётную полосу, включал турбины, заставляя покрываться пластик обивки мелкой дрожью, Гагарин вытащил блокнотик, разложил столик и торопливо записал:

Мы приземлимся без проблем,

Домой вернёмся насовсем…

И только тогда успокоился, волнение как рукой сняло. Из-за судьбоносности момента написал в рифму. Почему – и сам не знал. Не шедевр, конечно, но жизнь в безопасности, и это – главное.

Пока Олег священнодействовал, Дана смотрела и не вмешивалась: мало ли что. У богатых свои причуды. Каждый своим способом превозмогает внутренний дискомфорт, который при взлёте не посещает только бесчувственных стюардесс.

42

Классовый антагонизм на работе нарастает. Вернувшись из Марокко с пластиковым пакетом, полным апельсинов, отдохнувший и загорелый, Гагарин наткнулся на стену отчуждения. Коллеги словно бы сторонились его. Косились. Шушукались за спиной, и это уже не прикалывало, как раньше, не радовало.

Верным дружбе остался лишь добродушный Денисенко. Бледный (после дежурства), исхудавший, он радостно пожал Олегу руку, отметил загар. В обеденный перерыв сели вместе, Денисенко развернул бутерброды с докторской колбасой.

Гагарина распирало похвастаться открывшимися возможностями, едва сдержался: чувство самосохранения развивалось в нём с самого раннего детства, а на четвёртом десятке приобрело гипертрофированные формы.

Заговорили, впрочем, о богатстве. Гена по простоте душевной заговорил. Пришлось молча выслушать. Единственная фраза, которую Гагарин позволил себе изречь со значением, звучала достаточно нейтрально.

– Богатый – это тот, кто распоряжается своим временем и может потратить его на себя.

– Значит, богатые – совершенно иные существа? – не унимался дискуссионно настроенный Денисенко.

– Знаешь, Гена, – Олег вспомнил чью-то фразу, – богатые – точно такие же люди, как и все другие. Просто у них денег больше.

– Я тоже так думаю, – пробасил Денисенко и завёл глаза, – вот если бы у меня было много денег…

– И тогда бы что?

– Ну не знаю, не знаю…

– Вот и я не знаю, – сказал Олег.

Часть вторая

НОВАЯ ЖИЗНЬ

Глава пятая

Китаец

43

Давно к нему не приходил этот потусторонний Голос, очень давно. Олег по нему соскучился, потерял ориентир, тем более что жизнь пошла путаная, непредсказуемая.

Что из всего этого выйдет? Пан или пропал? Ничего страшного не грозит, горизонт чист, но отчего ж тогда, время от времени, посасывает под ложечкой? Олег врастает в новую кожу. Олег привыкает к изменениям во всём – от манеры одеваться так, чтобы быть не слишком заметным, до ощущения вседозволенности: иной раз накатит безбашенное «своя рука владыка», и хочется заставить солнце вставать на западе. Смешной человек, Гагарин уверен, что теперь это (изменить траекторию вращения планеты) в его силах. Ну-ну.

Превращения незаметны и необратимы. Его начинает тяготить работа: богатый человек может (должен) тратить все силы на самого себя, а не на других. К тому же эти «другие» люди ни черта не понимают в тонкостях коллекционных вин и не ценят прелестей дорогого постельного белья – ведь и в самом деле, есть ли разница, на каких простынях спать?

Лишь бы спалось, и сны демонстрировали комфортные.

Олег дежурит. В городе ночь, тишина, в больнице – вязкая духота многочисленных мучений, наслаивающихся друг на друга, хочется открыть окно, проветрить палаты, но нельзя, да и не приведёт ни к чему. Олег снова закуривает сигарету. Возле компьютера (экран светится как телевизор дома) ещё можно существовать – немного уюта, зеленый чай опять же. Тогда он и начинает слышать Голос.

44

В марокканском отеле Гагарина тронула одна подробность – для того чтобы руки жильцов не марались типографской краской, газеты здесь проглаживали утюгом.

Изощряться можно до бесконечности – он и раньше подозревал за миром нечто подобное, а теперь убедился в этом. Он ещё не знает, что сытость и скука очень скоро становятся главными болезнями богатых людей, практически неизлечимыми заболеваниями, хронические формы которых отяжеляют депрессии, алкоголизм и самоубийства.

Это только в раннем детстве мы все мечтаем оказаться в закрытой на ночь кондитерской. Взрослый человек знает ограниченность своих возможностей: после третьего (ну хорошо, четвёртого пирожного) начинаются (могут начаться) ненужные проблемы с пищеварением, лишним весом и т.д. и т.п.

45

Диалог получается невнятным. Больше намёков, чем конкретных указаний. Одни, понимаешь, метафоры, толкуй хоть в эту сторону, хоть в другую. Мол, хотел – и получил, дорогу осилит идущий, но благими намерениями дорога в ад вымощена – груда штампов, порождённых усталым и растерянным мозгом.

Никакой определённости, так что полагайся (приходится полагаться) на собственные силы. Буратино вылез из пелёнок и пошёл в школу. Теперь ему уже никто не указ, а раз так – делай что должно, и будь что будет. Эх, если бы только знать, что делать.

А вот не сцы, гудит Голос, я дам тебе проводника, который выведет к Свету и к Воде, к Воде и к Свету, иди за ним и не оглядывайся, не сомневайся, только так всё и сложится, всё и получится.

Понурый Гагарин кивает. С этим более или менее разобрались. Если честно, его другой скользкий момент волнует – неужели действительно будет всё и ничего за это?

Голос замолкает на неопределённое время. Экран компьютера гаснет, переходит в экономный режим: на его тёмном фоне проступают звёзды, которые бешено мчатся в никуда.

За окном висит полная луна, отчего становится совсем уж неуютно. Вдруг нестерпимо начинает вонять пепельница, Гагарин идёт к раковине и начинает настойчиво мыть. Моет, моет, моет…

– Если Воды станет больше, чем Света, ты окажешься на пределе, после которого наступит или окончательный Свет или окончательная Мгла.

– А как я пойму это? – спрашивает Олег пустоту.

– Поймёшь, обязательно поймёшь, когда поделишься тем, что у тебя есть. Чем дальше ты будешь идти вслед за проводником, тем чётче станешь понимать, что от тебя требуется.

– Но кому? – шепчет Олег пустоте пустот.

– А это ты уже знаешь, понимаешь, причём уже давно. Очень давно, – отвечает ему пустота.

Вот и пойми, что к чему.

46

А утром его меняет китаец. Он давно уже тут стажируется. Тот, что иероглиф однажды нарисовал. Еще до Парижа. Гагарин спросил, как будет бурная любовь, что накрывает с головой… Парень хмыкнул, сосредоточился на время, потом изобразил.

Симпатичный вполне китаец. Молодой специалист. В очках. Зовут Аки. Правда, по паспорту у него другое имя, но у них, в Китае, так принято – дома одно имя, в документах другое. Хорошо знает русский язык, язык Пушкина и Есенина. Есенина любит особенно, «в старомодном ветхом шушуне…» наизусть знает. В школе учил. Только говорит медленнее, чем нужно. Словно заикается. Словно заика, вылечивший заикание (Олег вспоминает Дану).

Любознательный такой. Член коммунистической партии Китая, о чём сообщает не без гордости, хотя и с некоторым смущением (не знает, как отнесутся). Все сначала удивляются (будто пару лет назад ещё сами поголовно не числились), а потом Денисенко объясняет, мол, помнишь, как у нас раньше было? Выпустили бы за границу какого беспартийного? То-то же. Эх, коротка историческая память у нашего народонаселения.

– А ведь точно, короткая… – закатывают глаза нянечки, вспоминая первую и единственную программу советского телевидения, сахар по талонам и чудовищное нижнее белье.

А одна пожилая, но всё ещё очень темпераментная докторша армянского происхождения (они иногда выкуривают с Олегом по сигаретке) зачем-то добавляет:

– Нет, память у нас хорошая. Я до сих пор помню, как партия и правительство сообщали через центральные газеты об очередном снижении цен на товары первой необходимости. Скажем, с первого января такого-то года. И о повышении цен на предметы роскоши, как-то шампанские вина, хрусталь, изделия из золота и драгметаллов, кожа, дубленки…

– И лыжи… – почему-то добавляет Денисенко.

– А ведь точно, – закатывает глаза низший обслуживающий персонал, – и мы всё это помним-помним. И томатный сок в кафетерии по десять копеек за стакан. А рядом солонка, алюминиевая ложка для соли в стакане с мутной водой, в которую эту ложку окунали.

– Но почему вдруг лыжи? – не понимает знойная армянка.

– А потому что они сделаны в СССР и на них стоит знак качества, – отвечает Геннадий Юрьевич.

47

Олег дружит с китайцем, когда время есть. Всё про таинственный восток интересуется. Наблюдает, как Аки ест, как Аки пьёт, как шутит. Но Аки и не думает шутить, он лишь буквально воспринимает то, что говорят ему люди. И возвращает им ту же самую прямоту, которую русский человек, отвыкший от единства мыслей и дел, воспринимает за юмор. Гагарин смеётся тому, что Аки говорит, а китаец не может понять, отчего русский веселится.

Но если смеётся – значит, так тому и быть. Аки – «типичный представитель» своей культуры, самой иерархической культуры в мире. За тысячелетия его предки выработали жёсткий канон соответствий, полок и полочек, по которым разложены чины и знания. Всяк сверчок знает своё место, шесток.

Аки выпал из этой понятной и приятной расчерченности мира на квадратики и теперь страдает от непонимания. Но ведь не просто выпал, скорее – вырвался, не хотел быть как все.

Сын крестьянина из северной провинции, Аки оказывается человеком новой формации, в нём бродит вирус индивидуализма, из-за которого он и выучил чужой язык (русский, потому что близко лежал), учился лучше всех, приехал работать в чужую страну, о которой много слышал и ещё больше мечтал.

Гагарин, представляя себя в пробковом шлеме, тоже ведь хотел от себя убежать и за спиной великой и чужой цивилизации скрыться. Но у него не получилось в Китай уехать (а было дело – даже резюме рассылал), в отличие от Аки, который осуществил перемещение из «Поднебесной» на «одну шестую». И был интересен хотя бы уже этим.

48

Статный (бассейн дважды в неделю), смуглый, коротконогий, коротко стриженый лопоухий очкарик (в годы Культурной революции таких нещадно били или заставляли каяться), Аки постоянно влипает в разные истории.

В том числе – из-за своего упрямства: видите ли, нужно ему только русскую девушку и никакую иную. Приятели-китайцы из местного землячества несколько раз знакомили его с местными китаянками, приглашали на вечеринки по случаю Праздника цветов или Дня матери, где точно так же маялись, оторванные от привычного образа жизни, одинокие китайские девушки.

Однако Аки не торопился с ними сходиться, ограничиваясь «вводными» встречами, посиделками. Дальше дело не заходило. Аки считает – по пекинским меркам, он преуспевающий и весьма выгодный жених (работает за рубежом, недавно в Пекине однокомнатную квартиру выделили) и поэтому хочет найти ровню.

А ещё ведь нет лучшего способа узнать чужую страну, чем проникнуть в неё через женщину. Аки постоянно говорит Гагарину об одиночестве и неустроенности, жалуется на отсутствие семьи и ребенка (маме весьма огорчительно): быть холостым китайцу в тридцать лет – просто непростительно. А жена – залог уюта и здоровья: накормит, постирает, спать уложит.

Олег удивляется рациональности подхода, но Аки разводит руками: при чём тут любовь, браки не на любви держатся. И продолжает знакомиться с русскими девушками.

49

Русских Аки знал хорошо. Думал, что знал, пока не попал в Россию. В школе подробно разбирали «Капитанскую дочку» Пушкина – повесть про благородство и красоту человеческих отношений.

По телевизору, вместе со всей Китайской Народной Республикой, Аки смотрел «Семнадцать мгновений весны», где скорбно-мудрый Штирлиц вырывал победу над врагом из пасти разъярённых фашистских хищников, а потом сидел в машине опустошённый и грезил о родине.

Ныне Аки отлично понимал советского разведчика, засланного во вражеский тыл. Отчасти, он и сам был таким вот шпионом поневоле. После советского фильма мальчишки на улице его детства играли не только в царя обезьян Сунь У Куна, но и в советского разведчика. Вот Аки и доигрался…

Но самое сильное впечатление, после чего, можно сказать, судьба и определилась, на него произвели «А зори здесь тихие» про военное подразделение девушек, самозабвенно погибающих за свою страну.

Фильм его тогда потряс – эти милые, эти робкие и хрупкие создания, эротичные до невозможности (военная форма им очень шла, подчеркивая грудь, подчёркивая талию), образы их долго преследовали китайца во снах…

После кино нашёл книгу, прочитал, укрепился в своём. Книга оказалась ещё пронзительнее и слаще, после нее пропал наш китаец, как есть пропал. Отныне «выходила на берег Катюша» пелось им особенно интимно и прочувствованно.

Русский и китаец – братья навек…

Однажды выпивали с Гагариным, сидя на летней кухне (окна распахнуты в солнце, балконная дверь ходит вслед за ветром), Аки говорил, что китайские мужчины вполне пьющие, но сам опьянел быстро.

Олег упросил его сделать настоящий китайский ужин, Аки навёл много дыму, чадил в кастрюле пряностями, добавлял сахар в свинину, сидел у плиты, подперев лицо руками, раскачивался из стороны в сторону и бормотал почти стихами.

Не знаю, кто я…

Не знаю где я…

И не спроси, откуда я…

Родина моя далеко…

Любитель этнографии, Гагарин уговорил Аки спеть. Звуки чужого языка завораживают. Когда Аки звонили друзья-китайцы и он начинал калякать по-своему, ординаторская замолкала. Но петь Аки отказывался, смущался от внимания коллег, стараясь быть невидимым и малозаметным. А тут, напившись, вдруг запел. Тихо и пронзительно. Опустив глаза.

– О чем эта песня? – спросил после паузы Олег.

– О том, что река времени неумолима и она поглотит всех.

– Сильно скучаешь по дому?

– Не то слово, – сказал Аки, – чувствую себя первым китайским космонавтом, высадившимся на Луне.

Русские девушки его огорчали. Сильно огорчали. Они совершенно не походили на солдаток из фильма «А зори здесь тихие». Ну никак. Аки не понимал, что у них на уме: говорят одно, делают совершенно другое. Познакомился тут с одной…

50

Зовут Таней, на свидания приходит с младшей сестрой. Не хочет оставаться наедине. Бывает ласкова, но только если хочет чего-то добиться. Аки пригласил её в китайский ресторан (в настоящий китайский ресторан, о котором вы, русские, не имеете никакого понятия), ну и она согласилась стать «его девушкой», когда счёт принесли.

Аки спросил, мол, как же я буду за тебя платить, если ты не «моя девушка», Таня и согласилась, мол, твоя… твоя… Он тут же ввернул:

– Что, и замуж за меня пойдёшь?

– А позовёшь? Ну, тогда конечно…

На выходные решили отправиться за город старинные монастыри смотреть. Заказывая гостиницу, Аки потирал руки, думал, дело решённое. Утром пришла с сестрой, ехали молча, день выдался хмурый, пасмурный.

Поездка не заладилась. Курносая конопатая сестрица лезла в каждую дырку, и было её много, и некуда было от неё деться. Потом подвернула ногу, ныла, пока ехали в гостиницу…

На романтическое путешествие поездка не потянула.

В понедельник Таня исчезла, не отзывалась. Аки тоже не звонил, тянул паузу. Ходил в бассейн два раза в неделю, смотрел порнокассеты на видаке. Сестры прорезались через два месяца поздним вечером: не успевали на метро, просились переночевать.

Аки отказал, разозлившись на нечаянную фразу, которую, скорее всего, просто не понял. Таня разозлилась в ответ.

– Прежде чем разговаривать на серьезные темы с девушкой, надо хорошенько подумать. Тебе не пятнадцать лет, – и положила трубку.

51

Через пару недель, на вернисаже в музее современного искусства, Аки познакомился с очаровательной Наташей. Не первой молодости женщина, но эффектная и интересная, очень ухоженная.

Особенно Аки понравились её длинные кудрявые волосы и чёрные, бездонные глаза, в которых плясали смешливые чёртики. И грудь понравилась, и ноги, и росту она оказалась ровно такого же, как и сам Аки. Наташа подкупила его внимательностью: слушала и не перебивала, пыталась вникнуть в суть, а если суть ускользала, то не стеснялась переспрашивать.

После музея гуляли по набережным. Переступали через тополиный пух, фотографировались у фонтанов, бивших прямо из речной воды. Аки решил брать быка за рога, предложил поехать к нему.

На удивление, Наташа согласилась мгновенно, даже не ставила условий. Когда вошли в квартиру, поцеловала его пухлыми губами и пошла мыться в ванную. Вышла уже голая, и влага, загустевавшая в межножье, была отнюдь не водопроводной.

Аки быстро скинул портки и пристроился к этому спелому, сочному фрукту. После курили голыми на балконе, и Аки почти не стеснялся – если русские так поступают, значит, так надо. Значит, так принято…

Аки редко интересовался у «этих белокожих» правилами поведения. Если что-то непонятно, он предпочитал отмалчиваться или доходить до понимания самостоятельно.

Иногда не получалось, тогда он дёргал за рукав Олега. Отводил его в сторону и спрашивал так, чтобы другие врачи не слышали. Выбрал в конфиденты, принимая гагаринскую внимательность за особенную душевность.

А Гагарину нравилось общаться с Аки, посланцем его собственной Внутренней Монголии, раз уж не удалось уехать и целиком погрузиться в чужой мир, то хоть так – брызгами и отсветом чужого багажа.

52

Аки боялся, что после курения на балконе Наташа тоже исчезнет. Но нет, время от времени она звонила, приезжала, они уединялись в холостяцкой квартирке или же шли куда-нибудь развлекаться.

Катались на американских горках, ходили в кино на фестиваль азиатского экстрима (Аки потом плевался на фильмы про тайских трансвеститов), захаживали и в настоящие китайские рестораны, Наталья умело обращалась с палочками.

Замуж она не просилась, тема эта вообще никак не поднималась, из-за чего Аки решил, что не все русские девушки хотят срочно соединиться со свободным мужчиной.

С одной стороны, его это устраивало, свободу, от которой он маялся и постоянно уставал (стирка, глажка, готовка, длинные одинокие вечера), терять не хотелось.

Но с другой – любопытство жгло пятки: как же так, встречаются они уже не первый день, и не второй, и не третий (месяц прошёл, затем второй), а никаких планов и намерений не высказано.

Аки начинал заводиться и прикипать к Наташе ещё сильнее. Но она держит дистанцию, рассудочна даже в постели, никогда не теряет головы и отключает телефон, переступая порог квартиры свиданий (Аки случайно заметил).

После свиданий не отзванивается, пропадает на какое-то время, и тогда телефон её «находится вне зоны действия сети». То есть появляется только тогда, когда сама хочет появиться, когда хочет встретиться с Аки, но если попытки делает он, то «абонент недоступен». Про свою жизнь ничего не рассказывает, молчит или предпочитает, чтобы говорил Аки. Вот он и практикуется в русском языке. Великом и могучем.

53

Разгадка сваливается ещё через пару месяцев медленного, размеренного романа. Когда наступает осень и особенно хочется нежности и тепла, Аки сам заводит роковой разговор. К тому времени его начинает мучить бессонница, наваливавшаяся как-то циклически – то ли вослед фазам луны, или же из-за холостяцких раздумий.

Он пригласил её на молочный коктейль в кондитерскую, в зал для некурящих, долго не мог начать разговор. Не решался, переводил взгляд на стены, покрытые уморительными рисунками.

Заказ принесла молодая официантка, спелая и сочная, в самом соку, на фоне которого он вдруг увидел, что Наталья его не такое уже и юное создание. Странно, но он никогда не задавал ей вопросов о возрасте, и сам не думал об этом. Воспринимал её как данность, ничего не зная о работе, образе жизни… Единственное, что допускается в их беседах, – это её воспоминания. О стране, которой больше нет, о том времени, «когда деревья были большими», а Наташа носила красный пионерский галстук, любила петь у костра, проходила практику на огромном писчебумажном комбинате, вела песенники и по вторникам готовила политинформации.

Разговоры их в основном получались необязательными, завязанными на сводки новостей (а в Иркутске опять самолёт упал, а недавний дефолт не повторится) или на проблемы российско-китайской дружбы, это промежуточное, межеумочное – «а у нас в России», «а у нас в Китае…». Когда каждый чувствует, как его большая страна дышит в спину.

Говорить о личном избегают, замещая личное пересказом обычаев и странностей.

54

– А в Иркутске опять самолёт упал, – начинает Наташа по привычке.

Но Аки молчит, не поддерживает. Обычно он охотно, с азартом откликается, а тут – набрал молочный коктейль в рот и пузыри делает, соломинкой балуясь: ребёнок и всё тут. Меньший брат.

Наталье его жалко стало, положила ладонь на его руку и сразу стал виден контраст: белая кожа, жёлтая кожа и никаких волос – получается, что у Натальи волос на теле много больше, чем у её мужчины.