Текст книги "Последняя любовь Гагарина. Сделано в сСсср"
Автор книги: Дмитрий Бавильский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
Однако про ближайшее окружение он должен знать всё…
71
Олег Гагарин – меняется! Незаметно, исподволь становится другим человеком. Внутри его личности возникает совершенно иной характер, проступают черты изначального плана Творца, который мало кто может осуществить: обычно людям всегда мешают социум, гены, бытовые обстоятельства.
А Олегу выпадает шанс… самореализоваться. Получить себя «в чистом виде». Так со здания снимают строительные леса, и перед восхищённой публикой как бы вдруг возникает отреставрированный дворец.
Многое, на что Олег ориентировался всю сознательную жизнь, оказывается неважным и отмирает так быстро, что Гагарин может не заметить перемены. Новое ворочается в нём и ищет выхода. Странно видеть в зрелом человеке ростки молодых, отчаянно зелёных побегов. Словно молодость вернулась.
Опасный, между прочим, процесс: вторая молодость не приходит и не проходит бесследно. Любое ускорение возникает за счёт внутренних ресурсов. Да, выходишь на иной уровень, но от этого устаёшь быстрее тех, кто растёт и стареет в режиме линейного времени. Растёт себе и стареет.
Гагарин начал седеть в 25, не придавая этому особенного значения. А ведь есть в этой генетической предрасположенности и своя метафорическая правда.
72
Но пока физиолог Гагарин не задумывается обо всём этом. Дел громадьё, а сердце – пламенный мотор. Правда, Олег перешёл на облегчённые сигареты и старается не злоупотреблять горячительными напитками, налегая всё больше на зелёный чай, привозимый Аки из экзотических заграниц. Нанимает диетолога, чтобы заботиться о здоровье уже сейчас, ничего не откладывая в долгий ящик.
Деньги позволяют жить сегодняшним днём, вот что важно!
Ты существуешь в отсеке сегодняшнего существования, отчего жизнь ускоряется ещё больше. Безумная гонка за ощущениями и впечатлениями, что копятся, откладываются склеротическими бляшками, научают скорбному бесчувствию. Многого уже не замечаешь: некогда…
потом…
Соблазны лавинообразны, сыплются снегом, скачут мелким бесом, отчего ускоряешься ещё и ещё. Покуда хватает сил. Пока хватает. Олег, наконец, понимает, что за всем не поспевает, физически не поспевает, нужно снова научиться втягивать пивной живот желаний и потребностей.
А не получается уже, процесс приобрёл необратимый характер органических изменений. Только радикальные меры, схима, исихазм или полная удалённость от мира. И тогда он увеличивает штат помощников, подготавливающих переезд, и тогда, подобно Петру Первому (кумир детства), сам вникает в тонкости обустройства новой жизни.
Дана замирает от удивления: да что это с мужиком творится? На кризис среднего возраста не похоже, депрессия иначе пахнет, может, климакс? Тоже вроде рано, но тогда что?!
73
Постоянное, щемящее ощущение, точнее, стремление: оказаться в центре мира. Точно этот «центр» реально существует, и следует с ним совпасть, попасть в него во что бы то ни стало. Не то чтобы казалось, будто жизнь проходит мимо (достаточно нескольких нехитрых усилий – и окажешься внутри собственной жизни), поезд уходит, и необходимо вскочить на подножку последнего вагона…
Мир представляется в виде множества параллельно расположенных миров, висящих на невидимых (или видимых?) ниточках под определённым углом, и ты всё время перемещаешься из одного мира в соседний. Но всё время промахиваешься и оказываешься на обочине. Не социальной обочине и даже не экзистенциальной, но какой? Как объяснить?
Ты строишь жизнь, нагромождая обстоятельства, как кирпичи, зарабатываешь деньги, постоянно куда-то продвигаясь. Так почему бы это «куда-то», в конечном счёте, не оказалось тем самым центром, мимо которого ты постоянно проскакиваешь? Особенно если у тебя появляются возможности и деньги, точнее деньги и возможности, одно без другого не ходит, и ты начинаешь оказываться то в Париже, то в Барселоне, меланхолично подмечая, что вроде как и тут, и тут тоже этим самым чаемым центром и не пахнет. Дальше, конечно, есть Нью-Йорк, но каково жителям Нью-Йорка? Им на Марс желать? Что, и им тоже? Ощущение это повсеместно и неоригинально, оно схоже с никотиновой зависимостью.
Вечер сгущается в ночь и оседает к прологам улиц. Дома стоят чётко очерченные, точно они одинокие деревца в степи. Внутри домов чётко очерченные окна. Клёны осыпают последнюю листву, обнажая исподнее – бухенвальдские бедра эйдосов.
Начинает идти дождь.
74
Гагарин никогда и никому себя не объясняет. Не приучен. Да и забот полно. Да и невозможно объяснить себя другому человеку, он отчётливо знает это. А с тех пор как разбогател, знает это ещё более чётко: богатство раскрыло в нём тёмные и, казалось, навсегда заколоченные комнаты, дух захватывает от непредсказуемости.
Время от времени Гагарин устраивает исчезновения из реальности, как он сам их называет – «выпадания». У него появляются тайные знакомцы и даже любовница – кроткая стерва кореянка.
Она живёт в коммунальной квартире (в центре полутемного лабиринта!). Гагарин прячется у неё, отмокает в благовониях и в сонной бескорыстной заботе.
Бескорыстия чувств Даны ему уже не хватает. Перестаёт хватать. Олегу, оказывается, нужна ещё и эта, нереальная женщина. Мираж с мягкой, бархатистой кожей, воплощение давнишней мечты о побеге в экзотические обстоятельства.
Раньше он грезил об этом от недостатка жизненных впечатлений, теперь, напротив, от их избыточности. По натуре Гагарин, похоже, беглец…
От себя, от людей, от (любых) обязательств. Ему известна только одна форма «работы» с действительностью – желания, зашифрованные в блокнотике со знаком качества. И как конечный результат, как центр собственной Вселенной – остров. Вот для чего потайные практики…
Он теперь снова ездит в метро. Стало не хватать как воздуха скученности и анонимности, равнодушных лиц, пучеглазыми стаями проплывающих мимо.
75
Коммуналка неуловимо связана с детством, с ощущением объёмов окружающего пространства. Когда тенистые дворы кажутся бездонными. Нельзя возвращаться в места своего детства, потому что удивишься выхолощенности пространства, пустоте, вываренности. Плоский, почти рисованный задник. Впрочем, осенью любая тихая улица кажется многокомнатной квартирой с веником в красном углу.
Коммуналка похожа на скопление кротовых нор, пространство сжато до состояния конденсата, оттого твоя жизнь в ней, жизнь тут более концентрирована, ибо делится на до и на после двери, отделяющей тебя от других. Даже если ночью ты идёшь в туалет, то собираешься и концентрируешься. Все равно как в метро или в концертный зал. В коммуналке обязательно должно быть очень много углов и вспомогательных пространств, кладовок и полатей. Все это, помноженное на близость таинства чужой жизни, мирволит вырабатыванию особого экзистенциального бальзама, который загустевает в темноте и непроявленности углов. В коммуналке обязательно высокие потолки (даже если комнаты и имеют обычные, стандартные размеры) – потому что вся эта жизнь, твоя и чужая, испаряется, должна испаряться, подниматься вверх и скапливаться паутиной в темнеющих коридорах потолка и в нычках над оконными рамами. За закрытыми дверями твоей комнаты варится какой-то странный текст, осве(я)щённый лампой под абажуром, порой выхватываешь кусочек чужого быта, почти невзначай, это как если подсматривать за чужой жизнью, глядя в окна напротив. Окна запотели, но светятся, и за ними что-то такое движется – тени людей и изображений на телевизионном экране.
Метро – это тоже гулкая коммуналка, пространство коридора, который принадлежит сразу всем и не принадлежит никому. Все спешат пробежать пограничье, чтобы закрыться за своими оловянными-деревянными дверями. Но даже там, закрывшись, ты уже более не можешь стать собой, потому что дверь эта очень тонкая, чужое сочится запахами с общей кухни. Общие пространства обладают особым воздухом, он тут или тяжелее, или, наоборот, невесомее, почти до головокружения, это как воздух вокзала или церкви, храма, многих движущихся людей и недвижимой рамы, открытой всем ветрам. В коммуналке, несмотря на заклеенные рамы и законопаченные стены, всегда сквозит.
Я вспоминаю главную коммуналку детства на улице Пушкина, в ней жила моя двоюродная сестра Люба. Невероятно концентрированная территория инаковости, она всегда меня будоражила и манила. От этой прихожей с большим и чужим коридором до осыпающегося балкона. Обязательно на последнем этаже (до сих пор лестницы этого подъезда снятся мне – с провалами, которые нужно и страшно перепрыгивать). Такой концентрат возможен также в своих домах, где живет вот уже не одно поколение жильцов, каждый из которых привносит свои запахи и подробности своего быта. В сенцах всегда пыль и полумрак, которые и есть поле для зарождения какого-то странного отчуждения, отчуждение – наконец-то это слово возникло. Вот и осень такая же. Все уже ждут, когда выпадет снег, ждут и не дождутся. Все живут авансом, в запас, мечтая перебраться через сугробы к новой весне, когда мы снова и вновь заживём по-новому.
76
Копилась усталость. За всем не успеешь, всего не поймаешь. Кроме того, страх этот постоянный – потерять блокнот или утратить его иным способом. Одно время Гагарина не отпускало ощущение, что за ним охотятся, выслеживают, пытаясь проникнуть в Главную Тайну и лишить заветного талисмана.
Откупорив бутылку виски, Олег медитирует над блокнотом, раскинувшимся перед ним обнажённой женщиной, – мол, бери меня и делай со мной всё, что захочешь.
Впервые за несколько недель Гагарин оказался в своём холостяцком углу: Дана очередной раз укатила «по европкам», а его не взяла. Или он сам не поехал? Хотя бы, чтобы честно, то есть без всякого напряжения, посетить свою луноликую кореянку.
Но и экзотика эта тоже уже не насыщала так, как раньше. Спала кореянка на полу, клала под голову неудобный валик, циновки были жесткими. Каждый раз, сделав мужское дело, Гагарин норовил поскорее уйти из затхлой и прокуренной коммуналки, поскорее вернуться в привычный мир комфорта и дорогих удовольствий. Хотя секс с кореянкой до сих пор казался ему феерическим. Вот только секс один и остался…
Любовница воспринимала его стоически, азиатское лицо не выражало никаких эмоций.
– Да, мой белый господин… Нет, мой белый господин…
Типа того. И только. Ничего лишнего. Ничего личного. Царство функционализма и минимализма. В царстве ободранных обоев и потрескавшихся от влаги стен.
Тоже мне, Йоко Оно.
77
Некоторое время назад он снял огромный номер в самой дорогой гостинице, в новострое кремового цвета, печально глядящем на правительственную реку. Занял пол-этажа – соответственно состоянию и положению. Апартаменты Олега соседствовали с номером лохматой поп-дивы, уже давно вышедшей в тираж. Пару раз он даже видел её, пьяную, опустившуюся, блуждающую по коридорам в шелковом белье. Однажды певица грызла семечки.
Соседство со звездой времён детства добавляло пикантности, но не спасало от одиночества и вязкой, тягучей тоски, приступы которой наваливались, стоило Дане куда-нибудь уехать.
Он перестал любить электрический свет, не включал освещения, сидел в пустых комнатах, не снимая костюма, в лакированных туфлях, подобно восковому манекену.
Уж лучше лечь пораньше и встать с первыми лучами солнца – как тогда, как раньше, когда он бежал в больницу к пятиминутке и утреннему обходу, никогда не опаздывал (чем и гордился). Из деревянного ящичка Олег достаёт сигару, подходит к огромному окну и смотрит на реку, на огни, отражающиеся в воде, на жизнь, проносящуюся мимо.
Олег включает телевизор с плоским экраном и в комнату начинает литься зелено-голубая патока, чужие лица, рекламные ролики, прогноз погоды… На музыкальном канале мелькает чужая музыка. Один только раз он увидел клип Бьорк с песенкой про горящие сердца и чуть не заплакал. Подбежал и выключил, не доверяя бремя решения дистанционному пульту.
И тогда в притихшую комнату снова ввалилась пустота, вырабатываемая за окном – рекой, каменным мостом, пустынной набережной и огнями чужой жизни, способными вытащить и отправить под откос душу даже самого закоренелого оптимиста.
Гагарин схватил модное полупальто, побежал ловить такси. Возле лифта снова столкнулся с примадонной. Она посмотрела на него осоловелым лошадиным взглядом и не узнала.
Да и откуда было ей знать его?
78
На светский раут его привёл Миша Самохин, переживавший очередную стадию романа с музыкантшей. Эпоха великого молчания, когда Самохин тенью следовал за скрипачкой, но в непосредственный контакт входить боялся, благополучно миновала. Где-то после Будапешта, скажем, в Карловых Варах, Миша набрался мужества, подошёл и попросил закурить.
Ну не смешно ли – преследовал её по городам и весям, примелькался всем до последнего концертмейстера, чтобы вот так перейти в «активную фазу». Его любовь прыснула и вытащила тоненькую, дамскую. С ментолом…
Ее звали Таней. То есть они познакомились. Самохин смотрел на неё как под гипнозом, пока вела в отель, пока раздевала, целовала и гладила. Стряхнул оцепенение в момент, когда оседлала и повела незнамо куда. Видимо, в даль светлую.
В повседневности Таня оказалась весьма ловкой, совершенно не похожей на неземное и отстранённое существо, только что не парящее над сценой. Голос давно сел, поражал низкими обертонами с хрипотцой. Она любила резкое словцо и была отчаянной неряхой. Плюс неуёмная похотливость, с которой Самохин на первых порах справлялся.
Таня ввела Самохина в богемные круги пьяных поэтесс и голубых композиторов. Все они, включая непризнанных литературных гениев и звёзд рекламных роликов, могли говорить только о себе.
Сначала Самохину все эти самовосхваления казались дикими, но услыхав, насколько легко Татьяна говорит о себе с ними в том же тоне, расслабился: значит, можно. Ну и привёл к ним Гагарина.
79
Когда Гагарин стал официально богатым человеком, к нему потянулись разного рода умники и умницы. Вдруг приняли за своего. Ничего же не изменилось, IQ остался прежним, если что и выпирает, то только деньги. Ан нет, оказывается, интеллект тоже измеряется купюрами. Их количеством.
Таня, хороводившая Самохина, решила записать пластинку. Разумеется, привлекли Гагарина, а кого ещё? Точнее, пока ещё не привлекли, лишь собирались, вот и протаптывали дорожки.
Как-то заманили на вручение какой-то премии, Олег даже не понял какой, театральной или литературной. «Премия престижа», как писала авторитетная газета, ну какая разница, за книгу или за спектакль?
Банкет начинается после церемонии вручения, на которой томятся цеховые рабочие лошадки, волнуются чьи-то фаны, стригут поляну журналюги. Выбирают, кипятятся, раздувают щёки, спорят, ссорятся, зарабатывают потихонечку инфаркты и инсульты.
А на банкеты приходит совершенно иная публика – блистательная, блистающая и не имеющая никакого отношения к информационному поводу.
Вот и сейчас, Гагарин во фраке, рядом Самохин и его музыкальная Танечка – попадают на праздник, когда все призы уже вручены и почетные гости перетекают в банкетный зал.
Сейчас именно закуски – самое главное, хороший аппетит бодрит либералов и консерваторов, демократов и почвенников, представителей «властных структур» и операторов телевизионных каналов, которые хоть и при исполнении, но кушать тоже хотят.
80
Телевизионные звёзды уже разбрелись по банкетному залу и окружены поклонниками – у каждой ТВ-персоны, стоящей с задумчивой улыбкой, вьётся рой людей будто бы меньших ростом.
Телелица воспитанно и задумчиво улыбаются, принимая знаки внимания, они знают, что все их знают, видели, идентифицируют. Наше высшее общество, наша элита сплошь состоят из узнаваемых лиц. И наоборот: стоит только засветиться в телевизоре – это оказывается автоматическим причислением к элите общества, к её высшему свету. Отчего вся нынешняя светскость имеет неизбывный и невытравляемый привкус медийности. Светские персонажи уже давно не имеют ничего, кроме узнаваемых лиц, ими и торгуют направо и налево.
Гагарин (он же за справедливость!) не перестаёт удивляться тому, как легко эти люди присваивают работу многочисленных съёмочных групп, редакторов и осветителей, парикмахеров и визажистов, анонимно делающих этих самых звёзд, тогда как они, сливки общества, и слова сказать не могут без телесуфлёра.
И все-таки, отлично понимая условия игры, Гагарин чувствует себя Наташей Ростовой на первом балу. Вышколенные львы и львицы, ухоженные и блистательные, отстраненно-равнодушные к незнакомцам и удивительно приветливые к «своим»…
Такое ощущение, что ни у кого здесь нет никаких проблем, только «вопросы», решаемые в течение одной, максимум двух минут. Именно здесь, небрежно перебрасываясь вроде бы необязательными фразами, люди решают дела, договариваются о проектах и т.д. и т.п.
Со снисходительностью к чужакам, которые если и случаются, то лишь для того, чтобы отразить великолепие признанных и призванных. Гагарину неуютно, он пьёт тёплое шампанское, хватаясь за очередной бокал, как утопающий за соломинку.
Ибо, несмотря на все его миллионы, он новичок в высшем медийном обществе, здесь его никто не знает, поговорить не с кем – Самохин вслед за скрипачкой упорхнул общаться со знаменитостями, решив, что Олегу в его фраке с руки развлекаться самостоятельно.
81
С задумчивым, байроническим видом (точно его совершенно не волнует окружение, куда существеннее мысленные мысли, только они и способны занимать) Олег ходит между оживлённо беседующих кружков.
Смотрит по сторонам, узнает физиономии, намозолившие глаза (выбравшись из телевизора, телегоспода оказываются, как правило, значительно меньше ростом), кивает им, будто бы так и надо, и вновь с невозмутимым видом идёт дальше.
К другому кружку, где ему так же неуютно и одиноко. Лёгкости ему не хватает или навыка. Вон ведь как другие-то внедряются в компании, казалось бы, открытые для посторонних, – подходи, говори, общайся…
…но ему отчего-то не хочется…
Не за что (не за кого) зацепиться, слова журчат, глаза блестят, дамы перебегают от человека к человеку, заканчивая (точнее, не заканчивая) разговор на полуфразе.
«Ой, извини, мне ещё нужно перемолвиться парой словечек с NN…» Или: «А вот и NN появился, пойду-ка я поздороваюсь…» И совершенно непонятно, почему с этими NN или MM нужно обязательно поздороваться сейчас, а не потом и зачем вообще нужно здороваться?
Общество взаимного восхищения, где на самом деле никто никем не восхищается, лишь себя показывает…
И Гагарин наливается отвращением ко всему вокруг и даже к самому себе.
82
Возле столов с тарталетками толчея, закусывают противники режима и его сторонники. Охлаждённая водка, тонко нарезанные копчёные колбасы и ветчины… Гагарин подходит к еде из чистого любопытства, ему почему-то брезгливо есть вместе с этими людьми.
Возле напитков разгорается нешуточный спор. Разумеется, о судьбах Родины. Про особый путь России, которого не миновать, ведь у нас даже капитализм имеет иной характер, не такой, как в других странах.
Особенно горячится тщедушный и кудреватенький в круглых очках, распаляет себя, несёт очевидную чушь. Между тем, вместо того чтобы поднять кудреватенького на смех, ему внимательно внимают несколько телевизионных дам, приятных во всех отношениях. Оратор разоблачает глобальный вред глобализации.
Ему оппонирует изящная политически подкованная дама восточной наружности (Гагарин мгновенно проникается к ней симпатией, несмотря на то, что дама эмансипирована и на робкую гейшу не похожа). Рядом с ними, облокотившись на подоконник, стоит изящнейший доктор Курапатов и несколько незнакомых Гагарину лиц.
Спорщики срываются на крик, словно бы голосом придавая дополнительный вес своим теоретическим выкладкам. Олегу становится забавно – только в России, вероятно, люди могут вот так кипятиться, размышляя на абстрактные темы – брызгать слюной и давиться дармовыми закусками. Словно бы публичность пьянит. Словно бы это – последний для спорщиков шанс откупорить сосуд с истиной.
– Да, да, да, – кричит очкастый Буратино, словно бы готовый задушить собеседницу, – идите в свой «Макдоналдс» и жрите в нем гамбургеры, вам, дорогуша, не помешает.
– Почему, если разговор заходит о либеральных ценностях, то меня сразу начинают посылать в «Макдоналдс», что, кроме «Макдоналдса», демократия ничего не построила и не создала? – оправдывается или удивляется понравившаяся Гагарину дама. – Я неплохо поужинаю и во французском ресторане. Кстати, и вы, Митя, тоже, признайтесь, любите французскую кухню.
– Щи да каша – радость наша, – подзуживает доктор Курапатов, словно бы ставя диагноз. – Дело же не в каше и не в «Макдоналдсе», – продолжает пытаться урезонить спорщиков Курапатов. – Обратите внимание, господа: споря о материях возвышенных (коими, безусловно являются разговоры о путях самоопределения нашего государства), вы всё время говорите о еде…
– Да, мы голодаем, но чего нам это стоит, – продолжает кипятиться известный всей стране Митя, – потеряны национальный колорит и отечественные приоритеты, нация вымирает, а акулам капитализма только того и нужно. Ну, вымрем мы все, и что останется? Пустые «Макдоналдсы» по всей стране… Нет, господа-товарищи, нам нужен особый путь. Православие и державность, соборность – вот на чём всегда испокон веку стояла и стоять будет земля русская.
– Кто ж вам мешает молиться и ходить в «Макдоналдс»? – взвизгивает напористая и лохматая блондинка, врываясь в полемику.
– Никто не мешает, однако же скверну эту нужно бы поистреблять, ибо нет в ней никакой духовности, слышите, нет, – с отчаянным видом главный медийный авторитет, хватает стебель сельдерея, которым украшено блюдо с мясной нарезкой, и эффектно перегрызает его. – Сплошная инвентаризация… то бишь стандартизация жизни, превратили страну, понимаешь, в один сплошной супермаркет.
– И что же плохого в том, что людям стало возможным выбирать из того, что есть? – удивился доктор Курапатов, известный в обществе представитель «Партии здравого смысла».
– Да потому, Ирина Мацуоновна, что изобилие это мнимое и сводится к нескольким позициям, навязываемым нам рекламой и всем этим потребительским обществом, которое строит, не побоимся этого определения, кровавая гебня, – объяснил всем Митя, для которого в этом мире не осталось нерешенных вопросов.
– Господи, ну гебня-то тут при чем? – пытается прорваться к истине встревоженная Ирина Мацуоновна.
– А при том, что пока мы тут с вами жируем… – Митя обвёл всех присутствующих торжествующе-презрительным взглядом.
– …Тысячи детей Южной Африки умирают от недоедания, – выкрикнул кто-то, и массовка загоготала.
– Смеётесь, – Митя поправил очки, – а между тем, вспомните ещё мои слова, что предупреждал вас Митя Кипарисов, вставлял палки в колёса кровавому режиму, а вы его засмеяли. Смейтесь-смейтесь, над кем смеётесь? – Митя не унимался, словно бы пил одну рюмку за другой. Да и впрямь выпивал. – Над собой смеётесь…
83
– Хорошо, Митя Кипарисов, – хрупкая Ирина Мацуоновна держалась стойко, пытаясь противопоставить хамству рассудительность, – отчего же вы не уходите в глухую оппозицию, всегда тусовались и продолжаете тусоваться на банкетах, между прочим, оплаченных этим самым кровавым режимом, который вы на словах люто ненавидите, вместо того чтобы…
– Чтобы что? – перебила Ирину Мацуоновну патлатая блондинка, явно завидуя ухоженности спорщицы, и широко открыла рот навстречу тарталетке.
Лучше бы она этого не делала. Ибо Ирина Мацуоновна метнула в её рот такой бескомпромиссно нацеленный взгляд, что без слов стал понятен пафос непроизнесённого.
– Vous dites toujours des betises («Вы всегда говорите глупости», фр.), – захихикала дама с глубоким декольте, в котором болтался огромный православный крест, инкрустированный фальшивыми изумрудами и стразами, образовывавшими заветный вензель «D&G».
– Je ne suis jamais plus serieux, madam, que quand je dis des betises («Я всего серьезнее, сударыня, когда говорю глупости», фр.), – через плечо возразил Курапатов большому декольте, явно от лица кого-то из спорщиков, но кого именно, понять было невозможно, так как позиция самого толстяка не проявлялась никак, ограничиваясь рамками провозглашённого им самим «здравого смысла».
– А вот то, – Ирина Мацуоновна, поднаторевшая в дискуссиях о немодном ныне либерализме, – каков ваш идеал, Митя? Легко всё отрицать и поливать грязью? Поливать грязью, при этом ничего не делая, но лишь сотрясать воздух в бесплодных дискуссиях за рюмкой хорошего французского коньяка…
– Я пью водку, – не замедлил отвести обвинения и на всякий случай обидеться Кипарисов. – Русскую водку. Only.
– У вас хороший вкус, Митя, – примирительно начал Курапатов.
Но тот его быстро перебил.
– Каков мой план? Да очень простой…
84
– Il a y des dames ici («Здесь дамы», фр.), – шутейно пытается предупредить Митю дама с православным бюстом.
Но её немедленно перебивает безапелляционный господин С-в, коротко стриженый колобок со знакомой всем физиономией (хитрые маленькие глазки, плавающие на его раздобревшей физиономии отца четырех детей, как жиринки в мясном бульоне), – ежевечерне он проповедует с экранов высшие ценности. Видимо, это и позволяет господину С-ву (его узнаёт даже Гагарин, который про телевизор и думать забыл, – чем больше у человека денег, тем реже он припадает к экрану) судить обо всём с видом знатока.
Это, отмечает про себя Олег, выглядит исключением, ведь обычно телевизионные не лезут в дебаты и отмалчиваются по сторонам – вот как, например, г-н С-дзе, стоящий с бокалом красного у концертного рояля, или луноликая Татьяна Ильинична, чей еженедельный телевизионный сарказм вошёл у всех в поговорку.
Но одно дело – стихия студии, где всегда есть помощник режиссёра, телесуфлер и, в худшем случае, монтаж, и совсем иной коленкор – когда следует высказываться экспромтом.
Пока все шумят и разглагольствуют, Татьяна Ильинична поедает сёмгу, метая по сторонам яростные взгляды. Или она хочет, чтобы её заметили и оказали респект, или, напротив, она злится на внезапно развившуюся булимию, заставляющую пожирать всё, что находится на подносах.
– О каком православии вы говорите, – господин С-в возносит руки к хрустальной люстре, – религия необходима, не помню кем сказано, для того, кто, как наша служанка, по воскресеньям ходил на утреннюю молитву… Что такое православие как не торговля воздухом? Я бы даже сказал – воздушком… Посредники, торгующие чем? Вы только задумайтесь – верой…
85
Оригинальностью речей самодовольный С-в производит революцию в самых заядлых спорщиках. Митя Кипарисов воодушевленно срывает очки и начинает протирать их салфеткой. Его глаза округляются, и он выдыхает, решив перещеголять популярную телефигуру.
– Совершенно с вами согласен, господин хороший, более того, скажу, между понятием «религия» и понятием «фашизм» я уже давно ставлю знак равенства, «религия» это и есть современная версия фашизма, в гламурной его ипостаси, ибо… Ибо… – и тут выхлоп лидера кружка заканчивается, он хватает ртом воздух, словно бы не в силах переварить поступающий в него кислород, и этой паузой незамедлительно пользуется Ирина Мацуоновна.
Ей не нравится, что г-н С-в перехватил у неё инициативу и обратил внимание присутствующих на себя. Говорить о православии она не может, поэтому не находит ничего лучше, как ещё более язвительно и иронично повторить свой вопрос.
– Так каков же ваш идеал, нигилистушка вы наш ненаглядный?
Мите явно не до того – он полностью находится под впечатлением своего последнего умозаключения и не в силах вернуться к началу разговора.
– J’ adore les questions politiques! («Я обожаю политические вопросы», фр.), – от всего сердца воскликнула глубоко декольтированная православная особа, а нечесаная блондинка (нечесаная, разумеется, по последней моде) кивнула ей молча и с пониманием.
Странное дело: все эти наши споры строятся таким образом, что каждая последующая реплика словно бы отменяет, затемняет все предыдущие. Словно бы спорщики забывают, о чём недавно говорили, предыдущие аргументы напрочь стираются из памяти, главное – не останавливаться на достигнутом и продолжать громоздить одна на другую всё новые и новые нелепости.
86
– А вот вы, милейший, кажется, начинали говорить об идентичности да национальном своеобразии, – вплетает лепту изящнейший Курапатов, обращаясь, по всей видимости, к Кипарисову, – да только вот ведь вам парадокс какой. Недавно, смею доложить, в Париже происходила ярмарка, на которую позвали одних русских писателей (здесь он сделал указующий жест на Татьяну Ильиничну, которая, уловив движение в свою сторону, мгновенно перестала жевать и спрятала испепеляющие взгляды куда-то под веки) и не позвали других – тех самых, что называют себя истинно народными, православными, почвенниками, чуть ли не теми самыми писателями-деревенщиками, чьими физиологическими очерками зачитывались все просвещённые россияне дореформенных времен… ну так вот, эти самые, с позволения сказать, деревенщики обанкротили парочку нефтяных магнатов, но доехали собственной делегацией до Парижа, где их, разумеется, не ждали. Так вот, я вас спрашиваю – на кой счёт этим радетелям за дело народное та самая французская книжная ярмарка, на которой по всем правилам царствовать должны сугубые западники и либералы?
И он снова указал в сторону луноокой Татьяны Ильиничны, которая к тому времени уже покончила с семгой, хлопнула рюмку коньяку и подбиралась к фаршированной щуке, украшенной маринованными виноградинами.
– Ехали бы себе хоть в Тамбовскую губернию, хоть в Кемеровскую волость и там бы просвещали народонаселение, сеяли, так сказать, как говорится, вечное и светлое, но нет, им же, портяночникам нашим, Парижи да Лондоны подавай. Лавры Герцена им жить мешают! И хоть бы мы действительно презирали этот самый Запад, – ловко заключил Курапатов и дернул головой так, что его немного растрепавшаяся чёлка аккуратно встала на место, – но хотим-то мы жить как на Западе, и вы, Митя, да-да, хотите, и не перебивайте меня…
Хотя Кипарисов молчал, думая о рюмке холодной водки, набирался новых полемических сил и совершенно не собирался никого перебивать.
87
– Кроме того, – назидательно продолжил изящнейший доктор Курапатов, – вы не только хотите жить так, «как там», но и вы, Митя, всецело зависимы от того самого Запада, который вы так ожесточенно поносите. Ругать-то мы его ругаем, а только его мнением и дорожим, то есть, в сущности, мнением парижских лоботрясов. И к ним апеллируем, если в отечестве нашем какая-то напасть случается, проворуется кто и посадят кого… Потому что даже сама верховная власть наша, совершенно бестолково называемая вами «кровавой гебней» (на самом деле, вы гебни, вьюноша, не видели и в 37-м году живать не жили, посмотрел бы я на вас тогда) признает только авторитет Запада, французского или американского, неважно какого, так как внутри отечества нашего нет, не осталось более никаких авторитетов, вот что противно!
