Текст книги "Последняя любовь Гагарина. Сделано в сСсср"

Автор книги: Дмитрий Бавильский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

– Да ты посмотри на своего Гагарина внимательно, на его манеры, на его поведение, он же лох классический.

– Дура ты, Светочка, ты ж его всего один раз видела.

– Да мне хватило.

– Ну так когда это было? Теперь Олежка полностью изменился.

– Ножом и вилкой пользоваться начал? Публично не рыгает и хлеб не рвёт руками, а нарезать просит?

– Злая ты, Светочка. Завидуешь, что ли?

– Да говна-пирога. Мне моего Пирогова хватает, чтобы ещё на твоего-то засматриваться, видать, он в сексе неотразим, да? Ну, скажи, скажи, трахается-то он как?

– Супер, Светочка, супер как трахается. А твой Пирогов – жирный и тупой мудень. Пирожок без яиц, но с капустой. Чучело бородатое.

– А что такая нервная тогда? Пмс, накануне? Недоебит замучил? Ну ещё бы – мужик в коматозе, врагу не пожелаешь.

– Ничего, скоро коматоз-то закончится. И всё будет как надо.

– Типа, и дальше будешь разводить его на бабки?

– Светка, у тебя одни бабки на уме.

– А у тебя любовь одна, что ли?

– Ну, можно и так сказать.

– Да только тут, тогда, Даночка, неувязочка у тебя выходит: если ж ты про любовь одну только думаешь, что ж ты своего Безбородова бросила?

– Про безбородовские деньги, можешь мне верить или нет, но у меня точно никаких мыслей не существует. Потому к-как они и мои тоже. Это я теперь – мадам генеральша, а выходила-то я за лейтенанта, вместе состояние нарабатывали, не знаешь ты, как со значков начинали. Языкастые такие значки с красными губами – вот как у тебя… вульгарные такие, сочные… яркие. Зазывные… Бедный мсье Пирогофф…

– За Пирогова не сцать, Пирогов в полном порядке. А тебя, подруга, послушать, так это ты Безбородову-то путёвку в жизнь выписала. А теперь вот – за Гагарина своего взялась.

– Можно и так сказать. Кто-то из битлов сказал, что за каждым великим идиотом обязательно стоит великая женщина.

– Это ты, что ль, великая?

– А то! Посмотри на меня. Красавица, комсомолка, активистка.

– Это ты-то комсомолка? Тебя, наверное, в комсомол ещё дедушка Ленин принимал.

– И Клара Цеткин мне алый галстук повязывала.

– Идиотка, галстуки – это у пионэров, а у комсомольцев – значок такой, без языка, правда, но с Ильичем. Совсем у людей короткая память стала, ничего уже не помнят. А казалось бы, совсем недавно было – «Перед лицом своих товарищей торжественно клянусь: горячо любить свою Родину…».

– Так это ж ты идиотка: это клятва-то пионерская, а не комсомольская. Так в своём сознании дальше звёздочки октябрятской и не поднялась, сложно тебе, болезной…

И вот такие диалоги – километрами, рулонами: плёнка всё стерпит. А Гагарин то негодует, то радуется, понимая, что – ничего личного, обычный светский пинг-понг, иначе нельзя. Иначе не умеют.

23

Гагарин чувствует себя богом: незримо он присутствует во всех помещениях острова. И даже там, где нет видеокамер, всё приводит в движение его воля, его логика. Его желания.

И даже если гости острова не обсуждают его персону, они всё равно учитывают его, невидимого и свободного. Собственно, этого Гагарин и добивался, когда придумывал и осуществлял всю эту кампанию по слежению за своими людьми.

Он и дальше будет наблюдать за словами и поступками. Находиться в стороне и, одновременно, участвовать в диалоге – это ему нравится больше всего. Хоть книжечку заводи с заметками: мол, такого-то числа тот-то сказал про меня: «Гагарин очень странный человек, он очень любит говорить по телефону при посторонних. Вы обращали внимание, как в такие минуты меняется его голос?» Или что-то в этом духе.

Сначала – самопознание. Гагарин годами находился в разреженном воздухе человеческого невнимания. Отчасти привык, но разве ж можно привыкнуть к этому? Даже если ты одиночка по сути.

Организм сопротивляется оставленности. Воевал – имеешь право у тихой речки постоять. Главное – не признаваться в том, что ты купил это право на внимание. Сделал так, чтобы на тебя обратили взоры. Иначе нынче никак. Системы зеркал и отражений теперь слишком затратны.

Нет ничего дороже (во всех смыслах) эксклюзивных радостей приватного общения. И если в эпоху тотальной штамповки сильнее всего ценится «hand-made», то сколько же тогда должны стоить слова, выдуваемые гортанью-губами, и поступки, возникающие внутри черепной коробки из-за соединений аминокислот. Всё дело, оказывается, в аминокислотах! Потраться, выкрутись, исхитрись, но заставь их работать на себя. По заранее намеченному плану.

Затем нужно же, наконец, осуществить задуманное. Избавиться от блокнотика. Сколько можно испытывать судьбу. Нащупывать невидимый баланс. От греха подальше. У гроба нет карманов. Всё, что мог, ты уже совершил. Остров твой, дом хороший, просторный, люди. Не об этом ли мечталось-грезилось? Когда стоял у окна, курил и смотрел на окна многоэтажки напротив?

В городе сейчас снег и ненастье, небо опускается шапкой-ушанкой к самым глазам, давит. Люди бегут по делам не оглядываясь. На общем обходе сонные медсёстры думают о чём угодно, только не о больных. Ветер поднимает мусор. Троллейбусы высекают искру. В трамваях ввели турникеты. Дались мне эти трамваи.

24

Таня говорит Самохину, вся из себя недовольная.

– Да ты только посмотри на эту чувырлу, разрядилась как для фонтанов Петербурга. А тут ей не Ленинград, и оркестр мой.

Понятное дело, Катьку обсуждает и её любовника Королёва. Почувствовала соперницу.

– Да ладно тебе, Танечка, кипятиться. Никто у тебя оркестр не отнимает. Отрепетируем, запишем пластиночку, всё будет чики-пики, – талдычит простодушный Самохин.

Но виртуозка его не унимается.

– Ох, чувствует моё сердце, добром это не кончится. Ты бы, Самохин… это…

– Ну что, Таня, что? Что я должен сделать?

– Как что? Ты что, не понимаешь? У тебя же есть рычаги влияния на хозяина… Вот и употреби его в полной мере.

– Таня, ну о чём ты, ну о чём? Какие рычаги? Олег сам принимает решения, он всегда таким был, а теперь и подавно.

– Но ты же близок ему, вхож, вот и используй это по полной программе.

– Таня, как использовать? Манипулировать им? Я этого не люблю, не понимаю и не приемлю. И потом… Как ты, вообще, себе это представляешь? Вот подхожу я к Олегу, и что? В глаза ему заглядываю и говорю, мол, Олежка, извини, конечно, но моя Татьяна считает, что Катя хочет её от оркестра отодвинуть, а нам надо пластинку записать, да ещё не одну?

– Вот именно, так и скажи. Иногда нужно и в глаза заглянуть, и подмахнуть, если надо. Я вам пишу, чего же боле, что я могу ещё сказать – ну и дальше в этом же духе.

– Ох, Таня, на что же ты меня подбиваешь? Олег же друг мне, понимаешь? Друг давнишний, а между друзьями нельзя так.

– Какой он тебе друг, посмотри, у него денег сколько? Разве могут быть друзьями «тонкий» и «толстый»…

– Да и как я к нему подойду, ведь болеет он, лежит без памяти.

– Это он сейчас лежит, а потом, как оклемается, ты должен первым у его ложа оказаться. Понимаешь? Так что, можно сказать, я тебе на будущее ценное указание даю…

Ночная кукушка всегда перекукует – это Олег хорошо знает. И когда, чуть позже, Миша Самохин придёт к нему с виноватым (виноватее некуда) видом, он не станет парня мучить, скажет ему, что поможет. Чем только сможет. Вот и вы, если что, обращайтесь.

*

А в соседней комнате симметричная картинка – брат Королёв, в богатырский свой, былинный рост, лежит в постели, на нём сидит Катя. Только что кончили. Но Катя не унимается.

– Ты подумай, какая цаца, классический репертуар, классический репертуар… – кривляет она понятно кого (всё-таки на актёрском отделении училась). – Так мы ей и поверили.

– Катька, опять ты к своим баранам…

– Не опять, а снова, Королёв, я же не виновата, что ты такой рохля и ничего сделать не можешь…

– Интересно, Катерина, как бы ты на этот остров-то попала, если бы не моё чудесное вмешательство, так бы и стояла сейчас на площади трёх вокзалов…

– А ты мне моим прошлым не тычь, я же тебе твоим прошлым не тычу… Я помню, как ты приполз ко мне, умолял меня выйти за тебя.

– Ну, так как, выйдешь?

– Я ещё подумаю. Посмотрю на твоё поведение. Иначе зачем мне такой рохля, даже с братом справиться не можешь. Смотри, как его косоглазиха им рулит, любо-дорого посмотреть. Только ты такой… Ни к чему не годный… Любовничек.

– Катя, но я бы попросил…

– Ах, отчего люди не летают? Улетела бы с этого постылого острова.

– Да чем же он тебе опостылеть успел? И когда?

– Да тогда. Заманил меня в золотую клетку, где все первые места уже разобраны. А мне опять в подтанцовке? Снова в массовке жизнь проводить?

– Что ж тогда соглашалась?

– Да из-за тебя, дурака, поехала. Думала, что ты человек, а ты…

– И что мне теперь сделать-то для тебя, чтобы любовь доказать? Со скалы в море?

– Со скалы не нужно. А лучше сходи к Гагарину и заяви ему мою волю, мол, оркестр пополам, косоглазая вечером репетирует, а я утром. И это – как минимум. Как минимум!

– Ох, ещё пуще старуха взбеленилась, помнишь сказку? Чем всё закончилось?

– Ну, мы-то, слава богу, не в сказке живём, а в самой что ни на есть натуральной реальности. Поэтому пойди и скажи своему Олегу, что ты тоже право на оркестр имеешь.

– Не до меня ему сейчас, не знаешь, что ли?

– А меня не волнует – до тебя ему или не до тебя, вынь да положь…

Ох, ломает парня, ох как ломает, изумляется Олег, чувствуя прилив тайного наслаждения. И ведь сломает. Так что снова помогать придётся. Бесконечная история какая-то.

А потом они за одним столом встречаются и говорят друг другу приятности. Как воспитанные, истинно светские личности.

*

Аки говорит по телефону: калы-балды-чекалды, хрен поймёшь, вот хитрый китаец, совершенно не догадаешься, что у него на уме. Олег пару часов наблюдал за ним – ничего противозаконного, когда один в комнате, если не считать арфистки Мелкиной, заглянувшей на огонёк. Но – взрослые люди, вполне имеют право на лево. А когда один – то молчит, а если говорит по телефону – то хрен пойми, о чём: или заговор обсуждает, или о поставках свежей рыбы договаривается.

*

А у Даны – сессия воспоминаний. Про детство. Одна из подружек подкинула тему – песенники, которые обязательно вела каждая советская девушка; девичьи альбомы с сердечками, виршами, а главное, текстами песен про любовь. Большую и чистую.

– Ты не достойна восхищенья,

Ты не достойна даже взгляда,

И, милая, прости мне это –

Ты не достойна даже яда, – писали мы «слова народные», искренне веря в собственную инфернальность.

– Ага, и точно бы глядя на себя сторонним, мужеским взглядом…

– Очень уж любви хотелось.

– Когда срываешь розу,

Смотри не уколись,

Когда полюбишь мальчика,

Смотри не обманись…

(А Олег думает: когда полюбишь девочку… не обманись. Главное – не обмануться).

– Ну, не только. Дружбы тоже, – сказала Дана и закатила глаза. – Роза вянет от мороза, роза вянет от тепла, а моя подруга Роза не завянет никогда.

Товарки стали вспоминать, перебивая друг друга.

– Желаю с лестницы свалиться,

Желаю выпрыгнуть в окно,

Желаю в мальчика влюбиться,

Не в пятерых, а в одного.

– Сердце разбито, капает кровь,

Вот до чего доводит любовь.

– 17 звёздочек на небе,

12 месяцев в году,

15 мальчиков я знаю,

Но только одного люблю… – выкрикивает Дана, а Олег думает: снова цифры?!

– И ведь на полном серьёзе всё это писалось. Думалось и писалось.

– Девочки, а ещё помните, как мы ведь пытались иностранные песни русскими буквами писать? Ну, там, «Варвара тянет кур…» из «Bony M»… Основывались на созвучиях.

– Не кур она тянула, а слово из трёх букв…

– Да?

– Да, я была уверена, что Патриция Кац поёт, мол, эй, туфли забери…

– И у неё же была фраза о том, что «Лизонькин па (то есть папа) – майор…».

Все смеются.

– Ну, про «говно» в песенке Queen все помнят? И как «King krimson» верещал «Козлы, козлы, козлы…» (изображает)

– Все!

– А Лайза Минелли, как сейчас помню, пела песенку про Ленинград. Точнее, звучало как «Ленинграф», ну, казалось, что это совмещение «Ленинграда» и «Петергофа».

– Нет, она пела не про город, она же пела «Ленин – граф», утверждала, так сказать, его дворянское происхождение!

– Ну, может быть.

Все смеются.

Вот такими пытливыми и внимательными были советские дети. Ловили информацию про свободу буквально из воздуха…

– А у меня с этими созвучиями была такая история. Я очень любила песню «Маэстро» Аллы Пугачевой, «Вы, в восьмом ряду, в восьмом ряду, меня узнайте, мой маэстро…», ну, и записала её на слух в песенник.

– Ох, хорошая была песня. Правильная. Жизненная такая. Я как совок вспоминать начинаю, так сразу пугачевские песенки из извилин лезут. Вся, можно, сказать, моя жизнь. Как без неё, родимой. А история-то в чём?

Олег высокомерно подумал, что единственная песня, которую он записал бы в свой персональный песенник, – это тот самый опус Бьорк, с которого у него «новая жизнь» началась.

– А потом моя двоюродная сестра, Наташка Мамонтова, правильная такая и грамотная девушка, спрашивает у меня недоумённо – что это за «мамряду» такая.

– Мамряду, а это что? Что это?

– Ну, я же на слух писала, «вы в восьмом ряду, в восьмом ряду…» Вот мне и померещилась эта самая «мамряду».

Все смеются.

– А ты сама-то как это «мамряду» для себя расшифровывала?

– Ну, я-то была просто уверена, что это такая особая, можно сказать, высшая стадия любви… О которой только в песнях и поётся…

– Ага, клятва – ветер,

Дружба – смех,

Любовь – игрушка,

Но не для всех…

25

Наконец, вышел к людям, Король Ясно Солнышко, спустился по лестнице, ведущей на пляж, застукал общественность врасплох. Искренне рады, так как никому плохого не хотел, не желал, не делал. Если есть зависть – твои проблемы, воспитывай внутренний мир. Хотя хочется искренности. Которой нет.

– Я понял, в сорок лет жизнь только начинается… – процитировал героиню советского фильма. Устало улыбнулся. Почему, вдруг, устало? Ведь всё только начинается. Привычная маска всезнающего человека. Альфа-самца. Спишем на болезнь: болеть устал.

Мысли, мгновенно вспыхивающие в голове, проносятся вихрем, удивляешься тому, что по-прежнему маскируешься. Ищешь защиты. Зачем защищаться? От кого? Ведь ты тут главный.

Остатки прошлого? Прошлой жизни? Пережитки и инстинкты. Безусловные советские рефлексы. Поставил на тормоз неуверенность (первые шаги по родной земле – всегда мимо ролевых пазов). Включил фары ближнего света, подошёл к людям ещё ближе.

Все поворачивают головы. Улыбаются. Шёлковый халат развевается. Морской бриз. Жара и солнце, день чудесный. Я люблю тебя, жизнь.

– Слона-то я и не заметил, – Петренков, мнимый муж Ирины, как всегда неловок. Подошёл, пожал руку.

– А я всё, мужик, про тебя знаю, – хотелось сказать в ответ. – Не достанется тебе Ира, как есть не достанется – не по себе дерево рубишь.

Но – сдержался, вмешиваться не стал. Не царское дело. Ещё придёт время. Неизвестно, каким боком ситуация повернётся, лучше в кармане лишний козырь попридержать.

Остальные замерли. В недоумении, но, будем думать, в восхищении. Могли бы, вообще-то, проявить больше активности. Полный озорства Маню, ребенок с чахоточным румянцем, подбежал с песком в руках. Устроил салют. Спасибо.

26

А про день рождения и про выступление Бьорк ему рассказали. С сочными подробностями, несколько нарочито перебивая друг друга. Оттаяли, типа. Шок прошёл. Олег кивал, слушал. Рыжий Шабуров, из угла, подал реплику.

– Есть же видео.

– Да-да, есть видео, всё задокументировано, – подтвердил кто-то, стоящий за спиной. Не оборачиваться.

Более того (тут Гагарин незаметно хмыкнул), камеры слежения записали певицу даже в ванной и в туалете. На досуге посмотрю-посмотрю, не помилую. Они-то не знают. Эксклюзив, однако. Вот только с делами разгребусь. Дела? И здесь дела? Спохватился, стоп, что за дела? Что подразумевается под делами?

Войти в курс дела. Понять (пройти) причинно-следствен-ные. Овладеть ситуацией. Овладеть, да. Как женщиной. Понять, что к чему. Кто с кем.

Первым делом потребовал приготовить яхту. Белая рубашка поло, белые шорты, белый парус. Капитан помогал, но ненавязчиво, исчезая, при случае, в кубрике.

С непривычки натёр руки так, что заныл палец (однажды сломал, раздробив кость – подрался по пьяни, не любил вспоминать, ухмыляясь, мол, перед самым отъездом с родины случилось, родной город не отпускал, прощался как умел). Солёных брызг оказалось больше, чем хотелось. Гагарин вымок от головы до пят, стянул рубашку, подставив белую грудь солнцу. Немедленно сгорел, кожу стянуло – не прикоснуться.

Зато красота вокруг раскинулась невообразимая, море переливалось, сливаясь у горизонта с прозрачным и бездонным небом, морской ветер бил в лицо. На несколько мгновений расслабился, увлёкся, выпал из привычного образа мыслей. Получилось, значит.

Для ужина собрались в салоне. Сначала подали невредную закуску, все возлегли на ложа. Посреди закусочного стола стоял ослик коринфской бронзы с бронзовыми тюками на спине. В них лежали оливки и маслины. Рядом стояли серебряные блюда с постными колбасками, осыпанными гранатовыми зёрнами. Поодаль стояла корзина с курицей.

Позже всех вышел Гагарин. На мизинце левой руки красовался перстень. Слуги поставили корзину с наседкой на главный стол, зашуршали соломой подстилки, доставая и раздавая гостям павлиньи яйца.

– Друзья, я велел положить под курицу павлиньи яйца. И, ей-богу, боюсь, что в них уже цыплята вывелись. Попробуем, съедобны ли они…

И широким жестом раскинул руки, приглашая всех к трапезе. Иисус над Бразилией. Гордость и смирение. Мудрость и потаённый эротизм, мол, всех имею и верчу.

Гости разобрали серебряные ложки и принялись за яйца, приготовленные из крутого теста. Денисенко едва не бросил его, заметив внутри теста нечто вроде цыплёнка. Но затем услышал довольный возглас бабушки Маню (как же, всё-таки, её зовут?!).

– Э, да это же невероятно вкусно!

Денисенко вытащил из скорлупы жирного винноягодника, приготовленного под соусом из перца и яичного желтка. Наблюдая, как едоки смакуют необычное угощение, Аки светился от радости. Точно каждое искусственное яйцо сделал сам.

– Кулинарный Фаберже! – Ирина решила проявить эрудицию.

Аки радостно закивал.

Глава третья

Пир Тримальхиона

27

Воодушевленный приёмом первых лакомств, Гагарин потер руки и провозгласил.

– Марс любит равенство. Поэтому я велел поставить каждому особый столик.

Аки радостно закивал. Вынесли бутылки столетнего вина. Королев, толкнув спутницу, выкрикнул.

– Увы! Увы нам! Вино живёт дольше, чем люди. Посему давайте пить, ибо в вине не только истина, но и жизнь.

Все чувствовали себя словно на съёмках костюмной феерии из жизни римских патрициев. Аки скалил белые зубы. Вышколенные слуги подыгрывали хозяевам.

Дана (белый хитон, в волосах венок из лилий) входила в роль богатой рабовладелицы и распорядительницы трапезы. Она не знала, что прежде чем спуститься, Олег уединился в тайной комнате и внимательно изучил её разговоры с подругами.

Гагарина потряс один пассаж. Он даже поднял одну бровь, когда Дана, отбрыкиваясь от приставаний товарок, высказалась недвусмысленно и определённо.

– Дана, до того как ты познакомила нас со своим нынешним, мы о нём ничего не знали. Он не из тусовки. Не из бомонда. Откуда он?..

– Что, выскочил как чёрт из табакерки?.. Дана, «старыми деньгами» тут и не пахнет…

– Да, девочки, если бы вы только знали, из какого пепла я его подняла. А теперь, ни с того ни с сего, вознесла до небес. Причём в буквальном смысле. Так как остров этот… над уровнем моря… впрочем, я забыла… но цифры внушительные…

– Ещё более внушительные цифры самого переезда. Это ж надо такой юбилей забабахать. Всякое видела, но чтобы была у него Бьорк на посылках…

– Любит он её, что поделать. Нормальная человеческая слабость… А в остальном – вахлак вахлаком. Совсем как мой Безбородов. Мужиков не меняет даже богатство. Все они родом из советского детства…

– Так это, Данка, целиком твоё творение, что ли?

– Девочки, давайте замнём для ясности, а?

– Поверь, что дважды два – четыре,

Поверь, что крутится земля,

Поверь, что есть на свете мальчик,

Который влюбится в тебя.

Девочки захихикали.

28

– Я Титова полюбила,

А Гагарину дала,

Ощущение такое,

Будто в космосе была…

– Ага, – поддержала Дану светская львица Светочка. – Я с милёнком до утра целовалась у метра.

– Целовалась бы ещё, да болит влагалищО… – подхватила Дана.

Все засмеялись. Гагарин, замерев у монитора, скривился: так себе юмор.

– Громче смейся, но тише рыдай,

В жизни всей правды узнать не давай,

Громкому смеху поверят они,

Вряд ли их тронут слёзы твои…

– Какая же, всё-таки, ты упорница, Данка, молодец, умеешь мужиков раскручивать. И откуда в тебе такое упорство?

– Вот и я говорю, – включилась другая подруга. – Ты готова любую стенку лбом своим расшибить, но своего добиться, откуда ты взялась такая?

– Д-да всё очень просто – в детстве, с первого по третий класс, я занималась фигурным катанием.

– Да? А мы и не знали.

– Вы, девочки, много ещё чего не знаете. Очень многого… А мне податься некуда было. Вот я круги-то по льду и наворачивала. Дома отец пьяный, мамка на работе, а секция фигуристов при Дворце пионеров – самая что ни на есть общедоступная. Но меня и в неё принимать не хотели. Тренер посмотрел и сказал: прыгучесть хорошая, а вот гибкости не хватает, гибкости маловато.

– Прямо-таки как в воду глядел.

– И не говори, кума, у самой муж пьяница. Во-о-о-от, так я с утра до вечера и прыгала. Билась об лёд. А сколько падала!.. Сколько у меня синяков и шишек было, особенно на ногах… приходилось гамаши надевать всегда. В ш-школу. Но я очень была упорная девочка.

Дана помолчала. Пригубила бокал с розовым. Продолжила.

– Да и деваться было, на самом деле, некуда. Ничего у меня в детстве не было, кроме катания этого ненавистного. С утра до вечера на катке и в спортзале. И никаких особенных результатов. Ни тебе медалей, званий всяких, – другим голосом добавила: – Зато ноги подкачала – до сих пор форму держу, видите?

Задрала подол.

– Ноги у тебя, Даночка, супер, а вот гибкости маловато.

– И что? Зато прыгучести – выше крыши. Как начала в первом классе средней школы – так и не могу остановиться, всё прыгаю и прыгаю.

Все смеются.

– Я тогда маленькая была, не понимала, что всё всегда имеет свой результат. Хотя зачастую и отложенный. Чемпионатов мне не удалось выиграть, зато стала такой, какой стала: стисну зубы, как тогда, на катке, и вперёд.

– К победе коммунизма?

– Точно. К самому его, можно сказать, пику…

– Ну, конечно, с твоими-то мужиками, ты уже давно при коммунизме живёшь.

– А чем тебе мой коммунизм плох?

– Да ничем… Завидно просто.

– Это хорошо, что призналась. Хоть одна… Завидуйте мне, подруженьки, завидуйте, мне это ох как нравится. Я этого ох как заслуживаю…

29

Возгласы одобрения прервались, так как в зал внесли огромное круглое блюдо, на котором кольцом изображались все знаки Зодиака. На фундаменте каждого созвездия располагались соответствующие астрологическому прообразу яства.

Над Овном – овечий горох, над Тельцом – кусочки говядины, над Близнецами – почки и тестикулы, над Раком – вареные раки, над Львом – африканские фиги и кусочки вяленых бананов, над Девой – запеченные в йогурте цыплячьи грудки, над Весами – зеленые оливки, начинённые анчоусами, лимонами и прочими приправами, тут же – огромные бочковые маслины (любимое лакомство Гагарина), над Скорпионом – «дары моря» и мелкая жареная рыбёшка в стиле харчевни «Три пескаря», над Стрельцом – маринованный лупоглаз, над Козерогом – вяленое мясо горного козла, привезённое из Каталонии, над Рыбами – тонкая нарезка соленой рыбы самых дорогих сортов.

И только место Водолея оказалось свободным и блистало, отражая лампы электрического света. Блюдо несли сразу несколько молодых эфиопов, рядом семенил маленький кореец с хлебом на серебряном противне.

Эффект превзошёл ожидания гостей. На несколько мгновений в зале повисла тишина, которую нарушил хозяин. Гагарин улыбнулся и тихо, себе под нос, сказал всего пару слов.

– Прошу приступить к обеду.

И тут началась музыка («Виртуозы барокко» на этот раз играли без солистки, гордо восседавшей рядом с Самохиным и демонстративно не замечающей Королева с его выскочкой), и тут началась уже совершенно бессовестная обжираловка, убившая беседу на корню. Все углубились в изучение звёздного каталога, вкушая и выпивая, покуда хватило сил.

Олег ел мало. Он ещё не совсем оправился от болезни. Слабость и меланхолия. Всякая тварь, даже уверенная в собственной силе, грустна после исполнения давно предвкушаемых желаний.

30

Постепенно, пару дней спустя, честная компания выработала стиль жизни, лёгкий и необременительный. Вставали поздно, завтракали порознь, потом разбредались по берегу.

Гагарин всё это время «работал с документами». Уединившись в тайной комнате, Олег просматривал накопившиеся видеоплёнки, смеялся и потирал руки, если удавалось услышать что-нибудь особенно интересное.

Хотелось наткнуться на следы заговора, фронды. Хотелось, чтобы в неблагодарном сообществе зрели недовольство и непокорство. Воображение уже раскидывало ветвистые фантазии: вот он накрывает заговорщиков, милостиво прощает их, дарует им свободу, требуя убраться с глаз долой, лишиться его благодеяний (что в этом лучшем из миров может вообще оказаться страшнее?!) и остаться один на один с одинокой и несовершенной своей судьбой.

Но гости и родня выказывали высшую степень приязни и законопослушности. А если и ворчали, то скорее из-за недостатков воспитания или из имиджевых соображений (актриса Таня оркестрантам на завтраке: «Я сюда не рвалась, очень уж просили. Я и приехала…»).

Мама настраивала Эммануэля на лесть и выгоду.

– А ты подойди к дяде Олежику, попроси у него оплатить учёбу в Англии.

Почему в Англии, она и сама не очень понимала.

Садовник Гоша Антонов и его дружок Женя, освобождённый из СИЗО, все дни напролет торчали на берегу, ловили рыбу, купались, загорели до шоколадного состояния…

Пожалуй, самые беззаботные из гостей, увлечённые друг другом и не претендующие ни на власть, ни на влияние. В комнату, где Шабуров установил наблюдение, возвращались за полночь, валились в общую кровать (сдвинули, сорванцы) и вытворяли там… Молча… Олег включал ускоренную перемотку, фыркал.

Сильно хотелось разобрать оцифрованные архивы наб-людения за Даной, накопленные за последние полтора, что ли, года, но Гагарин, честно говоря, боялся. Ему одного разговора про «из грязи в князи» хватило. Хотя он давно ожидал услышать нечто подобное, был готов к «разоблачениям», однако одно дело умом понимать неизбежность раскрытия тайны, и совсем иное – участвовать в процессе разоблачения.

С Даной у них были разные спальни. Они встречались ежевечерне и проводили время вместе, но потом Дана уплывала «к себе», на «женскую половину», а Олег и не сопротивлялся, бесшумно (хотя кто его услышит?) поднимался и закрывался в «кабинете раздумий».

Смотрел, как Дана смывает макияж, раздевается, слушал её разговоры по телефону, бессмысленные перещёлкивания телевизора, и тогда где-то внутри поднималась, закипала волна нежности.

Один раз даже не выдержал, побежал на «женскую половину», впился долгим поцелуем и повалил на шелковые простыни. Дана молчала и только хлопала большими глазами, в которых зарождалась ответная страсть.

Чувства их, освобождённые от городской суеты и посторонних людей, переживали новый подъём. Хотя, честно говоря, Гагарин держался настороже и не расслаблялся, понимая, что грядёт важный для них обоих разговор.

Дана, кажется, тоже понимала, но тянула, не провоцировала Олега на откровения и старалась избегать двусмысленных ситуаций и намёков. Их обоих устраивала промежуточность, нужно было нарастить новую, экологически чистую кожу, свободную от советских и светских предрассудков.

Куда торопиться, если торопиться некуда, остров – он и в Тихом океане остров, тем более что с этой подводной лодки убежать можно только по воздуху.

31

Вечерами вели разговоры в главной зале. Ленивые и необязательные. Иногда, устав пялиться в мониторы до рези в глазах, Олег спускался и вступал в дискуссии о смысле жизни или геополитических раскладах современности.

Дни походили друг на друга, как покупные пельмени из картонной коробки. Кстати, иногда Гагарин заказывал на кухне пельмени с экзотическими начинками, и каждый раз Аки со товарищи придумывали изысканные и изощрённые варианты.

Если бы не ежедневные прогулки и заплывы в море, Олег бы растолстел. А ему важно держать форму. Особенно теперь, когда сорок и жизнь только-только начинается.

Темнело мгновенно, океан, оставаясь без присмотра, отбивался от рук, шумел, шкворчал, ничего более не отражая. Олег полюбил сидеть на берегу и слушать тиканье волн.

Олег полюбил бродить по берегу, всё хотел обойти остров по периметру, но никак не получалось. Каждый день он открывал новые места, мечтая «осуществить полное слияние с природой».

Раньше чужие ландшафты манили его с глянцевых страниц настенных календарей, теперь, приближаясь к чужой природе вплотную, погружаясь в её теплый, парной воздух, Гагарин спотыкался о подробности. Всё оказалось не совсем так, как он думал. И так, и одновременно не так.

– Ну, это с непривычки, – бубнил он под нос, задумчиво курил и начинал подниматься в особняк.

Старое здание, лёгкое, как японская пагода, но уютное. Его манила гора, торчащая посредине острова (наверху расположилась бетонная взлётная площадка), но пока не получалось забраться наверх. Не складывалось. Он загадал, что поднимется туда с Даной.

Дана занималась гостями, симулировала активную деятельность, так как основной груз проблем лежал на китайце и его помощниках. Нагулявшись вдоволь, Олег запирался в тайном кабинете и отсматривал дневной улов. Если бы не эти бесконечные видеосъемки, чем бы он мог здесь заниматься? Писать? Учить иностранные языки?

Писателя из него не вышло, хотя блокнот, подаренный Мамонтовой, Гагарин использовал по назначению, исписал его вдоль и поперёк фантазиями и желаниями – чем не литература?! Оставалось несколько незаполненных страниц, и Олег твёрдо решил передать талисман в надёжные руки.

32

Аппетиты росли. Таня мучила Самохина требованием пригласить для записи Ростроповича («сколько бы это ни стоило, всё равно не мы платим… ну, или, на худой конец, Гергиева, хотя Гергиеву плохо даётся барочный репертуар, вот если б играла Прокофьева или Вагнера…»). Катя думала о собственном маленьком камерном театрике с помещением где-нибудь в центре столицы родины, «ну, к примеру, в горсаду, рядом с кафе «111», ибо… ибо у меня масса концептуальных идей, осуществлять вот только некому…».

Чужие дрязги скоро надоели, одно и то же, человеческая природа неизменна. Ничего нового, можно подумать, Олег раньше не знал, не видел в первой реанимации, насколько жалок человек, мелок и неинтересен.