Текст книги "Провидец. Город мертвецов (СИ)"

Автор книги: Динар Шагалиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 15

Настя нехотя поступила так, как велел ей Хромой: закрыла рот и навострила уши. Снизу, с улицы, доносились звуки – то ли шарканье, то ли царапанье. Однако, она так ничего и не углядела.

– Ничего не вижу, – заявила она

– Вот и славно. Когда их увидишь – стрекача давать уже поздно.

– Кого – их?

– Кадавров, – пояснил Хромой. – Здесь их так кличут. Видал когда – нибудь?

– Я видел этих несчастных ещё людьми. Когда орды этих обезумевших заполонили улицы Нового Петрограда.

– Теперича, от них остались лишь гнилые тела. Тут они рыскают стаями, как собаки. Несколько тысяч. Идти им некуда, есть нечего.

Не желая выдавать свою тревогу, Настя сказала:

– Несколько тысяч? Солидно. И долго ли их пересчитывали?

– Не умничай со мной, паршивец, – предостерег Хромой и вновь приложил ко рту горлышко бутылки, с той же тщетной надеждой и тем же плачевным результатом. – Я ведь с тобой по – человечески, помочь пытаюсь. Не нужна тебе помощь – ради Бога, можешь спрыгнуть с крыши и поиграть в пятнашки с мертвецами. Посмотришь тогда, брошусь ли я тебя спасать.

– Велика нужда! – она опять сорвалась на крик.

Хромой вскочил на ноги, а Настя тут же отпрыгнула назад, едва не угодив в люк, из которого вылезла на крышу.

Наконечник увесистой трости ткнулся ей в шею.

– Закрой хайло, – произнес Хромой. – Дважды просить не стану. Поднимешь бучу, набегут сюда кадавры – сам тебя столкну на мостовую. Хочешь хлебнуть горя – твое дело, а меня не впутывай. Когда ты здесь объявился, я наслаждался тишиной и покоем. И если напакостишь мне сейчас, поплатишься головой.

Не спуская с него глаз, Настя вслепую полезла в сумку за револьвером. Ловко выбросив трость, Хромой сбил с её плеча лямку, и сумка упала на крышу.

– Удумаешь шалить – схлопочешь по челюсти, а то и нож под ребро. Осложнишь тут кому – нибудь жизнь, и к рассвету кадавры будут ходить тобой по большой нужде.

– До следующего рассвета еще далеко, – выдавила Настя.

Кончик трости не отлипал от её шеи.

– Не придуряйся, ты меня понял. Ну так что, возьмешься за ум или по – худому?

– Все и так худо, – снова выдавила Настя.

Хромой с хмурым видом опустил трость и оперся на нее. В другой он по – прежнему сжимал бутылку, хотя та была практически пустой.

– Ума не приложу, зачем я стал себя утруждать, – проворчал он, отступая к стене. – Так хочешь ты найти это треклятое средство али нет?

– Хочу.

– Тогда, делать все будем по – моему, понятно? Говоришь тихо и не раскрываешь рта, пока я не разрешу. Держишься рядом со мной. Я не брешу и не пытаюсь тебя запугать: на улицах смерть. Останешься со мной – целее будешь.

Настя подобрала сумку и в задумчивости обхватила её руками. В нынешнем положении ей многое не нравилось.

Во – первых, она терпеть не могла указов и уж тем паче не желала их выслушивать от какого – то незнакомца, который выглядел не вполне трезвым и явно был намерен растерять остатки разума при первом удобном случае. Во – вторых, её не на шутку смущало, с чего бы это человек, поначалу угрожавший ему расправой, предложил теперь свою помощь. Настя не доверяла Хромому и с подозрением относилась ко всему, что тот говорил.

Наконец, Хромой ей просто не нравился.

Но когда Настя вновь заглянула за край крыши и не разобрала ничего, кроме вихрящейся, клубящейся мглы, её решимость идти в одиночку тут же пошатнулась.

Она подняла взгляд: не меньше сотни черных птиц, обсевших соседние здания, настороженно впились в неё золотистыми глазами.

– Эти птицы… – медленно сказала она. – Они тут с самого начала?

– Верно, – ответил Хромой. Перевернув бутылку, он выплеснул её содержимое на улицу и отставил сосуд в сторону. – В каком – то смысле они боги здешних мест, других все равно не имеется.

Настя обвела взором бесчисленные выступы, карнизы и окна, на которых в водянистом свете нового дня поблескивали иссиня – черные перья и бусинки глаз.

– Что бы это значило?

Хромой подошел к перекинутому поблизости мостику, взобрался на соседний уступ, призывно помахал Насте и произнес:

– Они повсюду бывают и все видят. Иногда полезны людям, иногда опасны – и ни за что не угадаешь, когда и почему. Мы их не понимаем и не особенно жалуем. – пожал он плечами, – Ты идешь али нет?

– Иду...

– Лампу оставь. Вскоре мы окажемся на уровне улицы, а там свет лишь привлечет к нам особого рода внимание, которое нам без надобности.

– Не украдут?

– Буду изумлен до крайности, – откликнулся Хромой. – А теперь пошли. Мы впустую просиживаем светлое время, а здесь его много не бывает. До дворца путь неблизкий.

Настя с опаской взобралась на уступ. Её беспокоило, по силам ли хромоногому перейти шаткий мостик, однако нелепое сооружение, сколоченное из досок и заделанное всяческим хламом, хоть и заскрипело, однако выдержало их вес.

Теперь плохая видимость даже радовала её.

– Высоко ли?

– Пара этажей, не больше. Поначалу надобно будет залезть повыше. Надеюсь, тебя такие вещи не пугают.

– Никак нет, – ответила Настя, хотя эта затея её пугала до дрожи.

– Вот и славно...

Одолев мостик, они уперлись в окно соседнего дома. Казалось, здесь дорога и заканчивается, но Хромой нащупал какую – то рукоять, потянул, рама ушла внутрь, и они ступили в глубокую, промозглую тьму – точно такую же, как в подвале пекарни, через которую Настя пробралась в город.

– Где мы? – прошептала она.

Хромой чиркнул спичкой и зажег свечу, хотя солнце и не думало заходить.

– В аду, где же еще.

Глава 16

Капитанское «отправляемся сейчас же», на деле оказалось «когда вернутся остальные члены экипажа». Степан заверил меня, что задержка на час решительно необходима – надобно было проскочить военный заслон во время смены постов, либо дожидаться ночи. Увы, подобной роскоши я себе позволить не мог, оттого смирился с часовой задержкой и обязался покрыть возможные убытки. Разумеется, возместить потерю корабля я не мог, но ничто на этой земле не дается без риска, в особенности хлопчикам, занятых подобным ремеслом.

Покамест капитан предложил мне подняться в гондолу и чувствовать себя как дома; желательно только ничего там не трогать.

Сам же Степан остался снаружи, занявшись изучением приборов и настройкой регуляторов.

Я, как и было велено, поднялся по грубой веревочной лестнице, пролез в люк и увидел на удивление просторную кабину. Быть может, так лишь казалось из – за царившей в ней пустоты. С рельсов на потолке безжизненно спадали огромные мешки, которые можно было опускать и фиксировать при помощи защелок; на корме и носу громоздились до самого верха ряды бочек и ящиков. Однако середина гондолы оставалась свободной, разве что стеклянные лампы свисали на крюках с балок. Под колпаками вместо фитилей сияли желтым светом колбы, заполненные жиром. И где только Степан их раздобыл?

Справа, на другом конце от входа, в стену было врезано несколько деревянных ступенек. Взойдя по ним, я очутился в помещении, битком набитом трубами, рукоятями и кнопками всякого толку. Часть корпуса представляла собой толстое стекло, местами помутневшее и поцарапанное.

Кое-где торчали рычаги в половину моей руки, а то и больше. В капитанской рубке ярко мерцали кнопки, а из пола торчали педали управления.

Внезапно, без всякой видимой причины, меня охватила уверенность, что за мной наблюдают. Я застыл на месте, не отрывая взгляда от окна. Сзади не слышалось ни звука – ни шагов, ни скрипа ступенек, ни даже дыхания… и все же, я всем нутром чувствовал, что в рубке я не один. Но опасности не ощущалось. Я медленно повернулся.

В одном шаге от меня стоял маленького роста худощавый господин, однако, в худобе его отнюдь не ощущалась хрупкость или болезненность. Лицо его не представляло ничего особенного; оно было почти такое же, как у многих стариков. Брился, казалось, он довольно редко, потому как весь подбородок с нижней частью щеки походил у него на скребницу из железной проволоки, какою чистят на конюшне лошадей. Маленькие умные глазки бегали из – под высоко выросших бровей. Никакими стараньями нельзя было докопаться, из чего состряпан был его камзол: рукава и верхние полы до того засалились и залоснились, что походили на кожу, какая идет на сапоги; назади вместо двух болталось четыре полы. На шее у него тоже было повязано что – то такое, чего нельзя было разобрать: чулок ли, подвязка ли, или набрюшник, только никак не галстук. Если бы я встретил его, так принаряженного, где – нибудь у церковных дверей, то, вероятно, дал бы ему медный грош.

– Я – Николай. Ваш новый пассажир.

Он ничего не ответил, а лишь продолжал сверлить меня взглядом.

В этот момент во входном проеме возникла голова Степана.

– Кузмич, отойти! – велел капитан. – Не смущай барина.

Оборванец, не проронив ни слова, отошел в сторонку, достал из матерчатой сумки фуражку и натянул на голову. Сзади в уборе было проделано отверстие для косички.

– Он не говорит, – пояснил капитан, залезая в рубку. – Ему язык отрезали. Кто, и за какие грехи, не ведаю. Я его уже таким подобрал. Чёрт он надежный, только больно уж тихий.

– Оно и видно, – ответил я, продолжая разглядывать грязное смотровое окно.

За бортом ветер дул порывами, то усиливаясь, то ослабевая. Деревья скрипели, точно жаловались на непогоду, но никто не внимал их стонам.

– С дороги! – потребовал незнакомый голос.

– А я никому и не мешаю, – сказал Степан, не оборачиваясь.

К нам присоединился еще один мужчина, улыбчивый и полноватый. На нем, не смотря на летнюю пору, была черная меховая шапка с отворотами, закрывавшими уши, и бурая кожаная куртка, застегнутая на медные пуговицы из разных наборов.

– Это Митрич, – сказал Степан, продолжая дергать рычаги на приборной панели. – Не обращайте на него внимания, барин.

– Как можно, Степан Макарович? – Толстяк притворно оскорбился. – Митрич, – протянул он мне руку.

– Николай...

Рука его была столь крепка, что казалось, словно ладонь моя угодила в тиски.

– Кузмич, проверь канаты, – стал раздавать ценные указания Степан. – Митрич, что с водородом?

– Заправлен под завязку. Думается, хватит на несколько рейсов.

– Утечку устранили?

– Так точно капитан, устранили, – кивнул толстяк и повернулся ко мне. – Так – с, вы летали когда – нибудь?

В памяти моей вдруг вспыхнул день, когда армейский дирижабль подобрал нас со шпиля башни Адмиралтейства. Там внизу, на улицах Нового Петрограда, кипела бойня, а мы с Настей и Лыковым висели на веревочной лестнице над этой страшной пучиной.

– Приходилось, – ответил я.

– Вам же лучше. Напачкаете тут – сами будете вытирать. Договорились?

– Договорились. Мне куда-нибудь присесть?

Окинув узкую кабину взглядом, Митрич не обнаружил ни единого уголка, сулящего удобство.

– Обычно мы пассажиров не берем, – извинился он. – Уж простите, но кают первого класса на этой кляче с роду не было.

– Как – нибудь переживу. Не стоит беспокоится.

– До города час лету, потом еще полчаса, чтобы подготовиться к высадке, – объявил капитан. Где желаете сойти?

– На башне Адмиралтейства...

– Вы – безумец, барин, – заявил Митрич.

– Коков есть. Обратно не затолкаешь, – ответил я словами Фёдора Михайловича.

– Ваша воля, – Степан покачал головой и снова опустил глаза на пульт, над которым колдовали его руки. – Граждане, по коням!

Степан подался вперед и дернул один из рычагов. Над рубкой что – то от чего – то отсоединилась и к чему – то пристыковалась. Кабину заполнил гулкий металлический лязг.

Капитан взялся за рукоять и подтянул к груди переключатель.

Пол слегка накренился. Это воздушное чудище неторопливо пришло в движение, по обшивке корпуса с пронзительным скрежетом заскребли ветки. Поначалу дирижабль поднимался сам по себе, без участия паровой или машинной тяги, за счет одного только водорода, заключенного в шишковатые баллоны над гондолой. Ни качки, ни толчков не ощущалось – только смутное ощущение полета. Наконец воздушный корабль воспарил над лесом, оставив древесные кроны под брюхом, и начал забирать все выше и выше.

Все протекало на много спокойнее, чем я ожидал. Если не считать поскрипывающих канатов и пустых ящиков, что заерзали по полу в грузовом отсеке, обходилось почти без шума.

Но тут Степан выдвинул на колени некое подобие штурвала и щелкнул по очереди тремя переключателями. Кабину заполнило шипение пара, ринувшегося из котлов в трубы, прямо к двигателям, которым предстояло увлечь судно за облака. Дирижабль дал легкий крен на восток, мягко задрал нос и устремился в небеса.

Набрав высоту, он плавно поплыл вперед. Временами просыпались паровые двигатели, не давая ему сбавлять ход.

Отсюда были прекрасно видны пароходы и катера, ползущие по глади залива, а когда внизу потянулась суша, без труда различались знакомые кварталы и улицы Петербурга.

Вскоре, прямо по курсу, появились очертания Нового Петрограда. Я вдруг живо почувствовал веяние смерти от этого города, который лежал, словно мертвый исполин, исходивший смрадом разложения. Трудно выразить чувства холодного ужаса и страха, охвативших мою душу в эту минуту. Страха за сестрицу, которая столь глупо и опрометчиво кинулась в объятия этого чудовища.

К тому же, черные тучи росли и ползли по небу, меняя свои дымные очертания. Гроза приближалась величественно; издали доносился глухой и сердитый рокот грома, и теперь уже не ветер, а свирепый ураган носился со страшной силой, то и дело раскачивая дирижабль. Вдруг блеснула молния, и за бортом раздался резкий удар грома. Раскаты его были могучие и широкие; чувствовалось, как от них содрогались земля и воздух. А следом, словно вырвавшись из своего долгого плена, на мир обрушился ливень.

– У меня для вас весьма дурные вести, барин, – сказал капитан, внимательно всматриваясь в стену дождя. – На шпиле Адмиралтейства высадить не сможем. Не ровен час, разобьемся. Единственный ход – подойти к трубе старой котельной, что во пятом секторе третьего кольца. Уже с неё спуститесь на крышу. Надеюсь, барин, вам чужды страхи высоты...

– Пустяки, – соврал я, хотя больше высоты боялся только пауков.

– Однако, погода нам благоволит, – пояснил Степан. – Тут носа своего не видать, не то что дирижабль в небесах. Проскочим.

– Минутная готовность, – объявил Митрич.

– Кузмич! – скомандовал Степан.

Тот ужом вскочил с сиденья и исчез в грузовом отсеке. Несколько секунд спустя, что – то большое с шумом покатилось или просто вывалилось. Дирижабль ушел вниз и дернулся, но вскоре пришел в равновесие. Когда качка прекратилась, Кузмич вернулся в кабину. Теперь на нем были перчатки из такой толстой кожи, что он едва мог шевелить пальцами.

Он кивнул Семену и Митричу, те кивнули в ответ. Капитан обратился ко мне:

– Надеюсь, барин, маска с собой у вас имеется. Смрад в городе стоит не выносимый.

– Не смейте волноваться, – успокоил я капитана.

– Надевайте.

Я залез в сухарный подсумок и вытащил респиратор. Ремешки и застежки превратились в несуразную мешанину, от того пришлось проявить усердие и сноровку, дабы их распутать. Следом я извлек пачку кредитных билетов и протянул Степану.

– Держите, капитан, – сказал я. – Здесь чуточку больше уговоренного. Вы меня очень выручили.

– На здоровье. И ещё вот что, барин, – ответил Степан, принимая награду. – Уж не знаю, что вы там позабыли, но через три дня у нас заказ на доставку груза. Если будете живы, идите к Императорскому причалу. Сочтемся после.

Я лишь крепко пожал ему руку.

Кузмич в грузовом отсеке снимал упоры на рельсах. На другом конце гондолы трудился Митрич – сгребал в охапку обвисшие прорезиненные мешки и отгонял вдоль рельсов к открытому люку.

Я опасливо приблизился к нему и вгляделся в пелену дождя. Смотреть оказалось не на что.

За квадратным отверстием в полу вихрилась и завывала буря, скрывавшая под собой все, кроме верхушек самых высоких зданий. Не было ни единого намека на улицы или кварталы и никаких признаков жизни. И тут я её увидел: судно зависло совсем рядом, так что заметить воздуховод можно было только под углом. Труба выделялась канареечно – желтой расцветкой, подпорченной белым вороньим пометом.

Её жерло с легкостью вместило бы не только меня, но и второго человека.

Я вытянул шею, пытаясь разглядеть верхушку трубы.

– Надобно будет подняться еще немного выше, – подал голос Степан. – Наберем высоту, подойдем поближе, и вот тогда можете спрыгивать.

– Спрыгивать, – повторил я, борясь с удушьем.

Под нами вращалась пустота – безрадостная, бессмысленная и бездонная. Где – то в её чреве томилась Настенька, и некому было спуститься на дно и вызволить её, кроме родного братца. Во мне бились твердые намерения отыскать сестрицу во что бы то ни стало и через три дня вывезти её отсюда.

Сколько бы я ни думал о своей цели и внушал себе, что достигнуть её надобно любой ценой, плескавшегося в сердце ужаса не убывало.

– Боязно? – спросил Митрич.

– Боязно...

Наконец дирижабль застыл: выше уже не подняться. Пасть воздуховода разверзлась прямо под ним.

Капитан произнес:

– Теперь или никогда, барин.

Я набрал в грудь побольше воздуха, нацепил очки, маску и кожаные перчатки.

– Прощайте, господа... – кивнул я, и, собравшись духом, прыгнул в непроглядную тьму.

Глава 17

Вслед за Хромым, освещавшим себе путь единственной тусклой свечой, Настя спустилась в подвал старой гостиницы рядом с пекарней. Дальше они свернули в туннель с кирпичными стенами, вдоль которых тянулись трубы. Там дорога пошла под уклон. Казалось, спуск длится не первый час. Наконец Настя решилась спросить:

– А разве нам не наверх?

– Туды мы еще доберемся, – отозвался Хромой. – Как я уже говорил, порой надобно забраться пониже, дабы очутиться повыше.

– Но я думал, в этом секторе больше частных домов. А мы ходим по подвалам всяких там гостиниц.

– Мы сейчас не по гостинице расхаживали, – возразил Хромой. – Это была церковь.

– Верите ли, снизу их и не шибко различишь, – проворчала Настя. – И вообще, когда можно будет снять маску? Толкуют, дескать где – то под землей есть чистый воздух...

Хромой перебил её:

– Тихо! Слышал?

– Что?

Они замерли неподвижно, как статуи. Слева и справа нависали стены, влажные от плесени и грязи. У них над головами располагался люк, выходящий прямо на улицу и заделанный стеклянной плиткой; благодаря ему коридор неплохо просматривался, и Настя с изумлением поняла, что наступило утро. Такие люки попадались в подземелье не столь уж редко, однако на участках между ними властвовал мрак. Они перебегали от одного островка тьмы к другому, словно каждая тень была безопасной гаванью, где никто не мог их увидеть и ничто им не грозило.

С потолка то и дело срывались капли воды и звучно разбивались о пол. С улицы доносился неясный рокот: вдалеке что – то с шумом двигалось. Но поблизости Настя никаких тревожных звуков не уловила.

– Что я должен услышать? – поинтересовалась она.

Глаза Хромого сощурились.

– Мне почудилось, что за нами кто – то идет. Маски можно будет снять уже скоро. Сейчас мы приближаемся к неспокойной части города. Надобно как – то через нее пробиться, а как пробьемся – сразу попадем в закупоренные кварталы. Там и сбросишь свою маску.

– А что, тут и по сей день живут люди? – с притворством спросила Настя.

– Еще как живут, – произнес он, но вдруг осекся и весь обратился в слух.

– Что такое? Кадавры? – спросила Настя, потянувшись к сумке.

Хромой покачал головой:

– Сумнительно. Что-то тут не ладно.

– За нами следят?

– Тише ты! – цыкнул Хромой.

Настя заметила её первой. От ближайшего участка, погруженного в тень, – одного из тех, где никто не мог их увидеть и ничто им не грозило, – плавно отделилась фигура. Она, казалось, не двигалась вперед, но постепенно обретала очертания. У размытого силуэта, ростом с Настю, обозначились контуры, и в луче света ярко блеснула пуговица на одежде.

Проявляться фигура начала снизу: сперва Настя увидела изгибы башмаков, потом морщинистые складки на обвисших штанах и колени, которые уже распрямлялись. Отвороты куртки, швы на рубашке и наконец – профиль, настолько же неприятный, насколько и запоминающийся.

У Насти сперло дыхание в горле. Этого хватило, дабы Хромой в один миг развернулся на здоровой ноге. И опять вскинул трость, точно ружье, чем немало удивил Настю. Следом он прицелился в фигуру у стены и нажал какой – то рычажок, спрятанный в рукояти. Раздавшийся выстрел по оглушительности и мощи ничем не уступал прочим, которые доводилось слышать Насте, – а таковых, надо признать, было не так чтобы много.

По коридору прокатилась свинцовая буря, сотрясшая его до основания, и тень юркнула в сторону.

– Чтоб тебя! Поспешил! – в сердцах выкрикнул Хромой.

Взведя большим пальцем рычажок на трости, он снова встал на изготовку. Противник затаился в темноте. Настя старалась прятаться за спиной своего провожатого, пока тот наставлял дуло то туда, то сюда, то по сторонам, то перед собой.

Настя, чуть не оглохшая от выстрела, никак не могла отдышаться.

– Я его видел! – завопила она. – Вон там! Это кадавр?!

– Нет, и закрой скорее рот! Кадавры не…

Его слова неожиданно прервал свист металла, и что – то острое с силою вонзилось в отсыревшую кирпичную кладку. Присмотревшись, Настя разглядела небольшой нож с рукояткой, обмотанной кожей. Прошел он очень близко – до того близко, что через несколько мгновений по уху Хромого потекла струйка крови.

– Рубина, яхонтовая моя, это ведь ты? – рявкнул он. Потом продолжил, уже тише, – Теперича, я гляжу в твою сторону. Только шевельнись, проделаю в тебе дырку, Богом клянусь. Живо выходи! И встань так, чтобы я тебя видел.

– Поищи других дураков!

Странный голос, странный акцент.

– Можно и дурой побыть, коли хочешь прожить часок – другой. И не смей тут со мной нахальничать, принцесса. Коли уж собралась драться в темноте, не стоило нацеплять на себя братовы пуговицы. Они блестят на свету.

Не успели слова сорваться с его языка, как куртка вместе с пуговицами шлепнулась на пол туннеля.

– Гадство! – выругался Хромой, взмахнув тростью, потом схватил Настю за шиворот и оттащил назад, подальше от сочащегося с улицы света.

Они притихли и навострили уши. Но все было спокойно, пока невидимая женщина не заговорила:

– Куда ты ведешь этого мальчишку, Хромой? Что ты с ним намерен делать?

Насте её голос показался сиплым. Звучал он приглушенно и неприятно – липко.

– Не твоего ума дело, принцесса, – понеслось ей в ответ.

Настя не хотела без нужды задавать вопросов, но не смогла сдержать удивления:

– Принцесса?

– Мальчик? Мальчик, если в тебе есть хоть капелька ума, то не води компанию со старыми дезертирами. Там, куда он тебя ведет, нет ничего хорошего.

– Он во дворец меня ведет! – крикнула Настя в темноту и тут же получила толчок локтем и осеклась.

– Он ведет тебя на верную смерть, а то и хуже. Хочет выменять тебя на что – нибудь у своего хозяина.

– Рубина, еще одно слово, и я стреляю! – предостерег Хромой.

– Напугал, – ответила та. – Мы оба знаем, что в твоей старушке только два заряда. Так что стреляй. У меня хватит для тебя ножей.

– Вы что, настоящая принцесса? – повторила вопрос Настя.

И получила локтем уже по зубам. Во рту появился вкус крови. Она спрятала лицо в ладонях и бормотала все бранные слова, какие знала.

– Пошла прочь, Рубина! Не твоего ума дело.

– Мне известно, куда вы направляетесь, а этому мальчику – нет. Так что меня это касается. Ты сам душу продал – на здоровье, но других за собой не тяни. Я такого не потерплю. И тем более не дам заманить ребенка в ничейные кварталы.

– «Этому мальчику»? – процедила Настя сквозь пальцы. – У меня есть имя, госпожа.

– Знаю. Тебя Николаем зовут. Слышала, как ты болтал ему на крыше.

Хромой едва не срывался на крик:

– Да ведь только я о нем и забочусь!

– Ты его уводишь…

– Я веду его в безопасное убежище! Он сам меня попросил!

Во мраке опять просвистел нож – из одной тени в другую. Никакого звяканья на этот раз не раздалось, зато Хромой вскрикнул.

Почти сразу за первым ножом последовал второй, но отскочил от кирпича. Не дожидаясь третьего, Хромой выстрелил, только угодил в потолок – то ли случайно, то ли с испугу.

Одна из опорных балок переломилась и рухнула… увлекая за собой пласты земли и кирпичные стены.

Хромой уже резво ковылял в противоположную сторону, помогая себе тростью. Настя вцепилась в его пальто и побежала за ним к следующему освещенному участку – туда, где сквозь бледно – лиловые стекла в туннель заглядывало небо.

Они рысили вперед, пока позади не обвалился потолок. Теперь от женщины, говорившей с ними из могильной тьмы, их отделяла добрая груда почвы и камня. Однако Хромой потащил её дальше.

– Ведь отсюда мы и пришли! – запротестовала Настя.

– Да, но той дорогой теперь не пройти. Вернемся назад и спустимся в другом месте. Ничего страшного. Шевели ногами.

– Кто это был? – спросила Настя, вконец запыхавшись. – Она вправду принцесса? И женщина? Голос у нее какой – то мужской.

– Она старая кляча, – отозвался Хромой.

Бросив взгляд через плечо и не увидев ничего, кроме завалов, он замедлил ход.

– Старая, как горы, и страшная, как смертный грех. А ты – безмозглый, как баба! Не язык, а помело. Безотцовщина!

На очередной сиреневой полянке он остановился и начал себя осматривать, и тогда Настя заметила кровь:

– Она Вас ранила?

Вопрос был глупый, она и сама это понимала, однако, ничего с этим сделать не сумела.

– Да, она меня ранила.

– А где нож? – поинтересовалась она, не в силах оторвать глаз от мерзкого разреза, рассекшего пальто у Хромого на плече.

– Я его еще там достал. – Хромой залез в карман и выудил свой трофей. Острое лезвие покрывала запекшаяся кровь. – Не пропадать же добру.

– И то верно, – согласилась Настя. – А как ваше здоровье? И куда мы сейчас идем?

– Жить буду. Нам надо вон в тот туннель, – показал пальцем Хромой. – А вышли мы из вон того. Принцесса сбила нам весь маршрут, но сойдет и этот, не велика беда.

У Насти в голове роилось так много вопросов, что она даже и не знала, с какого начать. И задала все тот же:

– Она на самом деле принцесса?

Хромой неохотно ответил:

– Да что ты к ней прилип то? Господи помилуй… И да, её можно назвать принцессой, коль тебе угодно считать, что у цыган имеются настоящие короли.

– Так она цыганская принцесса?

– Если она цыганская принцесса, то мне в пору зваться институткой...

Он пощупал рану на плече и скривился – скорее от злости, чем от боли, как показалось Насте.

– С чего принцесса назвала вас дезертиром? Вы взаправду сбежали с фронта?

– Та женщина – лживая потаскуха, да к тому же убийца. У нее давняя вражда с господином, на которого я иногда тружусь. Задумала его убить, но никак не может, вот и бесится. И вымещает злобу на всех нас. – Он нашарил нишу в стене и выудил оттуда свечу, потом чиркнул спичкой и пояснил: – В этом туннеле люков не будет до поры до времени. Много света нам не понадобится, но совсем без него нам нельзя.

Он поднял свечу по выше. Вокруг раскинулось царство сырости и унынья. У них над головами раздавался беспорядочный топот. Настя гадала, кадавры ли это, или де обычные люди, но Хромой, кажется, и сам не знал – или знал, но болтать напрасно не хотел.

У следующей развилки он свернул налево и вверх. За коротким лестничным пролетом начинался другой туннель, более оборудованного вида.

Сверху доносился стрекот человеческих голосов, однако слов с такого расстояния было не разобрать.

– Что там? – спросила Настя. – Кто это разговаривает? Теперь нужно быть потише?

– Нам вообще стоит быть потише, – ответил ей провожатый. – Но ты прав. Это цыгане. Это их район. Попытаемся им не мозолить глаза, если получится.

– А если не получится?

Вместо ответа, Хромой начал перезаряжать свое оружие, заметно прихрамывая. Когда рычажок встал на место, трость вновь превратилась в опору для калеки.

– Слышишь звук наверху? Шелестящий такой, словно ветер дует? – спросил он.

– Слышу, а как же.

– Там расположены котельные и мехи. Их обслуживают цыгане. Благодаря им воздух в туннелях и остается чистым, насколько это вообще возможно. Они качают его через большие трубы, которые сами же и соорудили. У них всегда шумно, жарко и грязно, но они все работают и работают. Бог знает, зачем им это.

– Может, чтобы им было чем дышать? – предположила Настя.

– Если бы они хотели только этого, то давно бы ушли отсюда. А вот не уходят. Сидят здесь и гоняют воздух по закупоренным кварталам. Стало быть, надобность какая имеется. Скоро ты сможешь снять свою маску.

– Выходит, Вам они не по нутру и доверять им нельзя?

– Именно. Я никак не возьму в толк, отчего бы бы им не вернуться к себе в Табор, к женам и детям.

– К женам… там что, одни мужчины?

– В основном. Мне рассказывали, с ними теперь живет мальчишка, а то и двое. Еще, быть может, парочка старух – стирают им, стряпают… Как так вышло, понятия не имею. Здесь их быть не должно.

Настя не вполне поняла, почему так не должно быть, но что – то ей подсказывало, что лучше больше не расспрашивать.

– Сейчас тихо, – продолжил Хромой. – Мы в аккурат за стеной их котельной. Там не смолкает шум, но у этих чертей слух не хуже, чем гляделки у орла.

Настя насторожила уши. Действительно, неподалеку, приглушенное слоем земли и уличного булыжника, раздавалось фырканье, слишком размеренное и громкое, дабы принять его за дыхание. И стрекот, который она тогда уловила. Внезапно её осенило, почему тот показался тарабарщиной. Сам этот язык был ей незнаком, и ни один слог не цеплял внимание.

– Сюда. Шевелись.

Она держалась поближе к Хромому. Того временами будто бы пошатывало.

– Вы как? – шепнула Настя.

– Плечо болит, только и всего, – откликнулся тот. – И шевелись уже...

Они пробирались в обход основных цехов, держась коридоров, которые шли рядом с котельными, с их грохотом и стуком.

Вдруг Хромой приложил палец к маске и предостерегающе выставил руку с тростью. Жест был настолько выразительный, что Настя встала как вкопанная, не зная, каких напастей ожидать.

За углом, над столом, заваленным линзами, рычагами и трубками, согнулся молодой цыганенок. Его спина была обращена к коридору, откуда за ним наблюдали двое чужаков.

Хромой сделал взмах рукой, давая понять, чтобы та стояла на своем месте и под страхом смерти не покидала его. Удивительно, как много он умел выразить при помощи нескольких пальцев.

Затем Хромой вновь извлек из кармана нож, которым его ранила принцесса. Лезвие уже подсохло, но под пленкой запекшейся крови поблескивал металл.

На пареньке у стола красовался длинный кожаный фартук. Спину его уродовал горб, на носу сидели треснутые очки, он был смуглым и лысым, как коленка.

Хромой скользнул тому за спину, взял в захват и полоснул ножом по горлу, здоровой рукой зажав несчастному рот. Тот пытался сопротивляться, однако нападение произошло слишком быстро.

Настю поразило, сколько при этом было крови. Она багровым водопадом хлестала из раны, рассекшей горло жертвы от уха до уха. При каждом движении во все стороны разлетались брызги, орошая рычаги, трубки и линзы.