Текст книги "Очень личная помощница для орка (СИ)"

Автор книги: Дина Дружинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 47

Глава 47

Самое дорогое, что у них есть. Оказывается, я – самое дорогое в этом доме. Правда, самое дорогое, что есть – это всего лишь вещь, которую можно выгодно продать.

Меня начинает подташнивать от лицемерия и алчности этих людей, с которыми я прожила многие годы под одной крышей, и сейчас я поражаюсь сама себе, как я всё это выдержала.

Смотрю на Бархага. Его лицо непроницаемо, но я вижу, как перекатываются желваки на его скуле. Он сдерживается. Он понимал, что будет играть по их правилам, но я знаю, как тяжело ему сейчас.

– Я предлагал вам уважение и заботу о вашей дочери, – говорит он спокойно, и только я слышу в его голосе усмешку. – Вы не захотели. Теперь вы хотите денег. Хорошо.

Он делает паузу, обводит взглядом отца, мачеху, потом переводит глаза на Лорренгхайма, который застыл в кресле, сжимая подлокотники побелевшими пальцами.

– Я готов заплатить за расторжение помолвки и ваше благословение. Назовите цену.

В гостиной повисает тишина. Даже слуги, кажется, замерли за дверью.

Отец откашливается. Он пытается сохранить лицо, сделать вид, что это не торг, а благородный разговор о приданом:

– Мы не торгуемся, мистер Моггарн, – говорит он, но его голос дрожит от предвкушения. – Речь идёт о достойном положении нашей дочери, о её будущем, о…

– Сто тысяч, – перебивает мачеха, и её глаза сверкают. – И особняк в столице. И пожизненное содержание. Для нас.

Отец бросает на неё быстрый взгляд, в котором хорошенько перемешана смесь из раздражения и одобрения. Она назвала цену.

Теперь мяч на стороне мистера Моггарна.

Лорренгхайм сидит, вжавшись в кресло, и я вижу, как его лицо медленно багровеет. Он сжимает кулаки так, что костяшки белеют.

– Вы… вы не можете, – шепчет он, но его уже никто не слышит.

Бархаг смотрит на мачеху долгим, тяжёлым взглядом. Потом переводит глаза на отца.

– Двести тысяч, –говорит он ровно. – На этом всё. И вы никогда больше не будете вмешиваться в жизнь Марты. Ни писем, ни визитов, ни претензий. Она перестаёт существовать для вас, а вы для неё.

Двести тысяч! Он только что назвал сумму, которая в два раза больше того, что запросила мачеха. Я чувствую, как пол уходит из-под ног. Внутри поднимается горечь.

– Двести тысяч! – повторяет отец, и его голос срывается на шёпот то ли от неверия в своё “счастье” то ли от подозрения, что его могут обмануть, как наверняка сделал бы он сам. – Вы… вы правда заплатите нам?

– Да, – отрезает Бархаг любые сомнения. – Вопрос не в этом. Вопрос в том, готовы ли вы подписать бумаги.

– Готовы! – выпаливает мачеха, и её лицо расплывается в масляной улыбке. – Конечно, готовы, мистер Моггарн! Мы всегда знали, что вы серьёзный человек…

– НЕТ! – раздаётся крик. Что-то между воем раненного зверя и воплем несправедливо обманутого человека.

Лорренгхайм вскакивает. Его лицо искажено, глаза наливаются кровью, он трясётся, словно в лихорадке.

– Не-е-ет! – снова кричит он, и в его голосе смешивает ярость, отчаяние и безумие. – Вы не можете продать её! Она моя! По закону! По контракту! Я не подпишу никакого расторжения, я буду судиться, я дойду до самого императора, но он не получит её!

Он делает шаг к тому человеку, который еще недавно был моим отцом, но только что продал меня за названную мистером Моггарном сумму. Бросается на него с кулаками, вцепляется в лацканы пиджака:

– Вы!!! Вы обещали её мне! – кричит Лорренгхайм. – Вы подписали контракт! Вы взяли задаток! А теперь хотите продать её этому орку? Вы жалкие торгаши! Предатели! Я бы мог заплатить вам больше!

Отец бледнеет, а мачеха смотрит на Лорренгхайма с зарождающимся интересом, видимо подсчитывая в уме, чего она может лишиться, если продешевит на продаже падчерицы.

– Сколько? – спрашивает она, словно на базаре. – Вы же слышали, что мистер Моггарн даёт двести…

– Замолчите! – Лорренгхайм поворачивается к ней, и в его глазах сверкаетсбезумие. – Вы даже не понимаете, что теряете! Если бы я женился на Марте, я бы себе всё вернул! Всё! И вам бы заплатит пятьсот! Пятьсот тысяч! Или даже миллион.

Он переводит взгляд на меня, и я вижу в его глазах что-то страшное.

– Твой дар, Марта, – говорит он, и голос его становится тихим, почти ласковым, – ты даже не представляешь, чего ты стоишь. Ты ключ к искусственному эмбракситу. К неограниченной энергии. К богатству, о котором этот орк даже не подозревает! Без тебя обогащать эмбраксит слишком затратно.

Он делает шаг ко мне, и Бархаг мгновенно оказывается между нами. Но Лорренгхайм не замечает его. Он смотрит только на меня.

– Я всё для этого сделал, – говорит он, и его голос срывается на фальцет. – Всё! Я нашёл профессора, я организовал эксперимент, я подделал эмбраксит… Ты и я, мы могли бы стать самыми богатыми людьми в империи! А этот… – он кивает на Бархага, – этот орк просто хочет тебя запереть в клетке. Он такой же, как я! Только лучше притворяется!

– Я не притворяюсь, – спокойно отвечает Бархаг. – Я люблю Марту. А ты хочешь её использовать.

– Использовать? – Лорренгхайм смеётся, и смех его звучит истерически, надрывно. – А что такое любовь, по-твоему? Тоже использование! Ты используешь её для своего удовольствия!

Он поворачивается к отцу и мачехе, и в его глазах загорается безумная надежда.

– Послушайте меня! – говорит он. – У меня есть рецепт! Я знаю, как создавать искусственный эмбраксит и насыщать его энергией. Но мне нужен проводник! Мне нужна Марта! Если вы поможете мне уговорить её, если вы заставите её выйти за меня, мы разделим прибыль! Мы все станем богатыми!

Он говорит быстро, сбивчиво, и его глаза горят лихорадочным блеском.

– Товарищество! – восклицает он. – Мы создадим товарищество! Я, вы и Бархаг! – он кивает в сторону Моггарна. – У него есть деньги и производство, у меня есть рецепт, у Марты есть дар! Мы сможем монополизировать рынок эмбраксита! Мы станем богаче, чем весь императорский двор вместе взятый!

Он переводит дыхание и смотрит на Бархага.

– Ты же бизнесмен, Моггарн! – говорит он. – Ты должен понимать! Это выгодно! Забудь о личном, подумай о деле! Мы можем работать вместе! Я готов забыть обиды, готов поделиться рецептом, готов на любые условия! Только дай мне Марту! Мы будем партнёрами! Ты, я и она!

В гостиной повисает тишина. И только тяжелое дыхание Лоренгхайма, который заканчивает свою горячую речь угрозой:

– В противно случае, вы все пожалеете, – шепчет он. – Вы не знаете, на что я способен! Вы не представляете, на что я готов!

Глава 48

Глава 48

В гостиной становится так тихо, что я слышу, как где-то за стеной тикают часы, мерно, равнодушно, будто в этом доме не происходит ничего особенного. За окном раздается трель скворца. Всё так привычно, как обычно в этом доме. Только одно но. Я больше не чувствую, что это мой дом. Мне хочется поскорей сбежать отсюда. Но я знаю, что мы не уйдем, пока не уйдем.

Мой мужчина словно чувствует мой раздрай, и становится чуть впереди меня, закрывая меня собой, и я вижу только его широкую спину, напряжённые плечи и руку, опущенную вдоль бедра. Он не делает резких движений, не рычит, не бросается на Лорегнхайма, хотя я чувствую, как в нём поднимается ярость. Она исходит от него жаром, как от раскалённого металла.

– Мы уже видели, на что вы способны, – произносит он с презрением. – Поддельный эмбраксит. Попытка похищения Марты. Попытка устроить катастрофу на моём корабле. Железнодорожная катастрофа в моем поезде, в которой только по счастливой случайности не погибли люди.

Лорегнхайм вскидывает голову, и его лицо кривится в отвратительной гримасе.– Твоём корабле? Твоём поезде? Твоей железной дороге? – выплёвывает он. – Твоём? Всё вокруг, по-твоему, твоё? Дороги, порты, контракты, люди, рынки? Ты пришёл, орк, и забрал всё, что принадлежало таким, как я! Людям! Это должно принадлежать мне!

– Ты потерял это сам, – отвечает Бархаг.

Лорегнхайм смеётся. Смех у него высокий, надломленный, ненастоящий.

– Сам?! Нет! Ты разорил меня. Ты перехватил мои поставки, увёл моих клиентов, снизил цены так, что мои склады встали пустыми, а потом ещё смеешь приходить сюда и покупать мою невесту, словно у тебя мало украденного!

– Я никогда не была вашей, – говорю я, и голос мой звучит тише, чем хотелось бы, но не дрожит. Я хочу прочистить горло, чтобы повторить это громче, во всеуслышание.

Он резко переводит взгляд на меня, и в его глазах мелькает что-то липкое, тёмное, собственническое. Граф выставляет перед собой ладонь, останавливая меня:

– Молчать, Марта! Ты вообще не понимаешь, что ты такое.

Бархаг чуть подаётся вперёд.

– Осторожнее со словами! – предупреждающе рычит он, и мне приходится чуть придержать его за рукав.

Лорегнхайм будто только этого и ждёт. Он вспыхивает окончательно, теряя последние остатки благородной сдержанности, и все его тщательно выученные манеры слетают с него, как плохо приклеенная маска.

– Да, я хотел её вернуть! – выкрикивает он. – Да, я послал людей, чтобы её выкрали! Да, я хотел, чтобы она оказалась у меня раньше, чем ты поймёшь, что вообще держишь в руках! Она моя по контракту!

Отец дёргается:

– Лорд Лорегнхайм, – начинает он сдавленно, – прошу вас!

– Замолчите! – орёт Лорегнхайм, даже не глядя на него. – Вы уже продали её мне! Я заплатил! Может быть, вы оба забыли, как умоляли мне помочь?

Бархаг прерывает его:

– Значит, похищение марты с парохода заказал ты?

– Я! – Лорегнхайм раскидывает руки. – Я заказал. Я заплатил. Я приказал, чтобы её доставили живой. Живой, заметь, потому что я не чудовище. А твой драгоценный помощник, Моггарн, сам был готов смотреть в другую сторону, когда ему правильно объяснили, что его семья может пострадать. Такие люди всегда ломаются. Все ломаются. Нужно только знать, куда давить.

Глаза Бархага темнеют.

– Это ты шантажировал Эдгара?

– Разумеется! – Лорегнхайм уже не останавливается, слова вырываются из него горячим потоком. – Он был удобен. Исполнительный, преданный, скучный до тошноты. Идеальная пешка. Через него шли документы, поставки, отчёты. Через него я мог подсовывать тебе что угодно.

– Поддельный эмбраксит, – говорит Бархаг.

– Искусственный! – Лорегнхайм почти визжит. – Не поддельный, а искусственный! Вы все слишком тупы, чтобы понять разницу. Это будущее. Это богатство. Это власть. Настоящие месторождения ограничены, их контролируют такие, как ты, а я нашёл способ обойти природу!

– И убить людей, если твоя подделка взорвётся.

– Люди всегда гибнут ради прогресса! – бросает он. – Но виноват был бы ты. Великий Бархаг Моггарн, чьи поезда сходят с рельсов, чьи корабли горят, чьи дирижабли падают с неба. Через год твоё имя стало бы ругательством, а мои кристаллы покупали бы все.

У меня перехватывает дыхание.

– Это ты подстроил крушение поезда? – спрашивает Бархаг.

Лорегнхайм оскаливается. Он выглядит так, словно его распирает гордость от того, насколько он всё просчитал:

– Не лично, конечно. Для этого есть люди. У меня везде люди. В комиссиях, в портах, в полиции, среди поставщиков, среди тех, кто улыбается тебе и кланяется, пока берёт мои деньги. Ты даже не представляешь, насколько глубоко я вошёл в твою империю.

Бархаг чуть склоняет голову.

– И всё ради чего? – у меня наконец прорезывается голос.

– Ради справедливости! – Лорегнхайм бьёт себя кулаком в грудь. – Он забрал моё! Всё забрал! Всё прибрал к своим мерзким зелёным лапам!

Он тычет в мистера Моггарна пальцем трясущейся руки.

Бархаг невозмутимо стоит на месте. На его лице не шевелится ни одна мышца, когда он сквозь зубы цедит:

– Продолжай.

Я только сейчас замечаю странное: он не пытается остановить Лорегнхайма. Не перебивает. Не бросается. Он задаёт вопросы так, словно ведёт допрос. Лорегнхайм не замечает. Он слишком пьян собственной яростью.

– Соглашайтесь немедленно, – рычит он. – Ты, Моггарн, отдаёшь мне Марту и входишь в товарищество. Её семья подписывает все бумаги. Я получаю доступ к производству и твоим линиям перевозки. Взамен я не уничтожаю тебя окончательно.

– А если я откажусь? – спрашивает Бархаг.

– Тогда ты умрёшь, – шипит Лорегнхайм. – Может, не сегодня. Может, не завтра. Но умрёшь. И она всё равно будет моей. Но самое главное в том, что ее родители не расторгнут контракт со мной. Да? Иначе вся правда выйдет наружу. Они уже успели её позабыть за давностью лет. Но я всё помню и храню все документы.

Я вижу, как смертельно бледнеет отец и мачеха. Перевожу взгляд с одного на другого.

– Что? Думали, я глупец и отдал всё вам за одно лишь обещание отдать мне Марту? Я всё сохранил! Всё!!!

Кларииса, кажется, лишается чувств. Её тело обмякает и валится на диван. Отец бросается к ней, подхватывает свою жену, не давая ей сползти на пол, и только затем обращается к графу Лоренгхайму. Только в его словах больше нет привычного великосветского расшаркивания, он шипит словно змея:

– Мерзавец!

– Называйте, как хотите! – равнодушно бросает граф, – но я должен был подстраховаться. Вы отравили прежнюю леди Деворо, а я лишь помог вам скрыть улики благодаря своим связям в полицейском управлении. Взамен вы обещали мне Марту! Так выполняйте договорённости, а я выполню свои!

Глава 49

Глава 49

Слова Лоренгхайма врезаются в меня, проходят сквозь грудную клетку, застревают где-то внутри, выбивают из легких воздух, как от удара. Я открываю рот, чтобы судорожно вдохнуть, но не получается. Совсем.

Стены комнаты кажутся движутся на меня. Звуки становятся глуше, доносятся издалека, как сквозь толщу воды. На лбу выступает испарина, в то время как меня пробирает леденящий холод.

Я вижу, что губы Лоренгхайма продолжают двигаться, как отец что-то кричит, как Кларисса безвольно обмякает в его руках… но всё это будто происходит где-то далеко, и не со мной.

Мама…

В голове не помещается то, что я сейчас услышала. Я не могу поверить. Но слова Лоренгхайма застревают в голове, словно иголки, воткнутые в игольницу.

Меня подташнивает то ли от боли, разливающейся в груди, то ли от того, что мозг сопротивляется, хочет забыть это и вообще никогда не знать.

Неужели мой отец был способен отравить маму?!?! Пол уходит из-под ног. Но сильные и горячие руки не дают мне упасть.

– Марта! – Голос Бархага звучит встревоженно, но так глухо, что я еле осознаю, что он зовёт меня по имени.

Мой мужчина удерживает меня, не даёт осесть, прижимает к себе, и я ощущаю его словно якорем в этой распадающейся на осколки реальности.

– Смотри на меня, – приказывает он строго, хмурит брови, всматриваясь в мое лицо. – Дыши!

Я пытаюсь. Сначала не выходит. Грудь сжимается, как будто внутри меня кто-то сжал мои лёгкие в кулак и не отпускает.

– Давай со мной, – снова командует он: – Вдох!

Я вдыхаю. Воздух возвращается, обжигая горло. Мир медленно собирается, словно в калейдоскопе.

Я моргаю несколько раз. Обвожу всех взглядом, стараясь придать ему четкость. И понимаю, что никто… абсолютно никто, кроме Бархага, не смотрит на меня. Ни отец, ни мачеха, ни так называемый жених, никому из них нет до меня дела.

Отец склонился над Клариссой, трясёт её, пытаясь привести в чувство, зовёт слуг.

Лоренгхайм стоит посреди комнаты, дышит тяжело, глаза его горят, и он продолжает что-то говорить, как будто это всё имеет хоть какой-то смысл. Для меня – больше нет, по крайней мере не сейчас, когда я только что узнала правду о смерти моей мамы…

И только Бархаг рядом.

– Воды, – коротко бросает он в сторону, не глядя.

Но никто не двигается. Слуги заняты Клариссой. Господа заняты сами собой.

Так что Моггарн берёт со стола графин, наливает в стакан и подаёт мне, поддерживая руку, потому что пальцы у меня дрожат.

– Пей! – И я делаю глоток.– Смотри на меня, – повторяет он, наклоняясь ближе.

Я поднимаю взгляд. Он внимательно считывает его, убеждается, что я в сознании, что я держусь, и только после этого медленно выпрямляется.

Его рука на мгновение сжимает мою руку и тут же отпускает. А мне становится сразу зябко, и, словно маленькой девочке, хочется потребовать у него уйти отсюда, не оставаться в одной комнате с этими людьми, которые хуже диких зверей.

Но у Бархага сейчас другая цель, так что мне приходится взять себя в руки.

– Ты что вы сказали, граф Лоренгхайм? – говорит он спокойно, словно мы тут обсуждаем премьеру оперы или еще какое-то светское событие. – Вы помогли этим господам?

Лоренгхайм усмехается торжествующе, радуясь, что его слушают, и как ему кажется, боятся.

– Я помог им, твои будущие тесть и тёща, – его голос сочиться ядом, – избавились от прежней леди Деворо. А я просто позаботился, чтобы всё прошло чисто. Без последствий.

Я зажмуриваюсь на секунду, но больше уже не падаю.

– У вас отличные связи, если вы смогли это сделать, – слова Бархага звучат, как лесть.

Лорегнхайм расправляет плечи, гордясь своими сомнительными с точки зрения закона успехами. Я хмурю брови, не понимая, почему Бархаг вдруг проникся “заслугами” лорда, который заливается соловьём:

– Полиция, врачи, бумаги. Всё можно исправить, если знать, кому платить. Она умерла тихо. Все поверили, что это просто сердечный приступ, а не отравление.

– И документы есть? – продолжает Бархаг.

– Разумеется, – оскаливается тот. – Я не дурак. Я всегда страхуюсь. Думаете, я позволил бы этим двоим потом от меня отвертеться?

Отец резко выпрямляется.

– Замолчи! – орёт он, и в этом крике уже нет достоинства, только паника. – Ты всё врёшь!

– Вру? – Лоренгхайм смеётся. – Хочешь, я напомню, как ты сам покупал яд?

Кларисса тихо стонет, приходя в себя.

– Ты обещал… – шепчет она, хватаясь за руку отца. – Ты обещал, что никто никогда…

– Замолчи! – рявкает он на неё.

И в этот момент раздаются звуки чеканных шагов из коридора. В гостиную входят люди в полицейской форме. Один их них, единственный одетый в штатское, представляется инспектором имперской комиссии по делам наследств и брачных контрактов.

– Что здесь происходит? – резко требует отец, вскакивая с места, – Вы не имеете права врываться в частный дом! Мы будем жаловаться!

– Пожалуетесь позже, – отрезает один из полисменов

В комнате снова становится шумно, голоса накладываются друг на друга, и на секунду кажется, что всё вот-вот превратится в хаос. И именно в этот момент Бархаг заявляет громко, чтобы его все услышали:

– Господа, я думаю, вам стоит это услышать, – говорит он.

Достаёт из кармана небольшой кристалл, активирует его, и в следующую секунду в комнате звучит запись голоса Лоренгхайма.

– Мистер Моггарн, – обращается к нему сержант, – вы записали свой разговор с этими господами? Вы готовы передать ваш звукозаписывающий кристал полиции?

– Конечно! – Бархаг с готовностью протягивает его полицейскому.

И мы прослушиваем наш разговор теперь уже в записи. После чего полицейский поворачивается к моему бывшему жениху.

– Лорд Лоренгхайм, – произносит он, – вы арестованы по обвинению в организации похищения, угрозах, шантаже и соучастии в убийстве, а также в организации транспортной катастрофы.

Лоренгхайм делает шаг назад.

– Вы не понимаете… – начинает он, но его уже хватают.

– Господин и госпожа Деворо, – продолжает инспектор, поворачиваясь к моему отцу и виснущей на нем мачехи, – вы также задержаны по обвинению в убийстве.

Глава 50

Глава 50

Отец смотрит на инспектора так, будто тот внезапно заговорил на незнакомом языке, на котором невозможно понять ни единого слова. Кларисса бледнеет до синевы, а Лоренгхайм, которого держат двое полицейских, начинает дёргаться, словно отказывается понимать, что всё закончилось, по крайней мере его партия сыграна.

– Вы не имеете права! – наконец произносит отец, и голос его срывается на хрип, а лицо идёт багровыми пятнами.

– Все обстоятельства дела будут установлены следствием, – сухо отвечает инспектор.

– Я лорд! – заявляет, в свою очередь, Лоренгхайм, пытаясь вырваться. – У меня связи! Вы пожалеете об этом! Все пожалеете! Она моя невеста!

Полицейский только крепче заламывает ему руку за спину, и Лоренгхайм вскрикивает уже не властно и угрожающе, как в начале, а жалко, как обиженный ребёнок, не желая признавать своё поражение.

Инспектор имперской комиссии обращается ко мне, пока полиция арестовывает моих бывших и несостоявшихся родственников.

– Леди Марта Деворо! В связи с арестом ваших опекунов и выявленными обстоятельствами, все заключённые ими договорённости относительно вашего брака, приданого, наследства и опеки признаются ничтожными с момента заключения.

Я моргаю, пытаясь понять смысл этих слов.

– Что это значит? – уточняю, так и не поняв до конца.

– Это означает, что брачный контракт с лордом Лоренгхаймом не имеет юридической силы. Все решения, принятые вашим отцом и его супругой, госпожой Деворо, в отношении вашего будущего, будут пересмотрены как связанные с преступной деятельностью. С этого момента вы сами решаете, за кого выходить замуж и выходить ли вообще. Так что, можно сказать, отныне вы свободны!

Почему-то от этого мне не становится сразу радостно. Наоборот, меня словно подкашивает изнутри. Всё, что держалось на страхе, привычке и необходимости сопротивляться, вдруг исчезает, оставляя после себя пустоту. Я должна бы улыбнуться, сказать что-нибудь достойное, благодарное или хотя бы разумное, но вместо этого чувствую, как холод поднимается из груди, расползаясь по телу к кончикам пальцев.

– Марта, – зовёт Бархаг встревоженно.

Я поворачиваю к нему голову, но лицо его на мгновение расплывается, становится нечётким.

Свет ламп становится слишком ярким, запах духов Клариссы ощущается тошнотворно резким, а голоса слишком громкими, но одновременно с этим звучат будто издалека-издалека. Меня мутит, и я машинально прижимаю ладонь к груди.

– Тебе плохо, – увещевает меня мой шеф, берет под локоть.

– Я… сейчас, – пытаюсь возразить я, но конечно же моя попытка остаётся незасчитанной.

Бархаг в то же мгновение приобнимает меня одной рукой, и я снова чувствую эту невероятную поддержку, с которой он удерживает меня на ногах, будто весь остальной мир может рушиться, а он всё равно не даст мне упасть.

– Мы уходим, – бросает он инспектору, уже делая шаг к выходу и увлекая меня за собой.

– Разумеется, мистер Моггарн, – отвечает тот. – Если понадобятся дополнительные показания, мы свяжемся с вами позднее.

Отец что-то кричит мне вслед. Кажется, какие-то обвинения. Кларисса рыдает, но успевает вторить отцу.

Лоренгхайм продолжает угрожать, но всё это уже не касается меня. Бархаг ведёт меня к выходу, и каждый шаг отдаляет меня от той сцены, что мы только что пережили.

На пороге я оборачиваюсь в последний раз. Гостиная полна людей, все маски сорваны и спектакль окончен. Здесь прошло слишком много моей жизни, но сейчас я вдруг ясно понимаю: это больше не мой дом. И, наверное, никогда им не был по-настоящему с момента смерти мамы.

Я выдыхаю и прикрываю на миг глаза. Словно ухожу из старой жизни в новую.

На улице воздух прохладный, вдыхаю его жадно, но слабость не желает проходить

– Тебе нужен чай, – решает Бархаг, глядя на меня так внимательно, словно я сложный механизм, который он боится повредить. – И сладкое.

– Очень романтично, – пытаюсь пошутить я.

– Практично, – отвечает он. – Сахар. Горячее питьё. И ты перестанешь быть цвета белизны корабельной краски.

Я хочу рассмеяться, но даже на это сил у меня нет, так что я лишь хмыкаю.

Мы заходим в маленькое кафе на соседней улице. Внутри тепло, пахнет свежей выпечкой, ванилью и крепким чаем. За столиками сидят обычные люди, кто-то читает газету, кто-то спорит о погоде, и этот мир кажется невероятным в своей нормальности и обыденности. Люди живут свои жизни, пока моя кажется наполовину разрушенной. Я только что лишилась семьи, но обрела свободу.

Бархаг усаживает меня у окна и сам садится рядом, не напротив, словно ему важно быть достаточно близко, чтобы поймать меня, если мир опять решит уплыть.

– Принесите чаю моей спутнице, – говорит он подошедшей девушке. – Крепкого. С сахаром. И пирожные. Несколько.

– Какие именно? – уточняет официантка.

– Все! – отвечает Бархаг. – Несите все, что есть. Мы выберем.

Через несколько минут передо мной появляется чайник, чашка, сахарница и тарелка с пирожными, украшенными кремом, ягодами и тонкими лепестками миндаля. Они выглядят прекрасно. Просто чудесно. В любой другой день я бы уже выбрала самое красивое и заявила, что трагедии трагедиями, а пирожное само себя не съест.

Но сейчас один сладкий запах крема ударяет в нос так резко, что желудок болезненно сжимается. Я отворачиваюсь.

Бархаг напрягается. И не зря.

– Марта?

– Ничего, – выдыхаю я. – Просто…мне кажется, что… слишком сладко.

Я беру чашку с чаем, делаю маленький глоток. Тёплая жидкость проходит по горлу, и на секунду становится легче, но потом взгляд снова падает на пирожные, и меня накрывает тошнотой так внезапно, что я едва успеваю отодвинуть тарелку.

– Уберите, пожалуйста, – быстро говорит Бархаг официантке.

Девушка испуганно кивает и уносит тарелку, а я сижу, прикрыв рот ладонью, чувствуя себя ужасно глупо. После попытки похищений, поддельных кристаллов, взрывов, аварий и арестов родственников меня добивают пирожные. На глаза выступают слёзы.

Очень достойный финал великой драмы. Фыркаю и шепчу:

– Извини.

– За что? – Бархаг склоняется ближе.

– За пирожные. Ты заказал все.

– Переживу потерю, – серьёзно говорит он. – Когда тебе в последний раз было так плохо?

Я хочу ответить, но не могу, потому что вопрос вдруг оказывается не таким простым.

Вспоминаю утро на «Олимпии», когда запах жареной рыбы показался невыносимым. Вспоминаю слабость после пробуждения. Вспоминаю, как меня мутило в автомобиле, хотя я уверяла себя, что это от нервов, скорости и присутствия двух предателей на заднем сиденье.

Бархаг смотрит на меня очень внимательно. Так внимательно, что кажется и до меня начинает доходить и я медленно опускаю ладонь на живот.

– Бархаг… – произношу с расширяющимися от осознания глазами.

– Ты думаешь? – спрашивает он тихо.

– Я не знаю, – отвечаю одними губами. – Может быть, это просто нервы. После всего, что случилось, меня имеет право тошнить от всего на свете!