355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дик Фрэнсис » Перекрестный галоп » Текст книги (страница 1)
Перекрестный галоп
  • Текст добавлен: 16 октября 2016, 23:18

Текст книги "Перекрестный галоп"


Автор книги: Дик Фрэнсис


Соавторы: Феликс Фрэнсис

Жанр:

   

Боевики


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Дик Фрэнсис, Феликс Фрэнсис
Перекрестный галоп

Посвящается мужчинам и женщинам, бойцам британских вооруженных сил, раненным в Афганистане.

Для них война никогда не закончится…



А также памяти

Дика Фрэнсиса (1920–2010)

Самому замечательному на свете другу и отцу



С огромной признательностью

Уильяму Фрэнсису,

лейтенанту Военно-воздушных сил, выпускнику Королевской военной академии Сэндхерст (август 2009 г.), откомандированному в Гренадерский гвардейский полк в Над-э-Али, провинция Гильменд, Афганистан (сентябрь – декабрь 2009 г.)


Пролог

Провинция Гильменд, Афганистан

Октябрь 2009 г.

– Врача! Врача!

Кричал мой сержант, командир взвода, но странно, голос его звучал приглушенно, точно он находился в соседней от меня комнате, а не рядом со мной.

Я лежал на пыльной земле, привалившись спиной к низкой насыпи, получалось, что не лежал, а полусидел. Сержант О'Лири стоял на коленях слева.

– Врача! – настойчиво и громко крикнул он через плечо.

Потом повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

– Вы как, в порядке, сэр? – спросил он.

– А что случилось? – собственный голос показался страшно громким, гулом отдавался в голове.

– Да чертово СВУ, – ответил он. Потом отвернулся и закричал снова: – Где этот долбаный врач?

СВУ. Я понимал, что должен знать значение этих трех букв, но соображалось как-то страшно медленно и туго. Потом наконец вспомнил – самодельное взрывное устройство, мина, которую укладывают у дороги.

Сержант тем временем громко говорил по рации.

– Альфа четыре, – торопливо произнес он. – Вызывает Чарли шесть три. СВУ, СВУ! Один Кот-А, несколько Кот-С. Запрашиваю немедленной поддержки и эвакуации с воздуха. Конец связи.

Ответа, даже если он и был, я не расслышал. Свою рацию, похоже, потерял вместе со шлемом.

Он сказал: «Кот-А». На армейском сленге это означало: «тяжело раненный солдат, нуждается в срочной медицинской помощи, угроза потери жизни». Кот-С – этим термином обозначали ходячих раненых.

Сержант снова повернулся ко мне.

– Вы в порядке, сэр? – на лице его читалась озабоченность.

– Да, – ответил я, хотя, если честно, чувствовал себя не слишком замечательно. Было холодно, и при этом весь вспотел. – Как там наши ребята? – спросил я.

– О ребятах можете не волноваться, сэр, – ответил он. – За ребятами я присмотрю.

– Сколько раненых? – спросил я.

– Несколько человек. В целом ничего серьезного. Так, царапины, ну и еще глухота, после взрыва. – Я знал, что это означает. Сержант отвернулся и прокричал ближайшей к нему фигуре в серо-желтой камуфляжной форме: – Эй, Джонсон, беги и возьми у Каммингса эту гребаную аптечку! Вот крыса! Обделался от страха, сам сдвинуться с места не может!

Потом он снова повернулся ко мне.

– Теперь уже недолго ждать, сэр.

– Ты сказал по рации, что у нас Кот-А. Кто это?

Он смотрел мне прямо в глаза.

– Вы, сэр.

– Я?

– Кот-А – это вы, сэр, – повторил он. – Вам ногу оторвало, к чертовой матери.

Глава 01

Четыре месяца спустя

Выйдя из госпиталя, я вдруг понял, что идти мне просто некуда.

Я стоял на обочине с рюкзаком, смотрел на очередь из пассажиров, приготовившихся зайти в красный лондонский автобус.

«Может, и мне с ними, – подумал я. – Вот только куда они едут?»

Поскорее выписаться из госпиталя Государственной службы здравоохранения – последние несколько недель это стало для меня навязчивой идеей, и я ни на секунду не задумывался, что ждет меня дальше. Я был похож на человека, которого выпустили из тюрьмы: вот он стоит за воротами, жадно глотая свежий воздух, воздух свободы, и будущее его в этот момент нисколько не заботит. Свобода – это главное, остальное значения не имеет.

Я тоже был заключенным в тюрьме, госпитальной тюрьме.

Теперь, оглядываясь назад, признаю – все прошло достаточно быстро. Но там, в госпитале, каждый час, каждая минута тянулись страшно медленно, казались вечностью. Прогресс, за которым наблюдаешь изо дня в день, тоже выглядит болезненно медленным, причем слово «болезненный» здесь как нельзя более уместно. Тем не менее я вполне сносно научился ходить на искусственной ноге и хотя понимал, что никогда уже не смогу играть в футбол, зато вполне в состоянии подниматься и спускаться по лестнице без посторонней помощи. И в целом могу обслуживать себя сам. Я даже способен пробежать несколько шагов, чтобы успеть на этот автобус, если б только знал, куда он направляется. И что мне именно туда и надо.

Я огляделся по сторонам. Никто не приехал встречать меня, да я, собственно, и не ждал. Никто из семьи не знал, что меня выпишут именно сегодня, в субботу утром, а если б даже и знали, скорее всего, не приехали бы.

Я всегда предпочитал жить и действовать самостоятельно, и это им было известно.

Что же касается своей собственной семьи, то женат я не был и в данных обстоятельствах радовался этому, особенно после того, как на протяжении нескольких месяцев мне приходилось полагаться на помощь других в том, что касалось моих личных и даже интимных, чисто физических нужд.

Сложно сказать, кто был шокирован больше, я или мать, когда в один из ее редких визитов медсестра вдруг спросила, сможет ли она помочь мне одеться. Последний раз мама видела меня голым в семилетнем возрасте, и, естественно, ее смущала перспектива увидеть обнаженного сына через двадцать пять лет. Она вдруг вспомнила, что опаздывает на какую-то важную встречу, и умчалась. Всю оставшуюся часть дня я вспоминал об этой ее реакции и улыбался, хотя последнее время делал это нечасто.

Капитан Томас Винсент Форсит, номер жетона 25198241, был не самым терпеливым из пациентов.

* * *

Армия стала моей жизнью в тот вечер, когда я, хлопнув дверью, ушел из дома после довольно неприятного спора с отчимом. Подобные стычки у нас возникали часто. Не слишком комфортно провел ночь, прикорнув на ступеньках армейского призывного пункта в Оксфорде, и, когда ровно в 9.00 утра контора открылась, я вошел и подписался служить королеве и стране в качестве рядового Гренадерского гвардейского полка.

Гренадер Форсит чувствовал себя на службе как рыба в воде и быстро поднимался по служебной лестнице – сперва стал капралом, затем кадетом Королевской военной академии Сэндхерст, окончив которую снова вернулся в свой полк. Армия была для меня больше чем просто работа; она стала моей женой, другом и семьей. На протяжении пятнадцати лет я ничего, кроме нее, не знал и любил ее. Но теперь получалось, что карьере моей настал конец. И с армией придется распрощаться, как с ногой, навсегда оторванной афганским СВУ.

Соответственно, предыдущие четыре месяца я вовсе не был ласков и весел, как кролик, и это было видно каждому.

Я превратился в сердитого молодого человека.

* * *

Я свернул налево и зашагал от госпитальных ворот. «Там видно будет, – решил я, – где окажусь, когда идти станет невмоготу».

– Том, – раздался за спиной женский голос. – Том!

Я остановился, обернулся. Вики, одна из физиотерапевтов реабилитационного центра, сидела за рулем и выезжала с парковки перед госпиталем. Стекло в окне со стороны пассажирского места было опущено.

– Подвезти? – спросила она.

– А ты куда едешь?

– Собиралась в Хаммерсмит, – ответила она. – Но если надо, отвезу тебя куда захочешь.

Я зашвырнул рюкзак на заднее сиденье и уселся рядом с ней.

– Так, стало быть, тебя выписали, да? – спросила она, вливаясь в поток движения на Рохамптон-лейн.

– Думаю, рады были избавиться от меня, – ответил я.

Вики тактично промолчала. Значит, это правда.

– Нелегкое для тебя было время, – заметила она после паузы. – Да и как иначе?

Я молчал. Чего она добивается? Извинений?

Конечно, нелегкое время, черт возьми!

Уж чего хуже, когда молодой человек теряет ногу. Врачам, сперва в полевом госпитале в Афганистане, затем – в военном госпитале «Селли Оук» в Бирмингеме, все же удалось спасти остатки правой ноги, и теперь она заканчивалась в семи дюймах ниже колена.

Культя, так весь медперсонал предпочитал называть «это», зажила хорошо, и я довольно быстро научился надевать и снимать протез, мою новую ногу, настоящее произведение искусства из стали, кожи и пластика, которая превращала меня из калеки в нормально выглядящее человеческое существо, во всяком случае снаружи.

Но были и другие физические травмы. От взрыва мины лопнули барабанные перепонки, в продырявленные легкие попал песок афганской пустыни – уже не говоря о многочисленных порезах на всем теле. Легочная инфекция и двустороннее воспаление едва не завершили начатое миной дело.

Шок и отупение, в котором я пребывал в первые минуты, заглушили боль, это уже после я извивался от боли, и казалось, что все части тела горят как в огне. Да и саму процедуру эвакуации я помнил лишь отрывочно. Большие дозы морфия притупили рецепторы в мозгу, отвечающие за болевое восприятие, активные действия сводились лишь к поддержанию дыхания и биению сердца.

Организм человека – штука удивительная и обладает поразительной способностью к самоизлечению. Слух восстановился, мелкие раны затянулись, белые кровяные тельца медленно, но уверенно выигрывали войну против пневмонии, ну, правда, не без помощи внутривенных вливаний мощных антибиотиков.

Ах, если б тело обладало способностью отрастить новую ногу!

А вот нанесенный психике урон определить было куда как сложней, а уж исправить – еще труднее.

– А где тебя высадить в Хаммерсмите? – спросила меня Вики, вернув к реальности.

– Да любое место подойдет, – ответил я.

– Ты ведь там живешь, в Хаммерсмите?

– Нет.

– А где живешь?

Вопрос по существу. Потому как я в чисто физическом и моральном смысле являлся теперь бездомным.

Все последние пятнадцать лет я жил на армейской территории: в казармах, в Сэндхерсте, в офицерских столовых, в палатках и на бивуаках под открытым небом, приходилось ночевать даже в кузове какого-нибудь грузовика или же пристраиваться на жестком сиденье армейского бронетранспортера. Я спал внутри, под и на крышах «Лендроверов» и довольно часто спал, где сидел или лежал, то есть просто на земле, держа ухо востро и прислушиваясь – не возвестит ли часовой о приближении врага.

И вот теперь армия отправила меня «домой» на целых шесть месяцев.

Майор из Министерства обороны, ответственный за работу с ранеными военнослужащими, был во время последнего своего визита честен, но тверд.

– Шесть месяцев будешь жить на полном обеспечении, – сказал он мне. – Так что поправляйся. Приходи в себя. А там видно будет.

– Не нужно мне никаких шести месяцев, – настаивал я. – Буду готов вернуться через три.

– Вернуться? – спросил он.

– В свой полк.

– Там видно будет, – повторил он.

– Что это значит – видно будет? – спросил я.

– Не уверен, что тебе удастся вернуться в полк, – ответил он.

– Тогда куда? – спросил я, но прочитал ответ у него на лице прежде, чем он успел раскрыть рот.

– Теперь тебе больше подходит служба на гражданке. Медкомиссия в армию все равно не пропустит. Без ноги – никак.

Мы с майором сидели в приемной Реабилитационного центра имени Дугласа Бейдера при госпитале Королевы Марии в Рохамптоне, Лондон.

Часть Хедли-Корт, военно-медицинского реабилитационного центра в Суррее, была временно закрыта на ремонт, и в оставшихся палатах разместили многочисленных раненых, потерявших ноги, руки, глаза. Поэтому-то меня и отправили долечиваться в госпиталь Королевы Марии.

Следовало отдать должное удивительной расторопности военных санитаров из службы «Скорой помощи» и их на удивление хорошо оснащенным эвакуационным вертолетам. Именно благодаря им многим солдатам, получившим тяжелейшие ранения на поле боя, удалось спасти жизнь. Если б не эти службы, несчастных давно не было бы на свете. Люди, перенесшие двойные и тройные ампутации, были спасены, а ведь еще совсем недавно они бы истекли кровью в ожидании, когда придет помощь.

Тем не менее уже не в первый раз я подумал: «А может, мне лучше было умереть? Потерять ногу иногда гораздо хуже, чем потерять жизнь». Но затем я взглянул на живописный портрет на стене, там был изображен Дуглас Бейдер, пилот времен Второй мировой, в честь которого и был назван реабилитационный центр, и это придало мне сил.

– Дугласа Бейдера сочли пригодным для военной службы, – сказал я.

Майор поднял на меня глаза.

– Не понял?..

– Дуглас Бейдер был признан годным, ему разрешили летать. А он потерял обеноги.

– Ну, тогда были другие времена, – протянул в ответ майор и легкомысленно отмахнулся.

Неужели?..

Бейдера действительно признали годным и разрешили подняться в воздух на «Спитфайере» [1]1
  «Спитфайер» – истребитель, участвовал в боевых операциях во время Второй мировой войны.


[Закрыть]
и бить врага, но лишь благодаря его невероятной настойчивости. Да, действительно, страна отчаянно нуждалась в летчиках, но ведь он мог бы и отсидеться в относительной безопасности и переждать войну, если б захотел. Лишь его личная отчаянная решимость вновь сесть за штурвал помогла преодолеть все бюрократические препоны.

Мне следует брать пример с него.

А там уж и правда видно будет.

Я им покажу.

– У метро годится? – спросила Вики.

– Что? – не понял я.

– Метро, – повторила она. – Ничего, если я высажу тебя у метро?

– Годится, – ответил я. – Где-нибудь там.

– А ты вообще куда направляешься? – спросила она.

– Домой, надо полагать.

– И где твой дом?

– Мать живет в Лэмбурне, – сказал я.

– Где это? – спросила Вики.

– Неподалеку от Ньюбери, в Беркшире.

– Так ты теперь туда?

Туда? Мне не очень-то хотелось. Но куда еще? Не могу же я спать на улицах Лондона. Впрочем, другие спят. Однако я вроде бы еще не пал столь низко.

– Да, наверное, – ответил я. – Сяду на поезд.

* * *

Мысль работала на автопилоте, пока я поднимался по эскалатору подземки, чтоб попасть на вокзал Пэддингтон. Добравшись почти до самого верха, я вдруг сообразил, что не помню, когда в последний раз пользовался эскалатором. Хотя часто преодолевал ступеньки, причем бегом, никогда не ходил шагом. И вот тебе, пожалуйста, неспешно плыву себе вверх, не дрогнув ни единым мускулом.

Хорошая спортивная форма всегда была навязчивой идеей в моей жизни, полной навязчивых идей.

Еще подростком я изнурял себя тренировками. Каждое утро бегал по холмам над Лэмбурном, пытаясь обогнать лошадей, галопом несущихся по густой траве вдоль дороги. Они тоже тренировались.

Армейская жизнь, особенно жизнь офицера-пехотинца на войне, являла собой странное сочетание продолжительных и скучных интервалов между короткими, повышающими адреналин в крови эпизодами, где грань между жизнью и смертью была не толще листка рисовой бумаги. С окончанием эпизода, если человек оставался жив и невредим, вновь наступала томительная пауза и наваливалась скука, и оставалось ждать, когда следующий «контакт» в очередной раз разрушит эти колдовские чары.

Я всегда использовал эти интервалы, работая над собой, постоянно пытаясь побить собственный рекорд приседаний, отжиманий и прочих телодвижений – все за отведенные себе же пять минут. Что талибы думали о своем враге, который подтягивается в полном военном обмундировании, плюс еще ружье и шлем, на импровизированной перекладине, установленной в задней части кузова «Снэтч-Лендровера», [2]2
  «Снэтч-Лендровер» – защищенный патрульный автомобиль, созданный на базе «Лендровера Дефендер 110», использовался англичанами при патрулировании в районах боевых действий, в частности в Ираке и Афганистане.


[Закрыть]
оставалось только гадать, но в меня дважды стреляли, когда я пытался побить рекорд батальона, когда до победы оставались считанные секунды. Очевидно, талибы лишены спортивности и чувства времени.

Нет, вы полюбуйтесь на меня теперь: еду себе на эскалаторе, поставив рюкзак на ступеньку этой движущейся лестницы. Месяцы неподвижной больничной жизни сделали мои мышцы дряблыми, слабыми, никакой кондиции. Да, мне предстоит большая работа над собой, прежде чем начну убеждать майора по делам инвалидов из Министерства обороны, что я снова годен к военной службе.

* * *

Я стоял у пологой дорожки к дому матери, и мне страшно не хотелось идти туда – те же ощущения я часто испытывал в прошлом.

На станции Ньюбери я взял такси до Лэмбурна и попросил водителя высадить меня на дороге, не доезжая до дома матери, так чтоб последнюю сотню ярдов я прошел пешком.

Полагаю, то была сила привычки. Я чувствовал себя уверенней, приближаясь к цели пешком. Очевидно, не последнюю роль сыграла тут служба в пехоте. Шагая по дороге, я слышал звуки, которые заглушил бы рев мотора, ощущал запахи, которые бы никогда не заметил за выхлопными газами. И еще я мог как следует оценить окружающую обстановку, уловить, нет ли здесь засады.

Я покачал головой и улыбнулся. Глупо!

Вряд ли здесь, в деревне Беркшира, меня поджидают в засаде талибы. Но потом вспомнились слова темнокожего сержанта, командира моего подразделения в Сэндхерсте. «Излишняя предосторожность никогда не помешает, – говорил он нам. – Никогда и ничего не принимайте на веру, всегда проверяйте».

Впрочем, ни одного выстрела не прозвучало, ни одна мина не взорвалась, ни один талиб в тюрбане на голове и с «Калашниковым» в руках не выскочил из-за кустов, и я благополучно преодолел последние метры от дороги до дома красного кирпича, крепкого еще строения, возведенного в период между двумя мировыми войнами.

Как обычно в середине дня, кругом стояла тишина, и я, обойдя дом сбоку, направился к задней двери. Пока под ногами моими хрустел гравий, несколько лошадей подняли головы и с любопытством уставились на незнакомца.

Матери дома не было.

Чего и следовало ожидать. Возможно, надо было позвонить и предупредить, что я еду. А может, мне какое-то время лучше побыть в доме одному, освоиться, свыкнуться с мыслью, что я вернулся; спокойно посидеть, отдавшись воспоминаниям, прежде чем в дом ворвется этот сгусток энергии, моя мама, и тогда уже шанса передумать у меня не останется.

Моя мама тренирует скаковых лошадей. На самом деле она являет собой нечто большее. Она своего рода феномен. В спорте, где постоянно идет отчаянная борьба больших «эго», у нее самое большое «эго» из всех. Впрочем, у мамы есть оправдание для столь высокой самооценки. На пятый год занятий конным спортом она стала первой женщиной, награжденной высоким званием чемпиона среди тренеров, – достижение, которое затем повторяла на протяжении шести следующих сезонов.

Ее лошади выиграли три Золотых кубка Челтенхема, два «Гранд нэшнл», [3]3
  «Гранд нэшнл» – крупнейшие скачки с препятствиями, проводятся ежегодно на ипподроме Эйнтри близ Ливерпуля.


[Закрыть]
и она по праву была признана «первой леди британских скачек».

Она также являлась общепризнанной антифеминисткой, работоголиком и никогда не становилась жертвой дураков или мошенников. Если б она стала премьер-министром, то наверняка бы вернула казнь через повешение и наказание розгами. Ко всему прочему мама никогда не упускала возможности громко и на людях выражать это свое мнение, стоило представиться такой возможности. В сравнении с ней Чингисхан выглядел умеренным и нерешительным либералом, и тем не менее все ее любили. Одно слово, женщина с характером.

Все ее любили, за исключением бывшего мужа и детей.

Наверное, уже в двадцатый раз за утро я спросил себя, зачем и почему сюда приехал. Ведь наверняка можно было поехать куда-то еще. Но в глубине души я знал – это не так.

Настоящие друзья были у меня только в армии, в полку, и все они до сих пор в Афганистане, где им предстоит пробыть еще пять недель. И потом, если честно, я не был готов встретиться с ними. Пока что нет. Они будут напоминать мне о человеке, которым я больше не являюсь, и я не смогу вынести их жалостливые взгляды.

Наверное, мне следовало подать заявку в какое-нибудь учебное заведение для офицеров. Уверен, меня с удовольствием бы приняли на службу в казармы Веллингтона, на военную базу гвардейцев в Лондоне. Но чем бы я там занялся?

Чем я вообще могу заняться?

И я снова подумал, что было бы лучше, если б меня прикончила та самодельная мина или пневмония: гроб с накинутым на него британским флагом, прощальный салют у могилы. И я бы находился теперь на глубине шести футов под землей, и моим мучениям настал бы конец. А вместо этого я стою у задней двери дома матери и сражаюсь с треклятым протезом в попытке нагнуться и достать ключ, который она обычно оставляла рядом, в клумбе под камушком.

Зачем, ради чего?..

Мне не хотелось входить в дом, остаться там с матерью, которую я не любил. Уже не говоря об отчиме, с кем ни разу не удалось поговорить по-человечески, вплоть до того момента, когда я в семнадцать навсегда ушел из родного дома.

Никак не получалось найти этот чертов ключ. Возможно, мать за эти годы стала осторожнее. Было время, когда она вообще не запирала двери в доме. Я подергал за ручку. Заперла.

И вот я уселся на ступеньку и привалился спиной к запертой двери.

Мать наверняка придет поздно.

Я знал, где она сейчас. На скачках. Скачках в Челтенхеме, если точней. Я просмотрел список участников в утренней газете, как всегда просматривал. У нее были заявлены четыре лошади, в том числе и фаворит в главной скачке. И уж кто-кто, а моя мамочка ни за что и никогда не пропустит скачки в своем любимом Челтенхеме, на сцене величайшего ее триумфа. Возможно, сегодняшние и не столь важны, как «Фестиваль стипль-чеза» в марте, но я так и видел ее в окружении свиты на парадном круге, представлял, как она приветствует победителя по окончании. Я слишком часто это видел. Все мое детство прошло на скачках.

Солнце давно оставило попытки пробиться через толщу облаков, заметно похолодало. Я вздохнул. Что ж, по крайней мере, пальцы на ступне правой ноги теперь не онемеют от холода. Я уперся затылком в деревянную дверь и закрыл глаза.

– Я могу чем-то помочь? – раздался голос.

Я тут же открыл глаза. На дорожке стоял какой-то коротышка лет тридцати с хвостиком, в полинялых джинсах и куртке-пуховике. Я молча укорил себя. Должно быть, задремал и не услышал, как он подошел. Что бы сказал на это мой сержант?

– Жду миссис Каури, – пробормотал я.

Миссис Каури – так звали мою мать. Миссис Джозефин Каури, при крещении ей дали другое имя, не Джозефин. Просто потом она сама себя переименовала. Давным-давно, задолго до моего рождения, она, очевидно, решила, что настоящее ее имя, Джейн, не слишком ей подходит. Больно уж простовато. И Каури тоже не ее фамилия. Она позаимствовала ее у первого мужа, а сейчас была замужем уже за третьим.

– Миссис Каури на скачках, – повторил мужчина.

– Знаю, – кивнул я. – Вот и жду ее здесь.

– Но она не скоро вернется. До темноты – точно нет.

– Что ж, подожду, – сказал я. – Я ее сын.

– Солдат? – спросил он.

– Да, – ответил я, несколько удивленный тем, что он знает.

Но он знал. И от внимания моего не укрылся беглый взгляд, который он бросил на мою правую ногу. Он слишком много знал.

– Я старший конюх у миссис Каури, – представился он. – Ян Норланд.

Он протянул руку для рукопожатия, я ухватился за нее и поднялся.

– Том, – сказал я. – Том Форсит. А где же старина Бейзил?

– Ушел на покой. Я здесь уже три года.

– Да, давненько меня не было дома, – протянул я.

Ян кивнул.

– Я увидел вас из окна своей квартиры. – Он кивком указал на ряд небольших окошек над стойлами. – Может, хотите зайти, посмотреть скачки по телику? Здесь ждать нельзя, уж больно холодно.

– С удовольствием.

Мы поднялись по ступенькам к помещению над стойлами, где некогда, как я помнил, находилась кладовая.

– Лошади внизу – все равно что котельная центрального отопления, – бросил Ян через плечо. – Я включаю обогреватель, только когда ударят настоящие морозы.

Над узкой лестницей находилась дверь, она открывалась в удлиненное жилое помещение с кухней в дальнем конце и дверьми, которые, по всей видимости, вели в спальню и ванную комнату. Никаких признаков миссис Норланд не наблюдалось, на всем лежал отпечаток «мужской руки» – в раковине громоздилась грязная посуда, по полу разбросаны газеты.

– Присаживайтесь, – сказал Ян и взмахом руки указал на обитый коричневым вельветом диван, перед которым стоял огромный плазменный телевизор. – Пивка не желаете?

– Само собой, – ответил я. Пива я не пил месяцев пять, если не больше.

Ян подошел к холодильнику, в котором, как выяснилось, кроме пива, не было больше ничего. Бросил мне банку.

И вот мы уселись рядышком на коричневый диван и стали смотреть скачки в Челтенхеме по ящику. Лошадь мамы выиграла второй забег, и Ян в восторге затряс кулаками.

– А этот молоденький новичок очень даже ничего, – заметил он. – Мощные задние ноги. Со временем станет хорошим чейзером.

Он радовался успеху своих подопечных примерно так же, как я процессу превращения неопытного молодого рекрута в закаленного битвами воина, человека, которому можно доверить свою жизнь.

– А касательно большого приза, – продолжил Ян, – то победить должен Фармацевт. Уже перепугал всех своих противников.

– Фармацевт? – спросил я.

– Наша надежда на «Золотом кубке», – пояснил он с долей упрека, точно я непременно должен был это знать. – Это его последний разогрев перед Фестивалем. Обожжет Челтенхем.

– Что это означает – «перепугал противников»? – спросил я.

– Миссис Каури всю дорогу только и говорит, что старый Фарм побежит в этих скачках и обойдет всех других главных претендентов на «Золотой кубок». Не больно-то хорошо для них – проиграть всего за несколько недель до главного приза.

Ян все больше заводился и нервничал, то и дело вскакивал и бесцельно расхаживал по комнате.

– Еще пива? – осведомился он, стоя у холодильника.

– Нет, спасибо, – ответил я. Он дал мне банку всего две минуты назад.

– Бог ты мой, держу за него кулаки! – воскликнул он, сел и вскрыл банку, хотя рядом стояла другая, недопитая.

– Вроде бы вы в нем уверены, – заметил я.

– Да, он должен победить, он бегает лучше других, но…

– Но что? – спросил я.

– Да ничего. – Ян на секунду умолк. – Просто надеюсь, ничего странного не случится. Вот и все.

– А почему вы считаете, что может случиться что-то странное?

– Может, – мрачно ответил он. – Потому как последнее время с нашими лошадьми то и дело происходят чертовски странные вещи.

– Это какие же?..

– Чертовски странные вещи, – повторил он.

– К примеру?

– Ну, к примеру, они не выигрывают, хотя должны были бы. Особенно в больших скачках. А домой возвращаются больными. Сразу видно по глазам. У одних даже понос начинается, а мне прежде не доводилось видеть скаковых лошадей с такой реакцией.

Тут на экране возникла мама, она наблюдала за тем, как жокей взлетел в седло на спине Фармацевта, его шелковая ветровка в черно-белую клеточку казалась такой яркой на фоне пожухлой февральской травы. Поблизости стоял отчим, тоже, как всегда, следил за происходящим.

– Господи, надеюсь, он в порядке, – нервно пробормотал Ян.

На мой взгляд, жеребец выглядел просто превосходно. Но как знать? Последней лошадью, которую мне довелось увидеть вблизи, была афганская кляча с полуоторванным выстрелом ухом, говорили, что пострадала она от рук своего же владельца, пытавшегося скакать и стрелять одновременно. Я проявил тактичность и не стал спрашивать его, на чьей он сражался стороне. Лояльность афганских союзников всегда была под вопросом. Зависела от того, кто платит и сколько.

Скоро должна была начаться скачка, и Ян все больше нервничал.

– Да успокойтесь вы, – сказал я. – Так и сердечный приступ может случиться.

– Я должен был поехать, – бормотал он. – Теперь понимаю, я должен был поехать.

– Поехать куда?

– В Челтенхем, – ответил он.

– Зачем?

– Да затем, чтоб глаз не сводить с этой треклятой лошади, – сердито буркнул он. – Быть уверенным, что к ней не подберется ни одна тварь с намерением причинить ему вред.

– Так вы всерьез считаете, что кто-то в Челтенхеме может испортить лошадь? – спросил я.

– Не знаю, – ответил он. – Все анализы на отравление были отрицательными.

Мы смотрели, как лошадей водят по кругу перед стартом. Затем распорядитель вызвал их на линию, прозвучал сигнал, и они сорвались с места.

– Давай, Фарм, давай, мальчик мой! – крикнул Ян, впиваясь глазами в экран. Усидеть на месте он не мог, вскочил и стоял за диваном – ну в точности маленький мальчик, который смотрит страшный фантастический фильм и готов нырнуть и спрятаться за спинкой при приближении чудовищ.

Фармацевт мчался галопом, как мне казалось, легко и непринужденно, шел третьим из восьми участников, когда они пробегали отметку первого круга. Но лишь когда лошади устремились по холму вниз, а затем вышли на прямую, началась настоящая гонка и скорости резко возросли.

Фармацевт по-прежнему шел хорошо и даже выдвинулся на первое место после второго круга. Ян вроде бы вздохнул с облегчением, но затем жеребец вдруг начал терять скорость, еле взял последнее препятствие в виде изгороди и приземлился не очень уверенно. Его легко обошли остальные при подъеме на холм, и финишную разметку он преодолел последним, чуть ли не шагом.

Я не знал, что и сказать.

– О господи, – простонал Ян. – На «Золотом кубке» он бежать не сможет.

Да, действительно, Фармацевт мало походил на лошадь, которая через шесть недель может выиграть «Золотой кубок».

Ян так и застыл за спинкой дивана, руки так крепко впились в вельветовую обивку, что побелели костяшки пальцев.

– Недоноски, – пробормотал он. – Поубиваю всех этих недоносков, кто сотворил с ним такое!

Похоже, я был не единственным сердитым молодым человеком в Лэмбурне.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю