Текст книги "Подарок на свадьбу бывшего (СИ)"

Автор книги: Диана Рымарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 40. (Не) любимый

Маргарита

Я не знаю, как это происходит.

Мир будто замедляется, схлопывается до размеров гостиной дома Гильермо.

А в этой гостиной только я и Арнак.

Мы смотрим друг другу в лицо, и я вижу в его взгляде ту же боль, что разрывает меня изнутри.

Восемь месяцев…

Столько времени мы потеряли. Столько страданий причинили друг другу.

Его рука тянется к моему лицу, пальцы осторожно касаются щеки. Я закрываю глаза, впитывая это прикосновение. Как же мне его не хватало…

– Рита…

Его голос хриплый, надломленный.

Я открываю глаза и вижу, как он наклоняется ко мне.

Наши губы встречаются – сначала несмело, осторожно, будто мы боимся разрушить этот хрупкий момент. А потом Арнак целует меня жадно, отчаянно. И мне так хорошо от того, что он со мной делает. Чувства, вкусовые рецепторы максимально обострены.

Какой же он вкусный, мой бывший муж. Как же мне хорошо, когда он меня целует.

Мы обнимаемся крепко, до боли, будто пытаемся раствориться друг в друге, стереть эти проклятые восемь месяцев разлуки.

Я в этих ласках себя теряю.

На какие-то секунды даже забываю про дочку…

Настолько мое внимание концентрируется на бывшем муже.

– Рита, ты простишь меня? – шепчет он мне в губы. – Примешь назад? Пусть не сейчас, пусть позже…

Прямой как палка вопрос, на который у меня нет ответа.

Потому что все, что Арнак на меня сегодня вылил, еще не разложилось по полочкам, еще до конца не уместилось в голове.

– Арнак, я…

Не успеваю ответить толком.

Мы оба слышим через радионяню отчаянный плач младенца. Заливистый, громкий…

Так только Миленка умеет плакать.

Я спешу вон из гостиной.

Арнак бросается за мной.

В спальню, где мы уложили нашу малышку.

– Она голодная, – говорю я, когда беру дочку на руки.

Милена красивая, как ангелочек.

Крохотная, беззащитная, совершенная.

От нее невозможно отвести взгляд – каждая морщинка на лице, каждый завиток темных волосиков, эти пухлые губки…

За несколько дней в роддоме я выучила все тона ее плача наизусть.

Когда мокрая – хнычущий, недовольный.

Когда хочет спать – капризный, со всхлипываниями.

А когда голодная – вот такой, требовательный и настойчивый. Последнее, кстати, случается чаще всего.

Я осторожно устраиваюсь с Миленой в кресле, накрываю правое плечо пеленкой. Кормлю дочку, наслаждаясь звуками ее причмокивания.

Арнак делает шаг к двери:

– Наверное, мне лучше уйти. Завтра поговорим?

При этом он так на меня смотрит, будто ему физически больно сейчас от того, что надо уходить.

И мне больно.

Моей душе больно от того, что целых восемь месяцев мы провели врозь, хотя должны были быть вместе.

Ведь за ту треклятую записку с просьбой о разводе я еще тогда его простила.

– Останься, пожалуйста, – прошу с надрывом.

Я не хочу, чтобы он уходил.

Он замирает на пороге, поворачивается. В его глазах читается облегчение.

Когда Милена наедается, мы вместе качаем ее. Сначала я, нежно покачиваясь из стороны в сторону, потом осторожно передаю малышку Арнаку.

Его большие руки так бережно обхватывают крохотное тельце…

Сердце сжимается, когда вижу это. Я ведь уже и надежду успела потерять, что он захочет вот так ее качать.

Мы стоим у колыбели, укладывая дочку, и Арнак тихо, неумело напевает:

– Спят усталые игрушки, книжки спят…

Я подхватываю:

– Одеяла и подушки ждут ребят…

Наши голоса сливаются в любимой с детства колыбельной из «Спокойной ночи, малыши», и мне вдруг кажется, что мы снова семья. Как и должно было быть…

Но Милена не хочет спать, хнычет, морщит личико. Я снова беру ее на руки, качаю, а Арнак все еще остается в комнате. Стоит рядом с колыбельной, с кем-то переписывается по телефону.

Мне даже становится немного обидно. Неужели его переписка важнее этого момента? Когда мы впервые за столько времени вместе укладываем нашу дочь?

И тут вдруг Арнак показывает мне видео на экране.

– Что это? – шепчу я, чтобы не потревожить малышку.

Там какая-то лестничная клетка, какие бывают в элитных домах. А на этой лестничной клетке творятся чудные дела.

Егине бегом выбегает из одной квартиры с пакетом вещей, некоторое время мучается с замками, забегает в другую квартиру. А ровно через минуту из лифта выхожу я с чемоданом в руках. Тем самым, у которого сломалась ручка.

– Обалдеть, – стону на выдохе. – Это тот самый день, когда я застукала ее у тебя в квартире?

Арнак кивает:

– Запись восьмимесячной давности.

Вижу себя со стороны – пыхчу, волочу этот проклятый чемодан, захожу в квартиру Арнака…

Дальше тишина.

И ровно через две минуты я вижу себя вылетающей из квартиры с чемоданом в охапку. Лицо бешеное, бледная как смерть, с растрепанными волосами.

Боже… Я помню себя в той ситуации. Как мне было больно, как я чувствовала себя преданной самым любимым на свете человеком.

А потом оттуда как ни в чем не бывало выходит Егине. Припеваючи!

С тем же пакетом вещей, из которого выглядывает рукав мужской рубашки.

Зачем ей понадобилось носить туда-сюда в пакете мужские вещи?

У меня пересыхает во рту. Милена в моих руках начинает сопеть – наконец-то засыпает.

Арнак поясняет:

– Это я сейчас, пока ты качала Милену, списался с управдомом, затребовал записи с камер в подъезде. Причем забавно, именно в подъезде камеры в день моего отъезда в Москву не работали. Я думаю, это произошло отнюдь не случайно. А вот про камеры на лестничной клетке Егине могла попросту не знать, они там хорошо замаскированы.

Он говорит это и замирает.

Осторожно укладываю Милену в кроватку, укрываю одеяльцем. Руки дрожат.

– А у кого были запасные ключи от твоей квартиры? – спрашиваю, уже догадываясь об ответе.

– Ни у кого.

Арнак качает головой.

– Рит, – он смотрит на меня исподлобья, – клянусь, я ей ключей не давал. Сразу, как купил квартиру, въехал, даже вещей толком не успел перевезти, сменил замок. Ключи от нового замка тебе отправил курьером. У Егине никак не могли быть ключи, если только со слесарем как-то… Черт!

Он резко проводит ладонью по волосам. Я вижу, как ему не по себе.

Осторожно маню его подальше от колыбели Милены – наша малышка сопит во сне, и я не хочу тревожить ее покой.

Беру Арнака за руку – она горячая, влажная от волнения – и усаживаюсь с ним на кровать. Чувствую, как матрас слегка прогибается под нашим весом.

– Мне кажется, твои родители за тобой следили, – выдаю Арнаку свою догадку, стараясь говорить как можно тише. – Возможно, давно следили…

Я практически вживую наблюдаю метаморфозы в лице Арнака.

Сначала недоумение – брови сдвигаются к переносице, губы слегка приоткрываются. Потом понимание, которое проносится по его лицу как волна. А следом – ярость. Настоящая, первобытная злость. Глаза темнеют, становятся почти черными, скулы напрягаются.

Я даже вижу, как набухают вены на его шее. Ничего себе он взбешен!

– Вот кажется, что дно уже достигнуто, как оттуда начинают стучать… – тихо рычит Арнак.

Воздух в комнате становится густым от его злости.

Слава богу, злится он не на меня.

И тут до меня доходит, как до истинной самки жирафа на десятые сутки:

– Так крыс мне в дом, получается, тоже твои родители могли подкинуть?

Он вскидывает на меня взгляд, и я невольно вздрагиваю от обилия эмоций.

– Естественно это они! – почти шипит он. – Я как узнал про этих гребаных крыс, из фирмы отца ушел в тот же день. Хлопнул дверью так, что секретарша подпрыгнула… Рит, мебель тоже они забрали! Я вернулся в тот дом однажды, а там пусто, будто ограбили. Пожалуйста, поверь, я бы никогда не стал творить такого с домом, который оставил тебе…

Его дыхание становится прерывистым, неровным.

Смотрю на Арнака и киваю:

– Верю…

В душе и правда никаких сомнений.

Может быть, потому что вижу сейчас перед собой не того спокойного, уверенного в себе мужчину, каким он обычно бывает, а растерянного, раненого человека. Никто не смог бы так убедительно притворяться.

Он глубоко вдыхает, пытается взять себя в руки.

– Риточка, солнце, ты мне одно скажи… – спрашивает он совсем уж хрипло. – Я честно, когда увидел тебя с чемоданом на видео… А ты почему ко мне с чемоданом пришла тогда? Чтобы что?

Оказывается, не я одна тут принадлежу к роду жирафов… До него не дошло.

– Я к тебе приходила, – шепчу одними губами.

– Чтобы что? – допытывается он.

– Чтобы жить, – отвечаю как есть, мой голос дрожит. – Перебраться к тебе хотела, ты же ключи подарил. Помириться… Я даже платье новое купила специально. Думала, удивлю тебя…

Говорю это и вижу в лице Арнака столько чувств, столько невысказанных эмоций.

– Я все это время думал, ты меня ненавидишь, – шумно дышит он, и каждое слово звучит как признание. – Не понимал, почему ты уехала. Думал, не простила за ту записку. С ума сходил от одиночества, торчал у твоей квартиры, как придурок. К тебе хотел жутко, даже когда понял, что ты оттуда уехала. И тормозил себя, не приезжал в Испанию, хотя понимал, что ты можешь быть у матери. Думал, лишний тут, не нужен тебе, разлюбила…

Его голос ломается на последнем слове, и я чувствую, как в груди что-то сжимается.

– Я не разлюбила, Арнак, – вдруг заявляю ему со всей серьезностью. – Мне кажется, я всегда буду тебя любить…

Это признание вылетает из меня так просто, потому что давно уже вертелось на языке. В воздухе повисает тишина, нарушаемая только мерным тиканьем часов и тихим сопением Милены.

И Арнак отвечает:

– Я тоже люблю тебя. Всем сердцем!

Мы придвигаемся друг к другу плотнее, и я чувствую тепло его тела.

Соприкасаемся лбами, носами – его кожа горячая, слегка влажная. Пахнет знакомым одеколоном и чем-то неуловимо родным.

– Люблю тебя, – шепчет он, и его дыхание щекочет мою щеку. – У нас был такой хороший брак, пока я все не испортил… Помнишь, как нам обалденно было вместе? Как каждой ночи ждали, чтобы любить друг друга? Ты не волнуйся, милая. Я разберусь с этой козой Егине. Вытрясу из нее правду, кто надоумил ее залезть мне в квартиру, в койку. Улажу вопрос с документами, и мы сможем опять стать семьей. Давай снова поженимся?

Я на миг замираю, заглядываю вглубь себя и понимаю – это то, чего я хочу больше всего. Чтобы он вытряс из Егине всю душу и снова на мне женился. Последовательность можно поменять.

Но в то же время меня всерьез мучает один вопрос:

– Чем же я так не угодила твоим родителям? – спрашиваю я, нахмурив брови. – Что я такого сделала, что они готовы были разрушить нашу семью?

– Даже не родители, – вздыхает Арнак. – Отец, он, оказывается, кукловод.

И неожиданно я кое-что вспоминаю о прошлом…

Глава 41. Тогда

Маргарита

То был Новый год, который мы по традиции праздновали в доме родителей Арнака.

Три года назад…

Опять же по традиции, как мне рассказали, все новогодние угощения готовили мы, невестки.

Как сейчас помню, мы всей гурьбой суетились на кухне: я, Нарэ – жена старшего брата Арнака, и Нана, жена младшего брата.

Они обе молодые, пышногрудые брюнетки с точеными армянскими чертами лица. Нарэ чуть старше, с карими глазами цвета горького шоколада и всегда безупречно уложенными волосами. Нана помладше, веселая хохотушка с ямочками на щеках и копной кудрявых волос, которые она постоянно убирала с лица тыльной стороной ладони, когда готовила.

Стараемся, трудимся.

На плите булькает в огромной кастрюле хаш – наваристый бульон из говяжьих ножек, который должен томиться всю ночь до утра. В духовке румянится маринованная в вине баранина, от которой по всему дому плывет дразнящий аромат розмарина и чабреца. На столе высится гора долмы, которую мы весь день старательно заворачивали, перемазав руки рисом и фаршем чуть ли не до локтей.

Девчонки надо мной подшучивают, потому что я мало смыслю в армянской кухне. Нана хихикает, глядя, как я неумело пытаюсь свернуть долму, и мой рулетик расползается в руках.

– Рита, ты же русская, тебе это простительно! – смеется она, поправляя мою неудачную попытку.

Я отшучиваюсь, что зато в русской кухне сильна.

– И вообще, мой оливье всем оливьешкам оливье! – заявляю я, перемешивая в миске картофель с морковью.

Нарэ фыркает:

– Мы тебе верим, верим! Главное, чтобы не пересолила.

На кухне тепло и уютно.

За окном уже стемнело, но в доме горят все люстры – сегодня праздник. Из гостиной доносится голос телеведущего и смех мужчин.

В общем, самая обычная предновогодняя суета.

Все обрывается внезапно.

Я даже поначалу не понимаю, что толком происходит, просто Нарэ и Нана вдруг замирают на месте с вытянутыми лицами. Нарэ роняет половник, он со звоном падает на кафельный пол. Нана застывает с полуоткрытым ртом, держа в руках тарелку с нарезанными помидорами.

А в кухню всего-то входит свекор.

Артур Арамович появляется в дверном проеме, как тень, – высокий, плечистый мужчина с седеющими висками и тяжелым взглядом. Надо сказать, от него уже тогда попахивало горячительным.

– Здравствуйте, Артур Арамович, – хором говорят девочки, и в их голосах я слышу какую-то натянутость, они звучат, как струны, которые вот-вот лопнут.

Я не нахожу ничего зазорного в том, чтобы улыбнуться свекру – ведь это отец моего Арнака, по умолчанию уважаемый человек.

– Здравствуйте, – говорю я, продолжая резать укроп для оливье.

Надо заметить, до того Нового года он был со мной ласков, внимателен.

На каждый праздник дарил золото – браслеты, серьги, цепочки, как в их семье принято. Называл меня «доченька» своим густым баритоном.

– Работаете, девочки, трудитесь… – протягивает он.

В его голосе слышится какая-то странная нота.

И в этот момент я улавливаю на его губах гаденькую улыбку. Такую, какой раньше никогда не видела. Уголки рта приподняты, но глаза остаются холодными, почти злыми. Жабьими.

Он никогда мне особенно не нравился – было в нем что-то тяжелое, властное, но до того дня свекор оставался неизменно вежлив и отстранен.

А в тот день…

Артур Арамович оглядывает нас троих долгим взглядом. Его глаза задерживаются на мне чуть дольше, чем нужно, скользят по фигуре сверху вниз. Мне становится не по себе, и я инстинктивно поправляю вырез кофточки.

После его визита на кухню ни Нарэ, ни Нана уже не ведут себя так же, как до того.

Они стараются, улыбаются, шутят, но с прохладцей. Нарэ частенько поглядывает в сторону двери, а Нана то и дело нервно теребит прядь волос. Атмосфера словно сгущается, становится липкой и неприятной.

Тогда я списала это на то, что не очень-то им нравлюсь, ведь в приготовлении армянских блюд больше мешала, чем помогала. А мой оливье им пришелся не слишком по душе – они только из вежливости похвалили.

А ночью…

Когда уже пробили куранты, отгремели салюты за окном и сытый праздник потихоньку катился к концу, Арнак с братьями и отцом засели в кабинете играть в нарды. Слышно было, как цокают костяшки по деревянной доске, как мужчины негромко переговариваются и время от времени смеются.

Мы с невестками убирали со стола – складывали в контейнеры остатки еды, мыли хрустальные бокалы и стирали со скатерти пятна от красного вина. Потом девочки ушли спать, все в тот день оставались в особняке родителей.

Они пожелали мне доброй ночи и чмокнули в щеку на прощание.

Я тоже собиралась подняться в спальню, где нас ждала уютная кровать в комнате для гостей.

Ко мне вдруг подошел свекор, попросил помочь ему на кухне.

Так и сказал:

– В кои-то веки сидим с сыновьями вместе, общаемся по душам. Надо бы закусок новых, чтобы говорить по душам было сподручнее. Пока Арнак с парнями сидят, играют, давай сходим на кухню. Мне обычно всегда невестки помогают, но все разбежались кто куда, хорошо, что тебя встретил.

В его голосе была та же теплота, что и раньше, но теперь мне почему-то показалось, что она фальшивая, наигранная.

Я не углядела ничего предосудительного в его просьбе.

Пошла за свекром на кухню…

Мы вошли в темное помещение, и пока я с непривычки искала, где включить свет, ощупывая стену руками, он шагнул ко мне сзади.

А потом я вдруг почувствовала, как он оказался ровно за моей спиной, услышала хриплое дыхание у самого уха:

– Давай по-быстрому, сделаешь хорошо, отблагодарю…

От него сильно пахло спиртным и каким-то сладковатым одеколоном. Дыхание горячее, липкое от алкоголя.

В этот момент я ощутила, как он одной рукой схватил меня за талию – рука большая, с жесткими пальцами, – а другой уверенно так задрал мое не слишком длинное платье.

Я не знаю, где на тот момент была Мариам Вазгеновна. Наверное, тоже пошла спать, как и другие женщины.

От шока я в первые секунды замерла, не понимая, что происходит.

В голове пронеслось: «Этого не может быть, мне показалось, он же отец Арнака…»

А потом я ощутила, как он лезет своей лапищей под подолом платья все выше, прямиком к кромке чулок, и до меня окончательно дошло, что происходит.

Мерзость поднялась в горле, словно я проглотила что-то тухлое.

По телу разлилась липкая гадливость, кожа покрылась противными мурашками. А ведь он еще толком ничего не успел сделать.

Сама не понимаю, как так резко извернулась и влепила ему пощечину, что было сил.

Даже сама от себя не ожидала – так звонко и сильно получилось. Звук разнесся по тихой кухне и показался мне оглушительным.

Впрочем, эффект от самой пощечины тоже вышел сродни взрыву.

Артур Арамович отшатнулся, держась за щеку, а потом включил свет и взвился на меня, начал возмущаться:

– Да как ты смеешь руки распускать? В моем же доме! Кто тебе дал право давать мне пощечину? Как только совести хватило?

В его голосе была такая искренняя обида, что я на секунду засомневалась в собственных ощущениях. Неужели я что-то не так поняла?

– А ничего, что вы мне под юбку сейчас полезли? – выдавила я, чувствуя, как дрожит голос.

Надо было видеть его глаза.

Такого натурального удивления я никогда в жизни не видала. Брови взлетели вверх, рот приоткрылся, в глазах появилось выражение оскорбленной невинности.

– Да на кой она мне нужна, твоя юбка! – фыркнул он. – Девочка, ты много о себе не думай, у меня жена есть. Ты красивая, конечно, но… Я случайно! Оступился, вот и схватился за тебя, а ты себе в голове такую муть нарисовала…

При этом он очень натурально икнул, как делают очень пьяные люди, и начал моргать, будто только-только протрезвел.

Свекор даже пошатнулся слегка, будто стоять прямо для него было великим трудом.

В этот момент я вспомнила, как Мариам Вазгеновна то и дело убирала от него бутылку с янтарной жидкостью. А он, наоборот, весь вечер к ней тянулся.

Даже, кажется, задремал прямо за столом во время курантов, уронив голову на грудь.

Вот до чего доводит чрезмерное потребление.

Решив, что он попросту перепил и сам не понял, что сделал, я никому ничего не сказала тогда.

Просто ушла, оставив Артура Арамовича самого разбираться с его «ошибкой».

Почему не сказала Арнаку?

Да потому что не знала, как…

Как можно сказать любимому мужу, что меня лапал его отец? А вдруг он подумал бы, что я что-то придумываю? Устроил нам очную ставку… И тогда его отец с тем же незамутненным взглядом сказал бы, что такого и в помине не было.

Или, того хуже, соврал бы, что я сама его провоцировала…

То был наш с Арнаком первый год брака, и я очень боялась оплошать.

Словом, в ту мутную воду я не пошла.

Прикусила язык и сделала вид, что ничего не было.

Убедила себя, что это был досадный пьяный эпизод, который лучше забыть.

А если уж быть совсем честной – попросту испугалась и не постояла за себя.

Зато на Рождество, когда нас с Арнаком снова позвали в их дом, я сказалась больной. Муж остался со мной. Мы провели праздник дома, в постели, с чаем и печеньем, и мне было гораздо лучше, чем могло бы быть в том доме или где-либо еще.

Только сейчас до меня окончательно доходит, что с тех пор ни одного нормального праздника в нашей семье не было.

Я имею в виду совместные праздники в доме его родителей.

Одни дрязги да ругань.

И милыми со мной родственники Арнака больше не были.

В частности, его отец после того смотрел на меня, как на пустое место. Но он и на остальных невесток так смотрел, поэтому я не придала значения. Думала, это его манера – холодность с женщинами семьи.

Честно сказать, я даже не сложила два и два.

Только сейчас дошло!

Каждый праздник Мариам Вазгеновна старательно подливала масла в огонь, раздувала из мелких разногласий серьезные конфликты.

Примерно в это же время мать Арнака начала пилить меня по поводу детей…

Пилила со вкусом, и не только за это, конечно.

Жены братьев Арнака, видя, как ко мне относятся его родители, тоже стали относиться хуже.

Почему я не связала одно с другим?

Но как такое свяжешь?

Ведь конфликты раздувал не свекор, а свекровь.

Мариам Вазгеновна ведь не знала, что вытворил ее муж. Или… Догадалась?

Что если она ревновала меня к мужу? Или же наоборот, если, как говорит Арнак, он был кукловод… Если хорошо подумать, у него были причины меня травить после той ночи.

Может быть, он боялся, что я все доложу Арнаку? Соломку стелил – мол, эта дура-невестка всякого напридумывать может, не верь ей, сынок.

А все-таки мне надо было тогда сказать мужу правду.

Не стоило жалеть свекра, ведь он меня не пожалел.

И праздник портить тоже не стоило бояться.

Подумаешь, испорченный Новый год. Так-то это значительно лучше, чем загубленное семейное счастье.

Кому вообще нужен такой Новый год в кругу семьи, когда свекор невестку на кухне зажимает?

Эх, это я сейчас бойкая да смелая.

Надо признать, что три года назад бойкости во мне было в разы меньше. Струсила, засунула голову в песок, как самый опытный страус.

Испугалась, что муж не поймет, Мариам Вазгеновна осудит и объявит врагом народа, вся семья пальцем тыкать будет…

Теперь сижу на кровати, держу теплую руку Арнака, кошусь на нашу спящую дочку.

Набираюсь смелости…

Арнак тем временем рассказывает мне очередную историю, от которой волосы встают дыбом…

– Знаешь, Рит, я когда добивался от Лусине правды по поводу противозачаточных, она сказала, что делала это, потому что боялась, что хозяин хозяйку убьет. Типа отец мать бьет. Я в шоке был. Не знаю, правда или нет. При нас такого никогда не происходило. Но Вазген признался, что отец его в детстве лупил.

– Твой старший брат сказал такое? – Удивленно смотрю на мужа.

– Да, – кивает Арнак. – Говорил, ремнем лупил. За все годы ни слова про то не сказал, пусть мы и не были близки никогда, но ведь братья. А после ситуации на свадьбе как понесло, не остановишь. Отец, он…

В этот момент я понимаю, что пора сознаться:

– Он приставал ко мне, Арнак. Три года назад на кухне под юбку полез…

– Он что сделал?! – рычит Арнак.

И от мощи его рыка мне становится дико.