290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Один человек, две собаки и 600 миль на краю света. Опасное путешествие за мечтой » Текст книги (страница 17)
Один человек, две собаки и 600 миль на краю света. Опасное путешествие за мечтой
  • Текст добавлен: 23 ноября 2019, 22:30

Текст книги "Один человек, две собаки и 600 миль на краю света. Опасное путешествие за мечтой"


Автор книги: Дейв Метц






сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Надеюсь, что в течение часа, пока буду идти под ярким арктическим солнцем, моя одежда высохнет. Главное успеть до того момента, когда небо затянется дождевыми тучами. Действительно, высыхает практически все, кроме ботинок. Повсюду земля напоминает влажную губку, и когда я делаю очередной шаг, она словно сжимается и примерно на шесть дюймов из нее выступает вода. Наверное, под землей столько же водоемов, сколько и на земле.

После полудня на горизонте появляются грозовые тучи. Кажется, будто они уже близко, но на самом деле еще достаточно далеко. Они формируются в одночасье и быстро заполняют пустое голубое небо. Иногда вдали я вижу ливень, падающий на землю темными волнообразными потоками. Но он так далеко, что создается впечатление, что это какая-то замедленная съемка. Еще он чем-то напоминает серую вуаль, которая развевается рядом с крутой горой. Я всегда думаю, что ливень вот-вот накроет меня с головой, но, как правило, он быстро заканчивается. Мне достается лишь легкая изморось. Иногда даже хочется, чтобы дождь настиг меня, ударил тяжелыми каплями. Кажется, что так смогу забыть о зверском голоде. Иногда я мечтаю о том, чтобы мне не пришлось больше идти. Но основную часть времени любуюсь открывающейся передо мной дикой природой, с каждым днем проникаясь к ней все большим уважением.

Круговая река

Сегодня я хочу попробовать целый день продержаться без еды. Однако после полудня на меня нападает такой острый приступ голода, что я не могу удержаться и начинаю есть сырой овес, предварительно промытый в реке. Мои ноги становятся ватными. Мне необходимы как минимум четыре дня отдыха и тонна еды. Я знаю, что здесь, в Истер-Крик, водится арктический хариус. Просто поразительно, как рыба длиной в двенадцать дюймов может жить в такой маленькой речке и не умирать зимой. Я пытаюсь заняться рыбной ловлей, и это заставляет меня на короткое время забыть о голоде. Бросаю в реку яркую приманку под различными углами, но рыба на нее не реагирует. Пробую использовать в качестве приманки муху, но все равно ничего не выходит. Тогда из прутьев ивы я делаю нечто, напоминающее трезубец. Я обрезаю их таким образом, чтобы каждый из них был не менее шести дюймов в длину, а затем сдираю с них кору и затачиваю концы, чтобы они стали достаточно острыми. Касаюсь их пальцем – они почти протыкают кожу. Как раз то, что нужно. Я прикрепляю эти три «зубца» к ивовой ветке на расстоянии шесть футов друг от друга и крепко связываю их веревкой. Этот трезубец я опускаю в воду в тех местах, где плавает рыба, но я не могу наколоть ни одну, если зайду в реку, то спугну ее. И тут я замечаю одинокую рыбу, которая отдыхает в поросшей травой отмели неподалеку от берега. Стараясь как можно аккуратнее подобраться к ней, ползу лежа на животе на расстоянии фута от того места, где она может обнаружить мою тень.

Медленно опускаю руку в воду, около минуты держу ее неподвижно и вот уже касаюсь плавника. Меня будоражит близость еды, и я пытаюсь поймать рыбу руками, но при первой попытке схватить ее она ускользает сквозь пальцы. Близость удачи заставляет меня пробовать снова и снова. На эти попытки у меня уходит час или даже больше, но ни одна из них не завершилась успехом. Наконец проходит два часа, и я чувствую, что стал еще более голодным, чем когда начал.

Тут я слышу гул самолета. Судя по всему, он пролетает довольно низко над землей, и это возрождает во мне надежду. Последний раз подобный звук я слышал, когда мне сбросили провизию, а это было несколько недель назад. К сожалению, мое счастье длилось недолго – через несколько секунд самолет исчезает вдали. В любом случае я не собирался давать сигнал, чтобы сообщить о моем присутствии. Но когда-нибудь, пожалуй, все же сделаю это. Высоко в небе появляется реактивный самолет. Он летит на север к Барроу, и я внимательно провожаю его взглядом.

Если верить карте, в устье Агьяк-Крик должна быть хижина, но, скорее всего, ее здесь уже нет. Все-таки карта с масштабом 1:250 000 сейчас устарела. Иногда я смотрю на нее, чтобы проверить маршрут, но обычно я полагаюсь на карту масштабом 1:60 000. Завтра я планирую идти целый день, пока силы не иссякнут. Мне необходим хороший день. Местность повсюду сложная, усеянная высокими зарослями туссока, с отвратительно-солоноватой водой между ними. Большую часть своего пути я занят тремя вещами: то утопаю во влажной земле, то запутываюсь в туссоке, то налетаю на какую-нибудь корягу. Иногда все это случается одновременно. Я теряю последние силы, но мне приходится продолжать путь.

Я уже думаю о том, чтобы выкапывать мышек. Вся земля испещрена их норками. Правда, совсем не уверен, что калорийность мышей компенсирует усилия, которые будут затрачены на то, чтобы их достать. Возможно, у меня не останется сил, чтобы продолжать путь. Не знаю, как это удается медведям, но вряд ли они преодолевают большие расстояния ежедневно. Там, где они проходили, земля всегда перевернута, и иногда нахожу в тех местах свежие коренья. Иногда борозды тянутся на сотни ярдов, и я иду вдоль одной из них, чтобы посмотреть, не оставили ли медведи хотя бы какой-нибудь еды, но безуспешно. Сила этих животных впечатляет. У них между лопатками есть дополнительные мускулы, благодаря чему медведи могут передвигать семисотфунтовые валуны одной лапой.

1 июня 2007 года, 40 миль до Анактувук-Пасс

Сегодня я опять не завтракаю, но собаки едят немного чечевицы. Я охотнее не поем утром, нежели вечером. Пусть приступы голода терзают меня целый день, но лучше я оставлю что-нибудь на ужин. Для крепкого сна еды всегда недостаточно, и сейчас просыпаюсь позже и еще более голодным, чем когда-либо. Постоянное урчание в животе мне порядком надоело. Да, долго так продолжаться не может.

Сегодня я планирую идти настолько долго, насколько смогу. Хочу отправиться в путь в 10 утра и идти до 9 вечера, но, возможно, мое тело не выдержит такой нагрузки. Мне нужно или преодолевать как можно больше миль, или обречь себя на долгие дни голода и страданий. Сегодня я планирую добраться до Одинокого озера, а затем пересечь низовья Агьяк-Крик, который течет от вершин к северу. Далее я проследую вдоль Агьяк-Крик на восток к реке Джон. Несколькими милями севернее Джона я перейду Экокпак-Крик. Думаю, из-за тающего снега уровень воды поднялся, а поток стал более стремительным. Наверняка переход будет проблемным. Но не думаю, что у меня хватит еды и энергии, чтобы подняться к верховьям реки.

Дома, в Орегоне, я учился преодолевать большие расстояния с малыми запасами еды, правда, надеялся, что необходимости применить полученные навыки у меня не будет. Я делал это лишь для того, чтобы потренироваться перед предстоящим путешествием, отправлялся в путь без еды и преодолевал около тридцати миль за два дня, питаясь только одной черникой. Местность была мне хорошо знакома, и я хотел лишь выяснить, сколько у меня уйдет времени и сил. Здесь же маршрут мне неизвестен. Я никогда прежде не бывал в этих местах и не имею ни малейшего представления, сколько времени потребуется на преодоление пути и есть ли поблизости проходимая земля. Эта ситуация меня беспокоит. Смерть от голода – далеко не лучший конец. С каждым часом я убеждаюсь в этом все больше. На протяжении месяца я становился все более тощим и изнуренным, а сейчас и вовсе на пределе сил. По сравнению со всеми предыдущими экспедициями, которые я когда-либо предпринимал в своей жизни, это на грани возможностей. Я не имею права даже на малейшую ошибку – не могу получить травму и потерять способность к передвижению, не могу взять ложный курс и вернуться назад. Сейчас каждое мое решение должно быть взвешенным и правильным, иначе я умру от голода. Мне нужно преодолеть намеченное расстояние во что бы то ни стало. Но самое главное, я должен отыскать в себе скрытые резервы, чтобы двигаться дальше. Я обязан идти из последних сил.

В верхнем течении Истер-Крик достигает в ширину всего лишь четыре фута, поэтому я спокойно иду прямо по воде и срезаю изгибы. Чтобы обойти глубокий участок, выхожу на берег, и тут в нескольких футах от меня из кустов вылетает самка куропатки. Я сразу догадываюсь, что осталось в том месте, откуда она вылетела, и пытаюсь запомнить эти кусты, чтобы не спутать их ни с какими другими. Какое-то время я слежу за куропаткой самым внимательным образом, а затем, немного покопавшись в траве, нахожу гнездо, в котором лежит целых пять яиц. Без малейших колебаний беру три яйца, аккуратно и бережно, будто это настоящие драгоценности, заворачиваю их в лоскут ткани и кладу в кастрюльку, чтобы чуть позже съесть. Начинаю уходить, но тут осознаю, насколько я голоден, и возвращаюсь за двумя оставшимися яйцами. Будь я твердо уверен, что доберусь до Анактувук-Пасс, не взял бы ни одного. Но сейчас не та ситуация. Понимая, что мне грозит самое страшное, забираю все пять. Да, это нечестно и неправильно, но умереть от голода я не хочу. Может, в этом сезоне куропатка больше не сможет отложить яйца. Но сейчас думаю только о том, как выжить, и угрызениям совести не извести меня.

Чтобы сберечь силы, передвигаюсь в воде. Идти по дну из гравия – это самый удобный способ путешествовать по тундре, покрытой туссоком. Снова начинается дождь, правда, не сильный, это скорее туманная, грязная изморось. Из-за нее мои очки запотевают, и мир делается расплывчатым и мрачным. Чтобы прикрыть очки от дождя, я надеваю шляпу с полями, но это не всегда помогает, и я то и дело протираю очки руками.

Остановившись немного отдохнуть, замечаю вдали ярко-красный объект. Чтобы убедиться, что мне не показалось, я даже всматриваюсь дважды. А вдруг это чей-то лагерь, и я смогу найти там еду? Я направляюсь прямо к нему, чувствуя огромный прилив сил. Однако на то, чтобы пробраться сквозь заросли туссока и перейти болото, у меня уходит на полчаса больше, чем я рассчитывал. Земля здесь очень обширна, и создается впечатление, что объекты, сотворенные руками человека, находятся ближе, чем на самом деле. Они слишком ярко выделяются на фоне окружающего пейзажа и торчат, словно инородное тело. Но как только я приближаюсь к объекту на расстояние нескольких ярдов, моя радость тут же исчезает. Оказывается, это просто старый бензиновый бак, к верху которого привязаны старые прогнившие сани. В нескольких футах от саней я замечаю скелет. «Что это, черт побери?» Осторожно подхожу к нему, внимательно изучая его и остерегаясь ловушек. Первое, что меня интересует, можно ли позволить собакам погрызть косточки, чтобы хотя бы как-нибудь поддержать их силы. Труп практически не разложился, и я нахожу это весьма странным. Местами на нем остались большие куски плоти. «Почему животные не съели ее?» Наверное, это труп собаки, которая была истощена до такой степени, что ее оставили здесь умирать. Все четыре ноги были отрублены, как будто здесь поработал серийный маньяк. Увиденное повергает меня в такой ужас, что почти сразу ухожу отсюда и забираю собак. По каким-то причинам дикие животные не подходили к этим ужасным останкам, на скелете нет ни одного следа от зубов, поэтому я не разрешу собакам прикоснуться к нему, вдруг там содержится яд или что-нибудь в этом роде. Мы будем искать еду в каком-нибудь другом месте или же просто постараемся выжить с теми запасами, что у нас остались.

Поверхность земли за Одиноким озером и в низовье Агьяк-Крик удивительно прочная. Мне кажется, что в низовьях озера все-таки есть хижина, но мы отошли уже на целую милю, и точно сказать я не могу. Она выглядит как маленькое пятнышко. Присев на землю, в течение нескольких минут изучаю его, а затем начинаю спускаться к Агьяк-Крик. У меня нет запасных калорий, которые я могу потратить просто так, а ведь в том, что это действительно хижина, не уверен. А даже если это и она, то не факт, что там есть пища. Но при мысли о еде мой рот тут же наполняется слюной. Упустить этот шанс я не могу. Удаляюсь все дальше и дальше, но то и дело оглядываюсь назад в надежде увидеть людей, идущих вдоль озера. Смотрю на крошечные точки, передвигающиеся с места на места, точно так же, как смотрел на медведей, но никого не замечаю. Надежда достать еду и увидеть людей исчезает так же быстро, как появилась.

Я преодолеваю перевал между верховьями Истер-Крик и Агьяк-Крик. Он почти столь же широк, как и тот, что расположен вдоль Истер-Крик, и на каждой стороне долины так же возвышаются горные цепи. Я иду около двух часов, прежде чем понимаю, что у Агьяк-Крик земля наклоняется. Я обхожу холм в том месте, где земля более менее твердая, с каждым шагом спуск становится все более крутым. У меня под ногами только зазеленевшая травка. Некоторые растения достигают фута в высоту, а между ними летают щебечущие птички. Такое впечатление, что я попал в другой климатический пояс – из бесплодной, пустой, холодной тундры в пышный оазис.

Рядом с Агьяк-Крик расположены несколько ущелий, преодолеть которые будет весьма непросто, наверняка мне придется приложить немало усилий. Глубина некоторых больше ста футов. Как правило, спускаясь в такие ущелья, я стараюсь держаться подальше от Агьяк-Крик, потому что в противном случае мне нужно будет преодолеть большее расстояние. Иногда мне попадаются ущелья поменьше, всего пятьдесят футов в глубину. Их я преодолеваю обычным способом. Иногда внутри ущелий встречаются новые ущелья. Это приводит меня в отчаяние и подрывает мою силу воли. Но я все равно буду продолжать путь, несмотря ни на какие трудности.

Я слишком нервничаю и из-за этого не могу подолгу любоваться пейзажем. Я меняю направление – поворачиваю от Агьяк-Крик налево и двигаюсь к склонам горы Урсус, которая возвышается прямо перед Волкараунд-Крик и иду на север к реке Джон. Тут раздается раскат грома, в одну секунду небо закрывают широкие, темные тучи, и земля, по которой я иду, орошается дождем. Мы прячемся среди елей, которые, на мое счастье, растут на горе. Слава Богу, дождь заканчивается через час, а то и раньше. Облака слегка расступаются, и солнечный свет вновь пробивается сквозь них. Вокруг журчат ручейки, и я опускаюсь на колени, чтобы напиться из одного из них. Местность по сравнению с той, по которой я шел два дня назад, намного лучше, но тем не менее по-прежнему передвигаюсь медленным шагом. Совсем рядом раздаются крики белок, взволнованных нашим появлением, охотиться на них я не собираюсь. Мяса в них очень мало, а сил на то, чтобы их поймать, уйдет предостаточно. Елей здесь не так уж много, но всего в нескольких милях есть более густой лес. То, что я вижу белок, вовсе неудивительно, – они встречаются в любом хвойном лесу. А вот в пустынной тундре они мне не попадались. Видимо, им обязательно нужны деревья. Они используют их как укрытие и для добычи еды.

Если бы у меня было больше времени и еды, я бы устроил здесь привал, но сейчас позволить себе подобную роскошь не могу. Мне во что бы то ни стало нужно продолжать движение. Я выхожу к Хант-Форк, притоку реки Джон. Следуя этому маршруту, скорее всего приду к Анактувук-Пасс. Он находится на северо-востоке. Однако, как оказалось, Хант-Форк ведет к юго-востоку. К тому же здесь растут деревья, в том числе высокие раскидистые ивы, сквозь которые мне придется пробираться. И я делаю это, естественно, без особого желания. В течение нескольких минут смотрю вниз на Хант-Форк, туда, где должна находиться хижина, на пологий холм рядом с Кевук-Крик. Спуск вниз займет пару часов. Этот еловый лес самый густой из тех, что я видел за эти недели. Я очень внимательно вглядываюсь в местность, но никакой хижины не вижу. Мне открывается прекрасный вид на гору Каирн, расположенную в устье Хант-Форк. По форме она действительно напоминает большой курган[14]14
  Термин «каирн» – искусственное сооружение в виде груды камней, часто конической формы, используется как синоним слова «курган» в областях, где насыпи состоят из камня (прим. пер.).


[Закрыть]
, вершина которого покрыта травой. Такую гору трудно пропустить, и я использую ее как ориентир, чтобы найти маршрут, который находится севернее.

Спустя час лес обрывается, и снова начинается полоса тундры. Приветливая «внешность» горы оказалась обманчивой. У меня уходят часы на то, чтобы ее преодолеть. Кажется, чтобы подняться на вершину и спуститься, уйдет целая вечность. Только теперь я начинаю понимать название речки, которая находится восточнее[15]15
  Волкараунд-Крик – в дословном переводе «Круговая река». (прим. пер.).


[Закрыть]
. Может быть, чтобы добраться до этой горы и преодолеть густые заросли, нужно было выйти к Волкараунд-Крик. Я поднимаюсь к кустарникам, которые достают мне до пояса. Чтобы пробраться через них, необходимо то и дело продвигаться налево и затем направо. На это у меня уходит остаток сегодняшнего дня. Тянуть собак сквозь кусты – весьма утомительное занятие, зато теперь я понимаю, как это нужно делать. Они делают все возможное, чтобы сохранить темп и тратят последние силы, но чем больше устаю я, тем меньше обращаю внимание на их страдания.

Проходит около трех часов, и вот заросли остаются позади. Я разбиваю палатку на вершине холма. Там есть большие серые камни, на которых можно посидеть, и вода, пригодная для питья и готовки. Я пью воду прямо из луж, которые только что растаяли. В ближайшие дни у меня не будет такой возможности, потому что вода, скорее всего, протухнет. Вообще я привык пить воду из ручьев Орегона с самого детства и никогда не травился. Но здесь я не рискую, не сейчас, когда я совсем один и никто не придет мне на помощь.

2 июня 2007 года

Сегодня мне предстоит самый сложный этап моего путешествия. Я снова пропускаю завтрак. Конечно же, очень хочется есть и большую часть дня меня шатает от голода. Несмотря на это, иду вперед, не пытаясь ускорить темп. Я настраиваюсь на долгий путь пешком. Сейчас единственный способ преодолеть большое количество миль – идти медленно, но долго. И вновь земля усеяна туссоком, стрелки которого доходят мне до колена. Как обычно, приходится идти по воде. Несколько раз я посылаю в небо ужасные проклятия. Я сильно изнурен физически, и мне приходится бороться, чтоб не сойти с ума. Покачиваюсь на ногах, и мне хочется плакать от боли и отчаяния.

Около двух часов пополудни я останавливаюсь и снимаю рюкзак, не в силах двигаться дальше. Падаю на землю, словно труп. Я устал даже больше, чем мне кажется. Прямо на туссоке я собираюсь вздремнуть хотя бы часок, стараясь не обращать внимания на то, что подстилка не самая удобная. Собаки сразу засыпают, свернувшись калачиком. Это самая удобная для них поза. Вообще в последние два часа Джимми заваливался спать каждый раз, как только я останавливался. Обе собаки отощали до такой степени, что потеряли присущие им качества гончих. (Эрдельтерьеры, действительно, наполовину гончие. Это учитывается при их выведении. Возможно, они самые счастливые и беззаботные собаки на свете, способные к тому же преодолевать большие расстояния, словно на автомате. В этом они почти не уступают бладхаундам.) Когда Джимми с Уиллом улыбались, они еще больше напоминали гончих. Сейчас каждое новое препятствие повергает их в шок. Должно быть, они не понимают, почему я не останавливаюсь и не кормлю их.

Не знаю, что мне снилось, но просыпаюсь очень взволнованным. Я немного окреп и готов двигаться дальше. Я много читал о путешественниках XX столетия, и больше всего мне запомнился Роберт Фалкон Скотт. Думаю о последних записях, которые он сделал в своем дневнике во время путешествия по Южному полюсу, о том, как он страдал от ужасного голода, усталости, холода и обезвоживания организма. Вместе с тремя товарищами они шли на лыжах и тащили сани, и каково же им было узнать, что норвежский исследователь Рауль Амундсен опередил их. Тогда им пришлось повернуть обратно и идти на базу. Они только что преодолели восемьсот миль, и им нужно было преодолеть еще столько же. Все четверо были истощены, а еды у них осталось очень мало. Несмотря на их стойкость, жестокие ветра и суровые холода все же остановили их. За одиннадцать миль до того места, где они оставили еду, у них закончилось топливо, и они не могли растопить снег, чтобы превратить его в воду. Скотт писал, что их шансы остаться в живых были близки к нулю. «Ампутация – это лучшее, на что я могу надеяться», – написал он ранее, тогда, когда они еще были способны передвигаться. Позже он написал следующее: «Как всегда, свирепствует буря. Уилсон и Боуэрс не в состоянии идти. Завтра будет последний шанс, но топлива нет, а запасы провизии близки к концу. Пусть все идет своим чередом, так или иначе мы должны двигаться к нашему складу, пусть нам суждено умереть в пути». Через пару дней Скотт собрал волю в кулак и сделал последнюю запись: «Каждый день мы готовились проходить по одиннадцать миль, но едва мы выходим из палатки, нас тут же подхватывают вихревые потоки бури. Вряд ли мы можем надеяться на что-то лучшее. Мы должны идти до конца, но слабеем с каждым часом, и потому конец не за горами. Мне кажется, что я не смогу больше писать». Эти записи вошли в историю путешествий как лучшие, когда-либо сделанные человеком. Все четверо мужчин погибли, а этот дневник был найден в ноябре 1912 года в истерзанной ветром палатке, где они умерли от голода и истощения.

Умереть от голода и истощения – сейчас я понимаю, каково это, поскольку сам как никогда близок к такому концу. Это заставляет меня задуматься. Нет, ни за что в жизни не допущу, чтобы мои собаки или я умерли от голода. Пытаюсь позвонить по мобильному телефону, но по каким-то причинам он не ловит сигнал, и я волнуюсь, как бы не кончилась зарядка. После нескольких неудачных попыток я убираю телефон и продолжаю движение. Мне нужно проявить настойчивость, чтобы побороть усталость и изнеможение. Это все, что я могу сделать.

Сегодня вот уже девять долгих часов пробираюсь по зарослям туссока. Я ужасно голоден. С утра не держал во рту и маковой росинки, и мой желудок постоянно урчит. В течение последнего часа каждые сто ярдов наклоняюсь и опираюсь руками о колени, чтобы отдохнуть, в противном случае я упаду. Малейшее продвижение причиняет боль. Спина нестерпимо болит, и из-за этого рюкзак кажется еще тяжелее. Впереди на много миль кругом простирается долина. Она должна повернуть направо и соединиться с рекой Джон, но этот участок пока не различим. Я вижу только изогнутую долину, которую с обеих сторон окаймляют горы. Но у меня нет ощущения, что я хоть на сколько-нибудь приближаюсь к ней. В моем усталом мозгу сейчас только одна мысль – бросить рюкзак на землю, чтобы двигаться как можно быстрее. Наверное, точно так же измученный альпинист, покоряющий Эверест, умирающий от отека мозга, захотел бы спрыгнуть, чтобы оказаться внизу – это была бы его последняя попытка спастись. Я не намереваюсь воплощать эту идею в жизнь, но, возможно, мне придется так поступить, если я пойму, что достиг крайней точки и по-любому обречен на смерть.

Я начинаю понимать, что происходит и произношу вслух только одну фразу: «Я не умру. Я не умру». Еще до похода на Аляску понимал, что голод ужасен, что мне придется терпеть его, но я не осознавал, что это будет столь мучительно и что земли вокруг меня будут столь обширными и необитаемыми. Мыслить в одиночку становится сложно. Душевная тоска достигает точки кипения, а физические силы тем временем тают. Сосредотачиваясь на ходьбе, начинаю испытывать острую боль, даже собаки не хотят больше играть.

Я нахожу пару оленьих костей и позволяю собакам немного погрызть их. Они разгрызают их на кусочки и быстро проглатывают. На это у них уходит менее часа. Может быть, им удастся получить хотя бы какие-то питательные вещества. Собрав кости, перетираю их в порошок, чтобы съесть самому. Я чувствую себя настолько голодным и несчастным, что даже не могу полюбоваться здешним пейзажем, мне жаль, но ничего не поделаешь. Тем не менее я все равно уделяю внимание окружающей природе. Чтобы запомнить ее, делаю несколько фотографий. Я никогда не представлял себе, что горы могут быть настолько невероятными, пока не увидел их собственными глазами. Они обрамляют реки и долины, обидно, что не могу остаться здесь чуть подольше, но я счастлив, что все-таки сохранил способность к передвижению.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю