355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дес Диллон » Шесть черных свечей » Текст книги (страница 1)
Шесть черных свечей
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 16:43

Текст книги "Шесть черных свечей"


Автор книги: Дес Диллон



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Дес Диллон
«Шесть черных свечей»

Посвящается моим сестрам Кэролайн, Линде, Энджи, Венди, Джедди и Донне – настоящим колдуньям, черт их дери совсем.



Для широкой публики: все описанное здесь – неправда, все это – выдумка. Беллетристика, и ничего больше.



Благодарю за содействие Совет по делам искусств Шотландии. Без гранта для писателей 2001 года эта книга могла и не появиться на свет.


Три мертвеца

У меня шесть сестер. Они ведьмы. Самые настоящие ведьмы. Сами говорят, что уже порядочно народу укокошили. За примерами далеко ходить не надо. Вот Брайан Макгоуэн, что обозвал Венди лесбиянкой. Вот Питер Бэннан, который дразнил Донну кикиморой. И вот Джон Кэссиди, городской водопроводчик, который все не мог наладить матушкину стиральную машину как положено. Теперь все они покойники – Бэннан, Макгоуэн и Кэссиди, – и померли они после того, как мои шесть сестер наложили на них проклятие Шести Черных Свечей. Из заклятий это у них самый хит. Его они применяют, когда пора отметиться на полную катушку.

Они знают заклинания, которые пришли из Донегола [1]1
  Графство, нагорье и залив на северо-западе Ирландии. – Здесь и далее примеч. перев.


[Закрыть]
задолго до картофельного голода. [2]2
  Страшный голод 1845–1847 гг., унесший жизни около миллиона ирландцев и послуживший причиной массовой эмиграции.


[Закрыть]
Моя бабка, Старая Мэри, говорит, что эти заклинания появились, когда христианством еще и не пахло. До того, как святой Патрик [3]3
  Основатель Ирландской католической церкви и ее первый епископ (конец IV – середина V в.). Причислен к лику святых (17 марта – День св. Патрика). Автор намеренно ставит рядом различные по времени события, чтобы показать свои свободные отношения с хронологией.


[Закрыть]
велел первой змее выметаться на хрен из Ирландии. Ее мама передала заклинания ей, а она передала их нашей матушке, а наша матушка передала их Девочкам. Хорошие у них были учителя, у моих шести сестричек. Самые лучшие. Когда я говорю «Девочки», то подразумеваю женщин. Им всем за тридцать, за исключением Кэролайн, которая недавно и вовсе разменяла сороковник.

Это все, что я могу сказать насчет их возраста. Вот вы ведь помалкиваете, сколько лет даме? Так о чем может быть разговор, если дама способна обречь человека на ужасную смерть простым щелчком пальчика с черным маникюром? Вот они, мои сестры, от старшей до младшей:

Кэролайн

Линда

Энджи

Джедди

Венди

Донна

Так что там приключилось с Бэннаном, Макгоуэном и Кэссиди? Брайан Макгоуэн гонял на своем мотоцикле по Киршос-роуд. На «кавасаки». Он три дня бухал и гнал так, что его тягучие реакции не поспевали. Рука крутанула ручку газа чуток больше, чем нужно, и все без его ведома. Спящая курица на насесте, да и только. Закладывая вираж у лавки шерстяных изделий Маккиннона (основной товар – килты да пледы), он должен был почувствовать центробежную силу, швырнувшую его к бордюру. Но не почувствовал. На трезвую голову он сбавил бы скорость. Наверняка сбавил бы. Но в тот день он заправился до краев и после поворота выжимал больше ста.

Каждый знал, что в начале Киршос-роуд развязка. Каждый, за исключением Брайана Макгоуэна, вот в чем штука. Перед развязкой он даже не притормозил. Что будет, если пнуть белый мячик, да под уклон? Брайан Макгоуэн взлетел в воздух, словно пьяный каскадер. Последнее, что он увидел, было обалдевшее лицо водителя грузовика сети магазинов «АСДА». [4]4
  Сеть фирменных продовольственных магазинов самообслуживания и универсамов, сокращение от Associated Dairies.


[Закрыть]
Брайан впечатался ему в лобовое стекло. Свидетели утверждают, что заднее колесо его мотоцикла продолжало крутиться. Будто и не ведало, что все, приехали уже. Лицо Макгоуэна рассыпалось, смешавшись со звездным крошевом разбитого стекла, а кровь выплеснулась струей, точно красный хвост кометы. И словно стрелка компаса, указывающая на север, хвост кометы указывал на мертвый лоб Брайана Макгоуэна.

– Идеальная справедливость, – сказала Венди. – Ты назвал меня лесбиянкой, а тебя, извините за выражение, трахнул до смерти большегрузник.

Как помнится, Девочки при этом захихикали.

Номером вторым был Питер Бэннан. Он скончался, когда на башку ему с высоты двадцати футов, не меньше, сверзился автопогрузчик. Шансы, чтобы тебя угрохало автопогрузчиком, на удивление невелики. Да еще чтобы он приземлился при этом точно на кумпол. Нулевые шансы. Я прочесал газеты и Интернет и не нашел даже намека на то, чтобы причиной чьей-либо смерти было падение автопогрузчика на голову.

Питер работал на «Клондайке». Там как раз ремонтировали одну из печей. Питер возился в самом низу печи, сажу отскребал. Он выглядел как облако дыма, из которого то и дело высовывалась щетка. Тогда становилось понятно, где у облака перед, где зад и куда оно движется.

И снаружи и внутри печи Кэллаганы соорудили сложные строительные леса. Кэллаганы – лучшие строители лесов в Коутбридже. Автопогрузчик крутился по лесам вокруг верха печи, подвозил поддоны с огнеупорным кирпичом. Верхняя часть печей самая горячая и вечно трескается, ломается и обваливается. Автопогрузчик доставлял кирпичи для каменщиков, которые должны были прийти на следующий день. За рулем погрузчика сидел Уилли Ганн, и ему было видно, как внизу, в брюхе печи, перемещается облако, которое на самом деле было Питером. Два человека делали свою работу. Но они ведать не ведали, что в этот самый момент мои сестрицы накладывают проклятие Шести Черных Свечей. Иногда уйдет не одна неделя, пока заклинание исполнится. А иногда это происходит сию минуту.

Бэннан остановился, чтобы перекурить. Кверху потянулся серый дым сигареты, а на пол осело облако сажи. Будто Бэннан махнулся не глядя. Он не знал, что несущие фермы лесов наверху начали прогибаться. Зато Уилли Ганн ощутил, что вся конструкция просела в печь на дюйм-другой. Он выпрыгнул из погрузчика, перескочил на капитальную стальную балку и крабом вцепился в нее. Раздался скрип, но для Бэннана внутри печи все звуки сливались в вязкое месиво вроде супа. Потом послышался треск – но он был только лишней костью в супе. Бэннана все эти стуки-скрежеты не насторожили. Сам погрузчик падал бесшумно, можно сказать благочестиво. Только тень его становилась все больше. Говорят, Бэннан с сигареткой во рту опирался на щетку, когда погрузчик расплющил его.

Мои сестры очень радовались, услышав эту новость.

– Вот ему гребаная «кикимора», – сказала Донна, – козлу лысому.

Она засмеялась и проделала эту свою штучку с растаращенными глазами. Иногда (а по правде говоря, частенько) она принимается смотреть прямо перед собой в никуда и не мигает при этом, точь-в-точь покойник. Считает, что это придает ей таинственности.

Номером третьим был Кэссиди, городской водопроводчик, который все не мог наладить матушкину стиральную машину как положено. Изо всей троицы ему больше всех не посчастливилось.

Он заявился, когда матушка была дома одна. За установку новой «Занусси» она выложила ему сорок фунтов. Но Кэссиди был малый жадный. Он прикинул, что не худо бы сэкономить пару фунтов на материалах и навариться на матушке, и, вместо того чтобы подключить машину к холодной и горячей воде, присоединил ее только к холодной. Срастил какую-то фигню и подключил оба патрубка на задней панели стиралки к трубе с холодной водой. Матушке же он заявил, что это последнее слово в технологии стиральных машин.

– Воспрун дурх текник, Алиса, – сказал он.

И еще посмеялся своей ломаной скороговорке. Тоже мне знаток немецкого. Но он все наврал.

Обычно ваша машина наполняется горячей и холодной водой до нужной температуры, а потом принимается за стирку, если в машину залить одну только холодную воду, она сначала будет нагревать ее.

В результате каждая постирушка на матушкиной машине отнимала несколько часов. Шестая по счету заняла восемь часов при полной загрузке.

Матушка опять позвонила Кэссиди. Она была вполне любезна, но Кэссиди нахамил ей по телефону по полной. По этому поводу собрался семейный совет. Было вынесено решение отправиться к Кэссиди всей семьей и начистить ему хобот. До больницы не доводить, но пару раз по башке и пяток по почкам он заслужил. Да и по ногам не помешало бы. Главное, чтобы он был в состоянии наладить машину. Но до исполнения дело так и не дошло. Ведь Кэссиди-то цельный день напролет сидел в пивной. И настроение у него было препоганое. И в голове у него только и крутилось, как он ругался с матушкой по телефону. В итоге он приполз в наш переулок, стал орать что-то непонятное (будто по-китайски) и запустил полкирпича в окошко кухни. Худшего времени он выбрать просто не мог. Мы все были в сборе. Двенадцать человек, считая матушку, папу и Старую Мэри.

Я бы его убил. Взял бы эти самые полкирпича и – да по пальцам. В пыль. Когда вся семья в сборе, всегда делаешься как-то более склонным к насилию. Но когда я прибыл на место, Кэссиди уже окружали мои сестрицы, а Старая Мэри пыталась нахлобучить ему на голову одного из садовых гномов Галлахеров. Вот глупость-то. У них и так всего пять фигурок гномов вместо положенных семи. Пока я высматривал брешь между телами для удара или хорошего пинка, Кэссиди вырвался на свободу (весьма проворно для толстяка) и покатился по переулку, выкрикивая непристойности.

– Был бы урод, не будь ты таким пухлястым, – закричала Старая Мэри.

Тут сработал телепатический дар, в котором всем мужчинам почему-то отказано, и все Девочки (и мама, и Старая Мэри) одновременно произнесли: « Шесть черных свечей». Две недели спустя они сотворили заклятие. Три недели спустя Кэссиди скончался.

Он как раз находился в доме Джинни Брин. Ее «Занусси» забарахлила. Починку взял на себя Кэссиди. Надо же было срубить пару шиллингов на бутылку.

– В чем же тут дело? – бурчал Кэссиди, роясь в своей сумке. Стетоскоп, что ли, искал. Каждый хочет быть доктором, и Кэссиди не был исключением. В том-то и штука, что ему самому очень скоро понадобится доктор. Выражусь точнее: гробовщик.

– Иногда чан вертится, когда дверца открыта, – вставила Джинни.

Кэссиди, само собой, считал себя специалистом со степенью во всем, что касается белья. Он презрительно усмехнулся словам Джинни Брин и процедил сквозь зубы:

– Чан?! Чертовски долго пришлось бы тебе ждать, чтобы чан повернулся, дорогуша. Это не чан, а барабан.

В общем, поставил ее на место. Но Кэссиди этого было мало. Ему надо было наглядно показать Джинни все ее ничтожество. Зря, что ли, он кончал курсы по электрике и электронике, да еще в профсоюз вступил?

– К твоему сведению, – заявил Кэссиди, – барабан не может крутиться при открытой дверце. Там стоит реле защиты, и, когда ты делаешь вот так (он пару раз открыл и закрыл дверцу), индукционная катушка мотора обесточивается.

Насчет индукционных катушек Джинни Брин была не в курсе. Ей почему-то показалось, что это какое-то противозачаточное средство. Она открыла рот, но Кэссиди не дал ей и словечка вымолвить, заявив, что женщина в подсобном помещении – помеха в работе. Джинни успела заметить, как барабан машины за спиной Кэссиди крутанулся на пол-оборота. Словно назло Кэссиди, ведь дверца-то была открыта. Джинни уже собиралась сообщить ему об этом, но ведь он все равно бы не поверил. Так что она отправилась в гостиную, раскрыла «Хелло!» и погрузилась в грезы о знаменитостях. Ее воображение вовсю рисовало краткое рандеву с неким принцем из Трансильванских гор, когда из кухни донеслись странные удары.

За ударами последовал крик, и Джинни ринулась на кухню с максимальной скоростью, какую только позволяли развить мягкие шлепанцы. Стиральная машина вертелась на полную катушку, а из нее торчала задница Кэссиди. Голова его была втянута в барабан, все остальное крутилось и болталось туда-сюда и вправо-влево.

« О, – стонала машина, – оо».

Джинни бросилась к розетке и выключила агрегат. Голова Кэссиди перестала вертеться, замерев лицом вверх, а шея была перекручена, как выжатая салфетка. Поразительно, какая чепуха лезет в голову в критические моменты. Джинни Брин хотела было включить «полоскание», чтобы смыть кровь, но опомнилась.

– Он-то все равно был мертв, – говорила она позже Девочкам, – и я сообразила, что надо выключить машину и закрыть дверцу. А то полоскание только разбрызгало бы кровь по стенам.

Практичная дамочка эта Джинни Брин. По слухам, когда Кэссиди забирали в морг, его собственные трусы оказались втиснутыми ему в карман, а на нем самом красовались парадные розовые панталоны Джинни Брин. Хоть она и красивая баба, Джинни Брин-то, вы вряд ли бы захотели влезать в ее трусы. Ведь стиральная машина у нее была неисправна.

– Одним хахалем-сантехником меньше, – сказала Энджи.

Остальные Девочки согласились с ней. Лично мне было немножко совестно из-за того, как мы к нему отнеслись. Если бы не этот кирпич, которым он высадил окно, он бы, наверное, был еще жив. Удивительно, какие кульбиты выделывает судьба. Только вам покажется, что жизнь – это что-то определенное, как она полностью меняется.

Вот вы и получили представление о Девочках. Я уж не говорю о людях (а их целые списки), которым они отомстили не так лихо, употребив менее могучие заклятия: ну, там, наведение хромоты, слепоты или бесплодия. Это у них в порядке вещей. Один мужик, который в супермаркете «АСДА» выхватил последнюю буханку из-под носа у Энджи, и не подозревает, что это по его собственной вине у него с теперешней женой никогда не будет детей. От первой-то жены было трое. Так что все неприятности у него еще впереди.

Теперь примите во внимание все, что я вам рассказал, и постарайтесь представить себе, что творилось на совете, который Девочки устроили, когда Бобби, муж Кэролайн, едва ему перевалило за сорок, смылся вместе со Стейси Грейси. Для Девочек это было неслыханное оскорбление. Сестры еще не встретились, а мы все уже знали, что кое-кому светит вышка.

Чтобы как следует разобраться во всей этой требухе, надо немного знать историю. Речь идет не об истории Шотландии или Ирландии, а об истории Девочек. Об истории семьи. Об истории иммигрантов в Коутбридже. О корнях и истоках. Ведь свои таланты мои сестрички не на дороге нашли. Но это история без хронологии. Это крошки и обрывки, собранные мною на ходу. Предания. Основное платежное средство среди моих культурных ценностей. Ремесло сказочника. Я сделаю две вещи. Первое: я представлю историю нашей семьи в небольших рассказах. Второе: расскажу, что случилось однажды вечером в прошлом году.

Вот с чего все началось. Что послужило детонатором. Бобби работал в «АСДА» в отделе мясопродуктов – стоял за сверкающим прилавком. И тут в отделе объявилась эта штучка Стейси Грейси. Она была вполне ничего – на свой доисторический манер. Фигура – самое то для секса, но физиономия как у птеродактиля. Один глаз глядит на вас, а второй ушел в запас. Однако пути Любви непредсказуемы. Бобби запал на нее, как на дурь. Когда она в первый раз нарезала ломтиками четверть цыпленка и брала кусочки нежными пальчиками, чудилось, что в руках у нее кружева. Купидон сделал свое дело, хотя обычно мы созерцаем Купидона в полях, лугах и городских парках, и трудно себе представить, что он посещает также мясные отделы нашего бренного мира и вдохновляется блеском солонины в чьей-то нежной руке. Или переливами розовой пастели на целлофановой упаковке мясного фарша.

Стейси Грейси и Бобби стали жить вместе и сняли квартиру в Гринэнде. Это было первое, что Кэролайн узнала насчет них. Бобби ушел утром на работу и не вернулся. А Стейси Грейси позвонила Кэролайн с новой квартиры, чтобы показать свое торжество. Знай Стейси, что стряслось с Бэннаном, Макгоуэном и Кэссиди, она бы близко к Бобби не подошла. Кэролайн-то не дура. Когда Стейси Грейси ей отзвонилась, на часах было только полпятого. Кэролайн моментально набросила пальто и помчалась в контору Кеннеди подавать на развод. Надо было также узнать, останется ли за ней квартира. Они с Бобби купили в рассрочку квартиру в Старом Монкленде. Самое крутое жилье на Келлок-авеню. Только сразу после покупки район покатился вниз. Теперь-то почти все прочие дома заколочены, а которые нет, тоже заколотить не мешало бы. От кое-каких домов уж и балконы отъехали, так что прямо из помещения можно шагнуть в никуда. Народ почти поголовно пьет и ширяется. Прямо трупы ходячие. Одни уже померли, но еще ходят, другие вот-вот сыграют в ящик, однако еще есть надежда. Короче, это было безумие – приобрести жилище на самой поганой улице в Коутбридже.

Девочки поинтересовались, не хочет ли Кэролайн наложить проклятие Шести Черных Свечей на Стейси Грейси. Кэролайн была против. Свои проблемы по жизни она предпочитала решать сама, не прибегая к колдовству. Да и вообще ее никогда особо не тянуло к проклятиям. Она в колдовство так до конца и не поверила. В отличие от Донны, которая верила в магию безоглядно. К тому же Кэролайн всегда была самая чувствительная из сестричек. А если хотя бы одна сестра не согласна, проклятие Шести Черных Свечей не проходит. Всякие мелкие заклятия исполнились бы и так, но только не Шесть Черных Свечей.

Шли недели. Кэролайн держала руку на пульсе и бывала в конторе Кеннеди чуть не каждый день. Недели становились месяцами, и Кэролайн казалось, что она справится: ведь суета блокирует эмоции на какое-то время. На самом-то деле все обстояло хуже некуда. Оказалось, что Бобби не платил по закладной, предпочитая тратить весь свой заработок на Стейси Грейси. Он всюду ее с собой таскал. Они и в Блэкпул на Съезд продавцов отделов мясопродуктов поехали вместе, но не появились ни на одном заседании, ни на одном семинаре. Зато невесть сколько денег было просажено за неделю на выпивку, наркотики и рестораны.

В общем, для Бобби настала пора складывать стопочкой извещения о просроченных платежах, так что – насколько могла судить Кэролайн – все было просто расчудесно. Теперь Кэролайн позарез требовалось десять тонн денег на хозяйство. Пять – заплатить по долгам и счетам, еще пять – на жизнь, пока не найдет работу.

Бобби был влюблен, а доить людей досуха следует, когда все, что им нужно, – это воздух, которым дышишь, и человек, которого любишь. Кэролайн постаралась напомнить о себе, пока воздух еще был свеж и Бобби еще был далек от отстаивания своих прав. Он согласился выдать ей эти десять кусков. Вот и все, что он сделал, – согласился. Всякий раз, когда Кэролайн ему звонила, Бобби обещал заплатить на следующей неделе. А срок истекал уже через месяц, и, если не заплатить по счетам, банк заберет квартиру. Так что Кэролайн попала, и неслабо.

Кое-что про Кэролайн

Ну что вам рассказать про Кэролайн? Она старшая. Ей сорок, у нее черные волосы, зеленовато-голубые глаза и приятная внешность. Однако прошедшие денечки не миновали для нее совсем уж бесследно: щеки сделались немножко впалыми, а глаза слегка ввалились. Если вы с ней незнакомы, то издали могли бы принять ее за наркоманку. Она ирландская штучка, и ей на такие вещи плевать. Правда, сама она считает себя шотландкой, хотя и понимает по-гэльски совсем немного. Когда она была ребенком, Старая Мэри и матушка говорили между собой по-гэльски, и Кэролайн нахваталась от них слов.

Ее основным занятием после того, как Бобби навострил лыжи, стало пребывание в нерешительности. Это проявляется, например, в том, что она подходит к телевизору, останавливается в недоумении, включить его или нет, а затем возвращается на свое место. Одевается она теперь как попало, а раньше была модницей. Во всем этом только одна хорошая сторона: из-за переживаний она потеряла килограммов семь, и теперь фигура у нее прекрасная, как в двадцать лет. Если бы не лицо, она была бы прямо старлетка. Пара недель на Тенерифе, несколько масочек из сливок, – и она будет хоть куда.

Что касается теперешнего психологического состояния Кэролайн… ну что тут скажешь! То ее кинет в одну сторону, и она действует заодно с сестрами, то бросит в другую, и тогда Кэролайн предпочитает скорбное одиночество. Сегодня она за проклятие. Завтра – против проклятия. Порой она верит, что все эти ведьмовские дела действуют. Порой – нет. И так по кругу. Ее эмоциям не на что опереться. Хуже всего сейчас то, что она позволяет другим решать за себя. Пока Бобби не сбежал, это было невозможно в принципе. Из всех нас Кэролайн была самая сильная. А теперь она отдалась на милость своих сестер и стала игрушкой их прихотей и самолюбия.

Сестрицы не догадываются, но в глубине души Кэролайн верит, что Бобби вернется и все пойдет по-старому. Надо отдать должное ее проницательности: так обычно и бывает. Сам миллион раз видел. Вся эта лабуда тянется с годик, а потом бес перестает толкать мужика в ребро и тот возвращается к привычным домашним удобствам. К тостам с сыром и возможности пернуть без оглядки на других. Правда, сперва жена постарается ему отомстить чем-нибудь.

Кэролайн как-то упомянула об этом. Дескать, пора прощупать грунт. Если, мол, Бобби вернется, то все еще можно наладить. Во как! Девочки так на нее и набросились. Только Энджи держалась в сторонке.

– Если даже он вернется, Кэролайн, ты возненавидишь его, вот что. Он тебе будет противен до мозга костей. Такое мое мнение, – заявила Джедди.

Остальные высказались в том же духе.

Матушка иногда рассказывает замечательную историю про то, как она рожала Кэролайн и все шло наперекосяк. Матушка с папой жили тогда в крохотной комнатке у Старой Мэри. Матушке было девятнадцать. В этот самый день Бадди Холли разбился в авиакатастрофе. Его самолет попал в снежную бурю над Клир-Лейк, штат Айова. По радио название местности звучало красиво. Прямо шикарно для места смерти. Было это второго февраля. Я это четко знаю, потому что день рождения у нашей Кэролайн третьего. Радио только и делало, что крутило «Пегги Сью», и «Так приходит настоящая любовь», и «Настанет день». Полдня матушка смотрела на теплые отблески ламп на белой грязной стене и мечтала о своем собственном доме. О том, как будет светиться ее собственный приемник. О том, как она и Пэт (так зовут нашего папу) уютно устроятся на диване у кроватки спящего малыша. У кроватки, а не у выдвижного ящика.

Матушка ждала, когда же придет боль, но пока все было спокойно. Никаких перемен в ее состоянии не произошло и к ужину. Старая Мэри и две ее сестры, Лиззи и Сара, то и дело спрашивали матушку, все ли с ней ладно.

У Старой Мэри было шесть сестер. То есть всего их было семеро, и дочек у Старой Мэри было семеро. Говорят, матушка Старой Мэри тоже была одной из семерых, но тут уже ничего не узнаешь наверняка, семья распалась, когда многие ирландцы бежали в Шотландию и в Америку. После ужина матушка, как всегда, легла на кровать в крохотной комнатке. За ней отправился и Пэт. Казалось, он волнуется больше, чем она сама. Ей же было нехорошо. Обычно она задремывала после ужина, а тут сон не приходил. Сначала ей показалось, что у нее расстройство желудка, и она пожаловалась Пэту:

– Что-то меня тошнит, Пэт, живот крутит. Зря я так наелась за ужином, ой зря.

Пэт скосил на матушку глаза, но головы не повернул. Как лежал, так и лежал. Сердце Христово осеняло их обоих. Казалось, Пэт сейчас пойдет на кухню и позовет Старую Мэри, и тетю Лиззи, и Сару. Но он завис между двумя мирами. Они лежали в молчании целую вечность. Потом пришла боль.

– Пойди на кухню и скажи матери, – сказал папа.

– Да нет, не будь дураком. Это не то. Слишком уж гладко.

Но папа не отстал. Они спорили шепотом, ведь они жили не в своем доме. Папа все-таки уговорил матушку, и та отправилась на кухню и сказала все Старой Мэри.

– Роды у тебя начались, дружок, – ответила та. Будто роды – это что-то простое. Что-то будничное. Она даже не поставила чашку со спитым чаем на стол, когда произносила эти слова, – гадала на чаинках для Лиззи и Сары.

– Не вызывай пока «скорую помощь»! – крикнула матушка.

Старая Мэри сказала, что не вызовет, пока матушка не попросит. С Лиззи и Сарой они все время глупо улыбались друг другу. Они вспоминали свои первые роды. Тогда они сами были молоды и Тяп-ляп со своими трущобами только-только начал разворачиваться. И детишки тогда помирали ни за понюх табаку. Ведь первенцы-то у Лиззи и Сары умерли– и одной недели оба не прожили. Они сказали об этом своим мужьям, когда те вернулись домой от печей. Мужья их поутешали одну ночь, но скоро все вернулось на круги своя, только появилась страшная пустота, которой раньше не было. Хотя потом они нарожали еще детишек и темнота прояснилась, однако пустота не исчезла совсем. Сейчас они тешили себя надеждой, что у матушки все выйдет как надо. Теперь-то с этим делом все обстоит намного лучше, хотя, конечно, всякое может случиться. Как и раньше.

Матушка вернулась в комнатку и легла рядом с Пэтом.

Часам к шести Сара, Лиззи и Старая Мэри так и сновали туда-сюда. В тот вечер сестрицы подали Алисе и Пэту больше чашек чая, чем во всю их последующую жизнь.

– Как ты, милочка? – только и спрашивали они, и слабая улыбка была у них на устах.

Матушка захлопывала дверь и шумела:

– Убирайтесь, не у вас ведь болит, а у меня!

А они опять вваливались в комнатку, бормоча:

– Хорошо, милочка, хорошо, только не волнуйся.

Пэт прямо не знал, куда глаза девать от ужасного унижения. Он очутился в самой середке бабских дел. В пивной с дружками было бы сподручнее. А тут от него никакого толку: сиди на краешке кровати, будто большой пацан, вот и все. Точно – что большой пацан. Лучше и не скажешь.

Тетушки прекратили мелькать перед глазами, сделали радио потише, понизили голоса, прямо как на поминках, и стали прислушиваться к чему-то. Матушке уже казалось, что они с Пэтом останутся в этой крошечной комнатке навеки. Время-то идет и идет, а они все здесь.

Но тут пришла ужасная боль, будто огромная рука схватила ее за талию и безжалостно сжала. Страшная боль.

– Вызывайте «скорую»! – закричала она. – Пэт, скажи же им, чтобы они вызвали «скорую»!

Старая Мэри и Лиззи влетели в комнату, и взяли матушку за руки, и приласкали. Пэта прогнали. Сара помчалась к Матчи в кабак – звонить. Мужики в кабаке отставили свои кружки, прикрыли их крышками и высыпали на улицу. «Скорая» прикатила в полседьмого и увезла роженицу. Мужчины улыбались ей вслед. Женщины тоже вышли из дома, и вся улица махала ей на прощанье.

Вместе с матушкой в «скорой» была еще только акушерка.

Когда они миновали газовые фонари Кирк-стрит, матушке вдруг стало очень страшно. Ведь все попрощались с ней, будто проводили в последний путь.

Мужчины вернулись в кабак и прихватили с собой Пэта. Крышки были сняты с кружек. У Матчи всякий мусор со стропил вечно сыпался прямо в пиво. Потолка-то в кабаке не было. Рабочие из Тяп-ляпа принялись угощать Пэта и напоили его.

Роддом в Беллшилле был переполнен, и ничего не оставалось делать, как везти матушку в Ланарк, в другой роддом. Это теперь Ланарк вроде и не очень далеко от Коутбриджа, а в те времена казалось, что до него как до Луны. Матушка слышала, как водителю велели ехать в Ланарк. Акушерка поглядывала то на водителя, то на его напарника, то на часы и покусывала при этом губу. Вернувшись в машину, она очень старалась, чтобы ее голос звучал спокойно. Но лицо у нее оставалось озабоченным.

– Тут полно, милочка. Сейчас покатим в Ланарк, там есть свободные койки.

Матушка помнит, как она глотала слюну и глядела на акушерку. Ей хотелось, чтобы Старая Мэри была рядом. Или Сара. Или Пэт. Или хотя бы Лиззи. Наверное, на дорогах было ветрено – матушку мотало из стороны в сторону. Она ведь впервые в жизни ехала на машине, не говоря уж про «скорую». Ни у кого из ее знакомых машины не было. Мили через три ее затошнило как салагу. Акушерке показалось, что матушка уже рожает. Она стала кричать водителю, чтоб ехал быстрее.

Но тот и так гнал на предельной. По крыше барабанил дождь, скрип стеклоочистителей доносился то с одной стороны, то с другой, и от этого у матушки еще сильнее кружилась голова. То и дело вспыхивали молнии, разгоняя тьму. Несколько раз машина останавливалась, потому что акушерка думала, что ребеночек вот-вот родится. Все признаки были налицо. Но тревога всякий раз была ложной. Ни одна живая душа не показывалась, когда машина тормозила на обочине. Ни одна душа.

Наконец они прибыли в Ланарк, при въезде в роддом миновав что-то вроде подъемного моста.

– Какая большая тюрьма, – пробормотала матушка.

– Тсс, тихо, – велела акушерка и хлопнула матушку по тыльной стороне ладони.

Матушка попыталась осмотреться. Госпиталь Уильяма Смелли походил на замок. Когда они проезжали по мосту, матушка подумала, что внизу, наверное, ров, в котором шныряют хищные рыбы. Караулят, когда к ним свалится кто-нибудь. Но под мостом оказалась сухая канава. Хотя когда-то ров с водой здесь, может, и был. Задолго до того, как ирландцы явились сюда в поисках прокорма для голодных детишек. Потом «скорая» проехала по темному и гулкому туннелю и, судя по звуку, вкатилась во внутренний двор.

Было полвосьмого. Медики стали проделывать над матушкой все свои таинственные процедуры. Ее трогали за места, до которых даже Пэт не позволял себе дотрагиваться. Но матушка помалкивала. Они же медики, все эти медсестры, и доктора, и прочие которые. Когда матушку положили на койку, явилась медсестра с планшетом и карандашом. Какая-то она была странная, эта медсестра. Ее лицо то разбухало и облепляло матушкино, будто стараясь задушить, то удалялось и становилось совсем маленьким, словно мячик, улетающий вдаль после хорошего пинка. Голос у медсестры был как у сиделки-злодейки из радиопередачи.

– Воды у вас отошли?

– Да, сестра.

– Когда?

– Другая сестра сделала с водами все, что надо, и отошла.

Медсестра поглядела на матушку как на полоумную:

– Другая сестра сделала с вашими водами все, что надо?

– Д-да, она влила в меня всю эту воду, когда меня привезли.

– Нет, нет, милая, это не то. Это была просто клизма.

– Ну ладно, – сказала матушка.

Ни про какую клизму она в жизни своей не слышала.

Начинало действовать обезболивающее. Медсестра перевезла матушку в крошечную палату. Там находилась еще одна женщина. От матушки ее отделяла зеленая ширма. Матушке было слышно, как та женщина стонет и жалуется. Все стонет и стонет. Сколько на самом деле продолжались эти стоны, матушка сказать не может, но ей показалось, целую вечность. В церкви на проповеди матушка слышала, что вечность неизмерима, но только теперь начала понимать, что это значит. Ведь прошло всего несколько часов, но в голове у матушки они обратились в поток времени без начала и без конца. У матушки в сознании что-то сдвинулось. Ей чудилось, что врачи пытаются убить женщину за ширмой. В испуге матушка натянула одеяло до подбородка. Как она молила Бога, чтобы снова оказаться в крохотной комнатке у Старой Мэри и чтобы рядом никого не было, только Пэт, и Старая Мэри, и Лиззи, и Сара, и приглушенное радио. И, пока она не лишилась чувств, в голове у нее все крутились родственники. Они открывали и закрывали рты, молились, призывали Пресвятую Деву. Они оберегали матушку. С ними она была в безопасности.

Очнувшись, матушка очень удивилась. Женщина за ширмой говорила. И голос у нее был веселый. И она кричала матушке:

– У меня мальчик! У меня мальчик!

– Прекрасно, миссис. Это так чудесно, родить мальчика.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю