Текст книги "Телохранитель"
Автор книги: Деон Мейер
Жанр:
Триллеры
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)
22
Из сна меня выдернула боль. Боль в плече, в предплечье, в правом бедре, в левом колене. Сначала я не понял, где я. Халат задрался и мешал повернуться. За шторами, за окнами было темно. Из-за двери гостиной пробивалась полоска света.
В гостиной кто-то был. Я услышал низкий тихий голос.
Я встал с трудом – ноги подкашивались. Расправил халат. Взглянул на часы: без двадцати восемь. Я проспал почти шесть часов. Где Эмма? Я открыл дверь. В гостиной сидел инспектор Джек Патуди. Он разговаривал по мобильному телефону. При виде меня он нахмурился и сказал:
– Мне пора. – Потом он выключил телефон.
– Мартин Фитцрой Леммер, – обратился он ко мне.
Я подошел к телефону в гостиной и поднял трубку. Рядом со стулом, на котором сидел Патуди, я заметил свою черную спортивную сумку. Интересно, это он ее привез?
– Мартин, мисс Леру в критическом состоянии. Она в коме, и врачи не знают, выживет ли она. Больше они пока ничего не смогут тебе сообщить.
Я положил трубку.
– Ей нужна защита!
– У двери отделения реанимации дежурят двое моих людей.
– Те самые?
– Да, те самые. Иди сюда и сядь. Нам надо поговорить.
– Какие ты им отдал приказы? Они хоть понимают, что делать?
– Мартин, ты считаешь нас идиотами потому, что мы черные?
– Нет, Джек, я считаю вас идиотами, потому что вы ведете себя как идиоты. Кстати, один из твоих идиотов подчиненных белый. Итак, какие они получили распоряжения?
– У них есть список из двух врачей и четырех медсестер. Только они имеют право входить к ней.
– Включи в список и меня.
– Зачем? Ты что, врач?
– Она моя клиентка.
– Клиентка? Ты Мартин Фитцрой Леммер, который отсидел четыре года из шести в Брандвлее за убийство. Скажи, как ты намерен был защищать богатую молодую даму Эмму Леру?
Я не ответил. Он хорошо подготовился ко встрече.
– Что случилось сегодня? Еще одна драка на дороге, Мартин? Расскажи мне все.
Голова у меня кружилась. Все тело болело.
– Сядь!
Я остался стоять.
– Мы сняли твои отпечатки пальцев с винтовки R5 и пробили тебя по нашей базе.
– Поздравляю!
– Зачем ты путешествуешь с Эммой Леру? – спросил он довольно спокойно.
– Я сотрудничаю с частным охранным агентством «Бронежилет». Мне дали задание.
– Не очень-то хорошо ты ее защищал, Мартин.
Он хотел меня спровоцировать. Специально называл меня по имени, чтобы меня раздразнить.
– Джек, мы напоролись на засаду. Они прострелили шины. Как такое можно предотвратить?
– Кто это сделал?
– Не знаю.
– Ты лжешь!
– Совсем недавно ты приставил к нам своих людей, потому что беспокоился за нашу безопасность. Вот ты и скажи, кто на нас напал.
– Мои подчиненные не караулят проезжающие машины и не стреляют по ним из снайперской винтовки. Что случилось?
– Мы возвращались из «Могале». Они поджидали нас на перекрестке. Стали стрелять по колесам. Машина потеряла управление. Тогда мы побежали к железнодорожной линии. Вскочили на платформу проезжающего поезда. А потом подстрелили Эмму.
– Сколько их было?
– Трое.
– Опиши их.
– Они были слишком далеко.
– Плохо.
– Их головы были закрыты вязаными шлемами. Могу с уверенностью сказать лишь одно: это были мужчины. Но они держались на расстоянии пятидесяти-шестидесяти метров, ближе не подходили.
– И тебе удалось уйти? С тяжело раненной мисс Леру и вывихнутым плечом?
– Нам повезло.
– Тебе – возможно, но не ей.
– Пошел ты, Джек!
– Мартин, похоже, ты намерен напасть на меня? Забить до смерти, как того двадцатитрехлетнего парня, клерка-стажера?
– Джек, у клерка-стажера было трое дружков. Это была самооборона.
– Судья решил по-другому. В гневе ты становишься неуправляемым. Кстати, вчера я тоже был тому свидетелем.
– Ты угрожал Эмме физической расправой. Она попросила тебя отпустить ее, а ты сделал ей больно.
– Где вы были?
– Что?
– Где побывали ты и мисс Леру с тех пор, как прибыли в наши края?
– В «Могале», Бадпласе и Вармбаде.
– Что вы делали в Бадпласе и Вармбаде?
– Она захотела побеседовать с бывшим работодателем Коби де Виллирса и его невестой.
– И что?
– И ничего. Они ничего не знают.
– Что еще?
– Что ты имеешь в виду?
– Вы кому-то сильно насолили. У кого-то определенно на вас зуб.
– Джек, единственный, кто злился на нас, – ты. Невольно возникают вопросы…
– А как же записка?
– Какая записка?
– Ты знаешь, о чем я.
– Понятия не имею.
– Одна сотрудница «Мололобе» вспомнила, что кто-то оставил вам записку у ворот. Привратник подтвердил, что передал записку Эмме Леру. Что было в записке?
– Не знаю. Она мне не говорила.
Он подался вперед, подперев подбородок рукой, как роденовский мыслитель.
– Джек, я хочу принять душ.
Он ждал, ничего не отвечая.
– Мартин, зачем ты ей сдался?
– Что?
– Зачем она наняла телохранителя для поисков брата? В Лоувельде вовсе не так опасно.
– Спроси ее сам.
– Пока я спрашиваю тебя.
– Не знаю.
Он медленно поднялся со стула и встал передо мной.
– По-моему, ты лжешь.
– Докажи!
– Мартин, за свою жизнь я немало повидал таких, как ты. Ты и тебе подобные притягивают неприятности как магнит. Нам здесь чужих проблем не надо. У нас своих хватает. И помни, теперь я за тобой слежу!
– Какое счастье, инспектор! Теперь я чувствую себя в безопасности!
Он нахмурился, развернул широкие плечи и направился к двери. Уже открыв ее, он повернулся ко мне и сказал:
– Мартин, в следующий раз ты четырьмя годами не отделаешься. Я упрячу тебя надолго, очень надолго!
Только приняв душ, я заметил на прикроватной тумбочке конверт. Должно быть, пока я спал, в комнате перебывала уйма народу.
Я вскрыл конверт. Внутри была записка, красиво напечатанная на бланке клиники Саусмед.
«Дорогой мистер Леммер!
Мы привезли ваш багаж, который вы найдете в гостиной. Чемоданы мисс Леру находятся в камере хранения. Если они вам понадобятся, дайте мне знать.
Приглашаем вас в наш ресторан, который находится на первом этаже. Кроме того, звонила Жанетт Лау и попросила вас перезвонить ей, как только вы оправитесь.
К вашим услугам – ваш лечащий врач, доктор Кос Тальярд. Номер его телефона: 092 449 9090. Мисс Леру оперировала хирург доктор Элинор Тальярд. Можете связаться с ней по внутреннему номеру 4142.
Если вам понадобится помощь, пожалуйста, звоните мне по телефону 092 701 3869.
С наилучшими пожеланиями,
Мэгги Падаячи,
менеджер по работе с клиентами».
Я сразу же узнал женщину-хирурга. Это ее портрет в серебристой рамке стоял на письменном столе доктора Коса Тальярда.
– Меня зовут Элинор, – произнесла она певучим, музыкальным голосом. Ростом она была выше меня.
– Как Эмма?
– Вы мистер Леммер?
– Ах, извините. Да, я…
– Я все понимаю. Насколько мне известно, мисс Леру – ваша клиентка?
– Совершенно верно.
– Вы можете помочь нам связаться с ее ближайшими родственниками?
– Нет, то есть… У нее нет близких родственников.
– Ни одного?
– Ее родители и брат умерли. Больше никого нет.
– Боже мой… Может быть, работодатель? Коллеги?
– Она работает на себя, консультирует разные фирмы.
– Вот как!
– Доктор, скажите, пожалуйста… Как она?
– Сядьте, мистер Леммер.
Она взяла меня под локоть и повела к кабинету. На ее столе стояло фото толстенького доктора Коса в серебристой рамке. Она села. Я присел напротив.
– Пока я могу сказать вам только то, что ее состояние очень серьезно. Все осложняет травма головного мозга.
– Какая травма головного мозга?
– Прямая травма головного мозга, мистер Леммер.
– А конкретнее можно?
– Послушайте, подробности не столь важны…
– Док, подробности очень важны.
Она посмотрела на меня, вздохнула и сказала:
– У нее типичная ударно-противоударная травма. Трудность в том, что ее состояние пока недостаточно стабильно, и я не могу сделать ей томографию. Я подозреваю эпидуральное кровоизлияние. Возможно, у нее поврежден головной мозг. Вы можете рассказать, как она получила травму?
– Док…
– Элинор.
– Элинор, она упала. У нее текла кровь из глаза… вот здесь… – Я приложил палец к скуле.
– Нет. Скуловая травма поверхностная. Я имею в виду пристеночную или теменную травму. – Она опустила голову и прикоснулась пальцами к своей голове. – Здесь находится теменная кость. Она защищает теменную долю мозга. Должно быть, удар был очень сильным. – Она решила, будто я не разбираюсь в медицинских терминах, потому что не знала о моем предыдущем опыте.
– Мы стояли на открытой платформе поезда. Поезд ехал быстро. В нее выстрелили, и она упала.
– Боже мой…
– Я не видел, как именно она упала.
– Но кто же, ради всего святого?..
– Не знаю.
Ей хотелось продолжить интересную тему – я ясно это видел. Но потом она передумала и собралась с мыслями.
– Мистер Леммер…
– Меня обычно называют просто Леммер.
– Когда человек получает такого рода травму, удар настолько силен, что мозг буквально швыряет – сначала вперед, а потом назад. Он ударяется о стенки черепа. Таким образом, мозг получает и удар, и контрудар. Обычно травмируется кора – самый внешний слой головного мозга. Ее толщина составляет от полутора до пяти миллиметров. Степень тяжести зависит от природы удара. В народе такая травма называется сотрясением мозга. В языке африкаанс есть хороший термин harsingskudding – буквально он и означает «сотрясение мозга». Вы меня понимаете?
– Да, понимаю.
– Сотрясение мозга бывает разных степеней тяжести, и у пациентов бывают различные симптомы. От легкого сотрясения может несколько секунд кружиться голова, от серьезного можно потерять сознание. Мисс Леру получила серьезную травму. Она потеряла сознание, что плохо. Если тело мозга не травмировано посторонним предметом или фрагментом кости, потеря сознания обычно является симптомом поражения головного мозга. Не всегда, но обычно.
– Док…
– Прошу вас, не обращайтесь ко мне док. Меня зовут Элинор. Леммер, поймите меня правильно. Пока невозможно установить, будет ли поражение головного мозга постоянным и какова природа поражения, если таковое вообще имеется. Все зависит от области поражения. Мисс Леру впала в коматозное состояние, и лучшим индикатором степени возможного поражения является продолжительность времени, какое она проведет в коме. Но имеются два обнадеживающих признака. У нее нет двустороннего расширения зрачков. Это означает то, что оба зрачка реагируют на свет – они сужаются, когда мы светим в них фонариком. По статистике, летальный исход ожидает всего двадцать процентов пациентов с черепно-мозговыми травмами, у которых зрачки нормально реагируют на свет. Поэтому надежда есть, но я вынуждена повторить: мы не знаем, имеется ли у нее гематомиелия или эпидуральное кровоизлияние. Говоря простым языком, мозговое кровотечение. Как только ее состояние в достаточной степени стабилизируется, мы сделаем ей томографию.
– Какой второй хороший признак?
– В подобных случаях мы оцениваем состояние больного в баллах по шкале глубины комы Глазго. Три балла – очень плохо, пятнадцать баллов – норма. Оценка проводится по состоянию пациента в течение суток после травмы. Здесь мы имеем дело не с точной наукой, но обнадеживает то, что мисс Леру находится вне пределов опасной зоны «три-четыре балла». В настоящее время я бы оценила ее состояние в шесть баллов, и мы надеемся, что в течение следующих двенадцати часов ее состояние улучшится. Согласно шкале Глазго тридцать четыре процента пациентов, чье состояние оценивается в пять-семь баллов, выживают, получив слабые или незначительные повреждения.
Тридцать четыре процента!
– Леммер, вы можете сообщить нам сведения, которые нам помогут. Как скоро после ее падения вы подошли к ней?
– Надо вспомнить.
– Через минуту? Две, три, пять?
Я закрыл глаза. Увидел снайпера в траве, который целится в нас, белое облачко над стволом – как пар от дыхания в морозное утро. Самого выстрела я не слышал из-за грохота поезда. Эмма дергается в моих объятиях…
– Элинор, а огнестрельная рана? Как же ее рана?
– Откуда в нее стреляли?
– Снизу вверх, траектория – градусов тридцать.
– Это ее и спасло. Пуля не задела жизненно важные органы. Но мы беспокоимся, главным образом, вовсе не из-за пулевого ранения.
Сколько времени ушло у меня на то, чтобы добраться до нее?
Сколько времени я ждал после того, как она упала, а у меня в руках остался лишь клочок ее футболки?
Я снова прыгал. Поезд слева от меня слился в сплошное ржаво-коричневое пятно, потом перед глазами замелькали трава, шпалы и гравий на насыпи. Я повис в воздухе, а потом со всей силы врезался в землю плечом. Ощутил резкую боль, упал лицом в траву, перевернулся, обо что-то порезал руку. Я катился и перекатывался и наконец улегся в траве, глядя на коричневую землю. Долго ли я вот так пролежал? Не знаю. Много ли прошло времени до тех пор, пока мне удалось встать?
Сильно ли мы тогда оторвались от вязаных шлемов? Поезд увез нас вперед – на сколько? На сто, двести метров? А может, больше? Снайпер – вот откуда надо вести отсчет. Должно быть, нас разделяло более трехсот метров. Когда я увидел их в следующий раз, они приближались. Сколько времени они простояли на месте?
– Точно не скажу, – произнес я вслух. – Скорее всего, прошло минуты две. Хотя, может быть, и больше…
– Когда вы к ней приблизились, она была без сознания?
– Да, наверное. А что?
– Существует общий критерий для коматозников – чем короче время между травмой и комой, тем серьезнее их состояние.
– Значит, ничего хорошего.
– Да, Леммер, ничего хорошего.
Элинор Тальярд не разрешила мне повидать Эмму. Заявила, что придется подождать до завтра. Ее муж хотел повидаться со мной до того, как уйдет домой. Она позвонила ему. Войдя, доктор Кос поцеловал жену в лоб.
– Знаю, о чем вы думаете, приятель, – сказал он мне. – Вы недоумеваете, как увалень вроде меня сумел заполучить такую красотку.
– Нет, док…
– Он и тебя называл док? – спросил доктор у жены.
– Постоянно.
– Я буду делать ему уколы, пока он не перестанет.
– Спасибо, милый.
– У нас есть имена. Она Элинор, а я – Кос. Повторите…
– Кос, как увалень вроде вас заполучил такую красотку?
– Так уже лучше. Отвечаю: понятия не имею. Как вы себя чувствуете? По крайней мере, глаза у вас уже не такие бешеные.
– Он слушает, когда я говорю. Вот почему я вышла за него замуж, – объяснила мне Элинор.
– Нет, милая. Все потому, что я так хорошо целуюсь и так далее.
– Никаких «и так далее» при пациенте!
– Ладно, приятель, наверное, тебе сейчас и так кисло.
– Я выживу.
– Ах, ты, значит, у нас крутой? Знаешь, на женщин крутизна не действует.
– Иногда действует, – улыбнулась его жена.
– Но не так, как отлично выполненный французский поцелуй…
– Кос!
Он ухмыльнулся, извлек из кармана белого халата флакон с таблетками и поставил его на стол передо мной.
– Прими сегодня две перед сном, а начиная с завтрашнего дня принимай по одной после еды. Таблетки облегчат боль и помогут тебе заснуть. Но не больше трех штук в день! Когда боль прекратится, остальные выкинь.
– Слушаюсь, док.
– Ну вот, опять! Он крутой, но умом явно не блещет. Может, потому, что он влюблен. Любовь кому угодно вскружит голову.
– По-твоему, он влюблен?
– Определенно.
– Голос у тебя уже получше, – сказала Жанетт Лау.
Мы говорили по телефону. Я понял, что в зубах у нее зажата очередная голуазина.
– Меня чем-то накачали. Я проспал целых шесть часов.
– Знаю. Я велела им что-нибудь сделать. Ты бы тогда себя послушал! Леммер, как она?
Я все ей рассказал.
– Как-то не слишком радужно.
– Знаю.
– Ты не виноват.
– Не уверен.
– Перестань молоть чепуху! Что ты мог поделать?
– Мог бы отнестись к угрозе серьезнее. Мне надо было ей верить.
– Ну и как бы ты тогда поступил?
Я не знал. Мне не хотелось об этом думать.
– Мне кое-что нужно.
– Что?
– Два «духа». Машина. Деньги. И оружие.
Она быстро сообразила, что к чему.
– Ты хочешь выйти на их след!
– Да.
Снова пауза. Я слышал, что она в двух тысячах километров от меня затянулась и выпустила дым.
– Десяти тысяч хватит?
Часть вторая
23
Полицейские, охранявшие вход в блок интенсивной терапии, были незнакомыми. Два юнца, сущие молокососы. Должно быть, вчерашние болваны отдыхают после смены, но и эти юнцы выглядели не лучше. Они сидели и глазели на меня; их пистолеты лежали в кобурах и стояли на предохранителях. Я подошел к ним почти вплотную. Только тогда один из них встал.
– Вход запрещен! – От недосыпа у него были красные глаза.
– Моя фамилия есть в списке.
– Кто вы?
– Леммер.
Он вынул из нагрудного кармана мятый лист бумаги и разгладил его.
– Мартин Фитцрой?
Черт бы побрал этого Патуди!
– Да.
– Подождите.
Вязаные шлемы убрали бы таких охранничков секунды за четыре.
Я ждал. В четверть восьмого из палаты Эммы вышла доктор Элинор Тальярд. Вид у нее был усталый. Интересно, подумал я, когда она последний раз спала. Она сказала, что наблюдаются «положительные признаки».
– Она до сих пор в коме, но лучше реагирует на внешние раздражители. Сейчас ее состояние по шкале Глазго оценивается в восемь баллов.
– Насколько это улучшает ее шансы?
– Задайте мне тот же вопрос вечером, после того как мы сделаем компьютерную томографию.
– Так ей лучше или хуже?
– Леммер, к чему гадать?
– А все-таки…
– Ну, скажем, больше пятидесяти процентов.
– Вчера было тридцать четыре. Прогресс!
– Да. Только давайте не будем радоваться раньше времени. Нам еще предстоит много работы. Кстати, вы можете помочь.
– В самом деле?
– Леммер, ей нужны положительные эмоции. Ваш голос – единственный знакомый голос для нее. Я хочу, чтобы вы поговорили с ней.
– Чтобы я поговорил с ней?
– Да. – Элинор вздохнула и терпеливо продолжала: – Посидите рядом с ней на стуле и поговорите с ней.
– Сколько времени?
– Как можно дольше. Хоть целый день.
– Целый день!
– Конечно, когда захотите, можете отлучиться, чтобы поесть и попить, но, чем больше времени вы проведете за разговором с ней, тем лучше.
– Что мне говорить?
– Что хотите. Только не очень громко. Лишь бы она вас слышала. Главное – говорите.
Жизнь – несправедливая штука.
Элинор видела, что я рвусь в бой, но толком ничего не понимала.
– Вперед, Леммер. Потом она даже не вспомнит, что́ вы ей говорили. Можете почитать ей вслух. Или расскажите сказку, или перескажите содержание фильма, который вы видели. Все, что угодно. Вы нужны ей.
С бритой головой Эмма Леру выглядела особенно безжизненной и хрупкой, бледной и заброшенной. Голова и грудь у нее были в бинтах, к ней были присоединены трубки капельниц. Вся палата была утыкана мониторами и какой-то аппаратурой непонятного назначения. Мониторы тихо гудели. Левая рука Эммы лежала поверх простыни. Мне захотелось ее погладить.
Я присел к ней на кровать. Смотреть на нее было страшно. Я покосился на стеклянную перегородку. За ней стояла Элинор Тальярд и наблюдала за мной. Она кивнула мне. Я кивнул в ответ. Потом посмотрел на Эмму.
– Извини, – произнес я, но так тихо, что она никак не смогла бы меня расслышать. Я откашлялся. – Эмма… Извини!
Ответом мне было только тихое гудение приборов.
Что мне ей сказать?
– Я… то есть врач говорит, что ты в состоянии меня слышать.
Целый день? Невозможно! Откуда я возьму книгу? Или журнал? Наверное, надо раздобыть какой-нибудь женский журнал.
– Говорят, сегодня тебе уже получше. Говорят, ты, скорее всего, поправишься. Ты должна держаться, vasbyt…
Держаться… Какое глупое слово! Как можно сказать человеку в коме «держись»? Я идиот.
– Эмма, они сказали, что я должен поговорить с тобой, потому что мой голос тебе знаком.
Скажи ей все, что тебе нужно сказать!
– Эмма, это я во всем виноват. Я должен был тебе верить. Я был не прав. Мне так жаль… Я считал себя самым умным. Думал, что знаю людей, думал, что знаю тебя. Я ошибался.
Она молча лежала на кровати.
– Я все исправлю. Обещаю, я все исправлю!
Как? Как мне все исправить?!
– Пока не знаю как, но исправлю.
Потом я выпрямился и замолчал.
Я поднял глаза на стеклянную перегородку. Доктор Тальярд ушла. Мы с Эммой остались одни. Я видел, как медленно поднимается и опускается ее грудь, как она дышит.
Я медленно и осторожно собрался с мыслями и сказал:
– Мне нельзя прекращать говорить. Знаешь, не очень-то я силен в таких делах. Дело в том, что я не знаю, что еще тебе сказать. Мне не дали времени подумать. Надеюсь, ты понимаешь. Сейчас схожу, куплю какой-нибудь журнал. Интересно, что ты читаешь? В наши дни их выходит столько… Утром опять шел дождь. Не гроза, как позавчера, довольно мелкий дождик. Я только что был на улице. Впервые с тех пор, как мы… Сейчас не так жарко.
Можно ли мне выйти и купить журнал?
– Доктор Элинор Тальярд, кажется, отличный специалист. Ей около пятидесяти. Ее муж тоже врач, работает здесь. Его зовут Кос. Интересная они парочка. Он ниже ее на целую голову. Но они вроде бы неплохо ладят.
Говори что-нибудь!
– Я попрошу Жанетт вернуть тебе деньги.
Не говори о травме.
Что любят женщины?
– Помнишь, когда мы были у Волхутера, я сказал, что я – строитель? Конечно, я пытался схитрить, но, в общем, не совсем соврал. Сейчас я сам перестраиваю свой дом. В Локстоне.
Говорить стало легче. Я правильно выбрал тему.
– Дом старый. Никто толком не знает, когда его построили. По-моему, лет девяносто или даже все сто назад. Это последний дом слева, если ехать по направлению к городской плотине. Предыдущим владельцем был один мусульманин. Он год или два проработал в городке электриком. Местные назвали дом штабом Аль-Каиды. Ну, понимаешь, в шутку. Но много работы у него там не было, и он уехал. Может, без своих одноплеменников чувствовал себя неуютно. Теперь мой дом называют домом Леммера. Тоже вроде как насмешка, потому что это мой первый дом. Раньше у меня была квартира в Си-Пойнте. А еще раньше я жил только на съемных квартирах, потому что, когда я охранял министра, мы полгода проводили в Претории, а полгода в Кейптауне.
В общем, сейчас я переделываю свой дом. Он достался мне в неплохом состоянии. Несколько трещин в стенах и сад запущен, потому что к тому времени, как я въехал, мусульманина там не было уже два года. Но планировка очень необычная. В Локстоне во всех домах кухня и ванная расположены рядом, с задней стороны. Если хочешь принять ванну, надо выйти из спальни, пройти по коридору – и попадаешь в ванную из кухни. А душей тогда вообще не строили. Не знаю почему, ведь в Кару очень мало воды. Но в прежние времена строили только ванные.
Перед тем как я решил сломать стенку между ванной и кухней, я превратил в ванную одну из меньших спален. Работка была та еще – пришлось передвигать все трубы и покупать всю сантехнику. На это ушел почти год, ведь мне еще приходилось время от времени выполнять задания Жанетт. По-моему, сейчас новая ванная выглядит совсем неплохо. На пол я положил кафель, встроил большой душ, а унитаз поставил за перегородкой, которую возвел сам.
В тюрь… В общем, раньше я освоил профессию каменщика. Может, мне стоит рассказать…
Нет, лучше потом. В общем, я перекладывал стену трижды, прежде чем она стала такой, какой надо.
Когда новая ванная была готова, я приступил к стене между кухней и старой ванной. Мне хочется сделать просторную кухню-столовую, где будет и маленькое спальное место. Такая открытая зона. Не сказать, что я люблю готовить… Или развлекаться. Но в Локстоне люди другие. Они стучат к тебе в дверь и говорят: «Мы пришли выпить кофе». И поболтать.
На кухне есть старая плита фирмы «Ага». Зимой там тепло и уютно. Когда я закончу разбирать стены, там будет просторно. А плита окажется посередине.
Одна цветная женщина учит меня готовить. Ее зовут Агата. Она уверена, что плиту «Ага» назвали в ее честь. Она приходит ко мне два раза в неделю – убирается, стирает, гладит, а потом учит меня запекать баранью ногу или свиные ребра в духовке. Мясо, которое у нее получается, буквально тает во рту, и тогда по дому плавают восхитительные ароматы. Иногда она приводит с собой внука. Ему три года. Его зовут Рейно. Она говорит, что его назвали в честь героя сериала «Седьмая улица» на африкаансе. Ты его знаешь? Я начал смотреть сериал вместе с Агатой. Она принимает все события, которые там происходят, близко к сердцу.
Наверное, я ужасно тебе надоел…
Когда я был на госслужбе, у меня не было времени смотреть телевизор. Сейчас у меня есть спутниковая тарелка. Сначала я собирался смотреть только регби. Но ты ведь знаешь, как скучно смотреть регби…
В Локстоне жить скучно. Но именно этого я и хочу. Вот почему я туда переехал. Но это уже другая история.
В общем, сейчас я сплю в бывшей парадной гостиной, к которой я пристроил новую ванную. В доме есть открытая веранда, которая выходит на улицу. На другой стороне улицы домов нет. Только выпас. Кару. Саванна. Выпас занимает десять тысяч гектаров. Представляешь? Некоторые соседи и сейчас пасут там овец. Дядюшка Ю ван Вейк советует и мне завести овец. Сказал, если я боюсь их потом резать, можно не беспокоиться. В городе впервые за семь лет опять есть мясник. И ресторан, и кофейня… она называется «Гранат». Эмма, вот бы тебе попробовать инжирный ликер, которые делает тетушка Нита – он вкуснее всякого вина.
Я работаю и в саду. В Локстоне древний водоотвод; вода течет по желобам. На мой участок воду подают по четвергам, в три часа. Когда меня нет дома, мой участок поливают Агата или Антьи Барнард. В саду есть старая груша. Я хорошо ее обрезал, и теперь она отлично плодоносит. Я обсадил свой участок по краям лебедой, посадил три персиковых дерева и один абрикос. Агата советует мне посадить инжир, потому что он прекрасно приспособлен к климату Кару. Тогда она будет варить варенье. Я посадил четыре инжира под окнами кухни. Остальное место занимает газон и несколько цветочных клумб. Мне нравится садоводство.
Я посмотрел на часы. Без четверти восемь утра.
Весь день!
Я посмотрел на ее руку. Очертания тонкого запястья и пальцев.
– Эмма, не знаю, что еще тебе сказать.
За стеклянной перегородкой прошла медсестра.
– Мне хочется выращивать у себя на участке лекарственные травы. И огород разбить. Там хорошая почва. У дядюшки Вессела ван дер Вальта огороды на обоих его участках, а участки в Локстоне большие, по тысяче квадратных метров, не меньше. Дядюшка Вессел еще давно купил два участка. Когда вышел на пенсию, то на одном построил дом. У нас в Локстоне много пенсионеров. И становится все больше. Они переселяются из Кейптауна или Йоханнесбурга. Стремятся прочь из больших городов. Новенькие уже открыли в городке гостиницу и ресторан. Есть одна семейная пара; они журналисты, пишут для разных журналов. А еще один парень – веб-дизайнер. И есть несколько домов, куда приезжают отдохнуть на выходные.
Дверь открылась. Вошла медсестра, молодая чернокожая женщина. Она улыбнулась мне.
– Доброе утро! – Она подошла к кровати.
– Доброе утро, – ответил я.
Она сняла показания приборов и вписала их в историю болезни.
– Не обращайте на меня внимания, – сказала она мне. – Я скоро закончу.
– Как по-вашему, она понимает, что я ей говорю?
– Нет.
– Как вы думаете, она что-нибудь запомнит?
– Нет. – Медсестра лукаво улыбнулась и добавила: – Так что, если хотите сказать ей что-то важное, придется вам подождать, пока она проснется.
Интересно, что наплел персоналу доктор Кос!
– Можно мне выйти и купить журнал? Чтобы почитать ей вслух.
– Конечно, но вы знаете, какой купить?
– Нет. Принесу какие-нибудь женские журналы.
– Но какой именно?
– Какой-нибудь на африкаансе.
– Какой именно журнал на африкаансе?
– Какое это имеет значение?
Медсестра посерьезнела.
– Конечно, это имеет большое значение!
– Почему?
– Позор. – Она покачала головой. – Ведь у вас немного опыта в общении с женщинами, верно?
