Текст книги "Телохранитель"

Автор книги: Деон Мейер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

40

Как ни странно, первопричиной всех злоключений Якобуса Леру послужили армейские связи его отца.

В 1985 году всего трое солдат-призывников после курса начальной подготовки попали в подразделение охраны заповедников, которое тогда создавалось. Всего в том подразделении служили двадцать с небольшим человек. Якобус вошел в число избранных потому, что Йоханнес Петрус Леру, возглавлявший компанию «Леру инжиниринг», замолвил за него словечко нужному генералу.

Якобус не терзался угрызениями совести из-за того, что попал туда по знакомству. Так устроена жизнь. Значение имело то, кого знает твой отец. Лучше, если природу будет охранять человек неравнодушный, чем какой-нибудь тупой охранник частной фирмы. И вот Якобус Леру воспользовался удачным случаем и отправился в тренировочный лагерь «Де Брюг» в окрестностях Блумфонтейна. На территории размером в семнадцать тысяч гектаров обитало более десяти тысяч антилоп.

Он был самонадеянным молодым человеком, умным, страстным, преданным и находился в своей стихии. Своими познаниями и высокими моральными принципами он произвел большое впечатление на командование. В сентябре 1985 года его ждало повышение.

Как-то в «Де Брюг» приехал с инспекцией полковник из Претории, и за чашкой чая в сборном домике он рассказал о двух армейских подразделениях, которые несут охрану в парке Крюгера. Одно подразделение набрали из числа пехотинцев в Палаборве – они охраняли границу с Мозамбиком. Другое подразделение называлось ОООС, или Отделение по охране окружающей среды. Его создавал еще легендарный майор спецслужб Джек Грефф, а сейчас оно перешло в ведение вновь созданного армейского Отдела охраны природы. ОООС призвано было бороться с браконьерами и контрабандистами, убивавшими слонов на территории парка Крюгера.

Полковник спросил: не хочет ли Якобус присоединиться к ним?

Он ответил «да» задолго до того, как был допит чай. Через две недели он отправился на шестинедельные ускоренные курсы при военной базе 5-го батальона, расквартированного в Лоувельде. Именно там он впервые увидел Винсента Машего – егеря, напарника, будущего товарища.

Машего был полной противоположностью Якобусу. Белый богатый мальчик принадлежал к правящей элите; молодой чернокожий вырос в глуши, он происходил из малочисленного племени мапулана, чей язык, сепулане, не преподают в школах. Его племенное имя было Тао, что значит «лев», тотем племени мапулана, но он был таким тихим и застенчивым, что родственники называли его Пего, сокращение от Пегопего – «пустомеля».

Якобус был стройным, мускулистым и совершенно не знал местности. Пего Машего был низкорослым, костлявым, колючим и знал окрестности Лоувельда как свои пять пальцев. Африканер находился в лагере потому, что хотел там находиться, парень из племени мапулана – из финансовых соображений. Но одно у них было общее: огромная любовь к природе и интерес к ней.

Их дружба зародилась не сразу; их столько разделяло, что различий было больше, чем сходства, – как в происхождении, так и в характере. Но за шесть недель испытаний они прониклись взаимным уважением. То, что ждало их впереди, сделало их связь нерушимой.

По правилам ОООС, патрули, состоящие из двух человек, пешком обходили территорию. Смена продолжалась неделю. Весь парк делился на квадраты, и патрули посменно обходили их. Командиром патруля всегда назначали белого; он нес рацию. Чернокожий нес припасы и был загонщиком. Оба были вооружены ружьями. Днем они отлеживались в чаще или расселинах, а территорию обходили по ночам, потому что охотники за слоновой костью – ночные хищники.

Тактика была проста: найти браконьеров и по рации вызвать подкрепление. Однако, если нельзя было поступить иначе, можно было застрелить браконьеров, не дожидаясь, пока они скроются в чаще. Им разрешили убивать. Пусть браконьеры знают, что идет война, потому что Африка не может себе позволить терять тысячу слонов в неделю. При таком объеме, каким уничтожались слоны в восьмидесятых годах прошлого века, они должны были бы исчезнуть к 2010 году.

Отряд «Жюльет Папа» – такими были позывные Якобуса и Пего – приступил к патрулированию в ноябре 1985 года. Вначале им поручали более «безопасные» западные участки парка Крюгера, где было легче ориентироваться. И только в феврале 1986 года им доверили восточную границу парка – и они убедились в безжалостности охотников за слоновой костью.

Даже через двадцать лет, рассказывая мне о тех событиях, Якобус Леру не мог сдержать отвращения. Однажды они наткнулись на трех убитых слонов. Слониху застрелили потому, что она была слишком близко и представляла опасность. Слоненка-подростка убили просто так, забавы ради. Голова самца представляла собой кровавое месиво; браконьеры рубили бивни топорами и тесаками. Повсюду валялся мусор; они даже не затоптали костер. Действовали нагло, не скрываясь. А потом ушли. След вел в направлении мозамбикской границы.

Через три недели Якобус и Пего участвовали в первой перестрелке – ночью наткнулись на банду браконьеров. Они прошли по кровавому следу одного из них до самой границы. Прошло меньше недели после того случая, и Якобус Леру впервые убил человека.

Они увидели костер ночью, в пересохшем русле реки Нкулумбеди, всего в нескольких километрах от плотины Лангтон на северо-восточной оконечности парка. Якобус шепотом вызвал подкрепление, потому что браконьеров было двенадцать или четырнадцать человек, но, как обычно, связь была плохая. Они подползли ближе и увидели при свете пламени настоящую бойню. Бандиты разделывали туши двух убитых слонов, смеясь и негромко переговариваясь.

Они прицелились. Якобус взял на мушку человека в рваной красной рубашке, который стоял в стороне и отдавал приказания. Тогда, в первый раз, он немного дрожал, хотя резня вызывала у него отвращение.

Мозг не хотел приказывать пальцу нажимать на спусковой крючок. И только когда Пего легонько толкнул его в бок, он закрыл глаза и выстрелил. Он открыл глаза и увидел, что тот человек упал. Никаких конвульсий, как в кино, не было. Он просто упал, рухнул без движения и обмяк.

Лежавший рядом с ним Пего посылал выстрел за выстрелом в мечущихся людей, а Якобус лежал и глазел на красную рубашку, пока все не стихло.

Я заехал в закусочную «Уимпи» – позавтракать и позвонить. Официантка при виде меня наморщила нос, потому что я был грязный и вонючий после ночных трудов. На шее у меня запеклась кровь.

Не дожидаясь, пока принесут завтрак, я позвонил Би-Джею Фиктеру. Он сказал, что доктора Элинор Тальярд еще нет на работе, но, насколько ему известно, состояние Эммы пока без изменений.

После еды я умылся в безукоризненно чистом туалете «Уимпи». Перед уходом пришлось долго мыть за собой раковину от грязи.

Найдя таксофон, я позвонил Жанетт. Я не хотел, чтобы они подслушали именно этот разговор.

– Я волновалась за тебя, – сказала она, так как я не ответил на ее эсэмэску.

– Я был немного занят.

– Успехи есть?

– Есть. Возможно, я все закончу сегодня.

– Тебе нужна помощь?

Хороший вопрос; я размышлял над ним последние несколько часов.

– Только одно. Хочу поменять «ауди» на другую машину.

– Почему?

– Они точно знали, где были мы с Эммой, не видя нас. По-моему, у них есть электронные средства слежения. Не знаю как, но уверен, они поставили в «ауди» жучок.

– Когда тебе понадобится другая машина?

– Как можно скорее. Может, в течение часа.

– Тебе придется заехать в аэропорт Нелспрёйта.

– Я недалеко от него.

– Считай, что дело сделано. Конкретные пожелания есть?

– Если можно, пикап.

– Посмотрим, что удастся найти. В аэропорту обратись в Агентство по прокату бюджетных машин.

– Спасибо.

Она помолчала, а потом сказала:

– Я выяснила насчет гильзы. У тебя интересные друзья.

– Вот как?

– Тебе знакомо такое название – «галил»?

– Смутно.

– Это израильская штурмовая винтовка, прообразом которой послужил автомат Калашникова. У нас встречается редко. Но та, из которой стреляли в тебя, попадается еще реже. Это модифицированная снайперская винтовка «галил». Выдерживает все боевые нагрузки лучше других современных сверхточных винтовок. Патроны 7,62, «НАТО Мэтч грейд».

– Как она выглядит? – Неопознанная странность винтовки беспокоила меня.

– В Интернете есть картинка. Для снайперской винтовки она довольно маленькая. Утяжеленный ствол с компенсатором. Массивный приклад с регулируемым плечевым упором и упором для щеки. Самое смешное, сошки находятся перед предохранителем, а телескопический прицел находится не над ним, а сбоку.

В голове у меня забрезжил свет.

– Точно. Именно его я тогда и заметил!

– Мой информант говорит, что впервые в жизни слышит о такой винтовке в Южной Африке. Вопрос в следующем: как она здесь оказалась?

– У меня есть сильные подозрения.

– Вот как?

– Долго рассказывать. Расскажу, когда вернусь.

– Леммер, у тебя усталый голос.

– Просто я не жаворонок.

– Ты меня обманываешь!

– Я в порядке.

– Не изображай со мной крутого мачо. Я тебе задницу надеру!

Ах, Жанетт Лау! Всегда готова посочувствовать.

– Кто мачо? Я?! Я нежный и хрупкий, как девушка…

Она не засмеялась. Голос ее звучал озабоченно:

– Скажи, если тебе нужна помощь.

Мне не нужна была помощь.

– Обязательно скажу. Клянусь!

– Это что-то новенькое, – заметила она.

– Местная привычка, Жанетт. И еще одна просьба, она не срочная. Есть один человек, его зовут Стеф Моллер. Он владелец частного заповедника «Хёнингклип». Возраст – пятьдесят с небольшим, очень богат, но никто не знает, откуда у него деньги. Можешь выяснить?

– Как точно пишется его имя?

– Понятия не имею.

Жанетт вздохнула:

– Посмотрим, что удастся сделать.

Перед поездкой в аэропорт я завернул в оружейный магазин. Их в городе было три, но только один оказался открыт второго января. Там продавалась странная мешанина: все для пикников, мужская одежда и оружие. Охотничьи ножи размещались в застекленной витрине у кассы. Низкорослый парнишка, стоящий за прилавком, выглядел так, как будто еще учился в школе. Может, так оно и было. Я ткнул пальцем в выбранный нож.

– Семьсот рандов, – торопливо сказал парнишка, как будто боялся, что мне такая сумма не по карману.

Я молча кивнул.

– Как будете платить?

– Наличными.

Он извлек нож из витрины, но отдал мне только после того, как я расплатился.

Я поехал в аэропорт.

Молодая чернокожая женщина из Агентства проката бюджетных машин очень долго смотрела на мое водительское удостоверение, прежде чем протянула мне ключи и анкету. Мы так полагаемся на зрение! Она, официантка из «Уимпи» и школьник видели перед собой подозрительного грязного субъекта, который всю ночь занимался какими-то темными делишками и не успел помыться и почистить зубы.

Если очистить меня от шелухи, может быть, я такой и есть на самом деле.

– Страховку оплатите? – с надеждой спросила сотрудница прокатного агентства.

– Да, – ответил я.

Она дала мне белый полноприводный пикап «ниссан» с трехлитровым дизельным двигателем. Более экстравагантное средство передвижения, чем я хотел, но для моих целей сойдет. Самое главное, он не такой заметный, как «ауди».

– У вас есть карта местности?

Она принесла мне карту. Я изучил ее и понял, что она мне не поможет, – на ней были обозначены только асфальтированные дороги Лоувельда. Тем не менее я поблагодарил ее и взял карту.

В аэропорту я нашел маленький книжный магазин, в котором продавались карты. Я выбрал крупномасштабную, на которой были нанесены все грунтовые и бетонные дороги. Правда, она была так затейливо сложена, что, если ее развернуть, потом ни за что не удастся сложить так же красиво. И заголовок соответствующий: «Путешествуйте по Лоувельду!»

Я сел в «ниссан» и внимательно изучил все возможные маршруты. Я хотел попасть в Марипскоп, не проезжая мимо моей фермы, но понял, что это невозможно. Была только одна дорога, и она проходила мимо ворот «Мотласеди».

41

За первые десять месяцев 1986 года Якобус Леру стал мужчиной.

Ребенком он страстно восхищался чудесами природы, находил очарование и прелесть в миллионах самых мелких божьих созданий, невинно и упорно-решительно верил в то, что мог их всех защитить.

На практике он попал во взрослый жестокий мир. Он ходил по ночам в таких местах, где естественные, природные хищники были так же опасны, как и хищные представители рода человеческого. Днями он отлеживался где-нибудь в укромном месте, на сорокапятиградусной жаре, когда уснуть никак не удается, во рту противный привкус от полусырой еды и тепловатой, затхлой водички из бутылки. Проведя пять дней в вельде, он насквозь пропах дымом костра, по́том и испражнениями. Он очутился в замкнутом, опасном мире вдали от уюта и спокойствия родного богатого пригорода.

Он убивал людей. Он внушал себе, что идет война и он сражается на стороне добрых сил, но в полуденный изнуряющий жар, ворочаясь на спальном мешке, в поисках сна, он снова и снова видел, как они падают, вспоминал собственную ужасную оцепенелость в те минуты, когда он стоял на коленях над трупом, освещаемым пламенем костра. Якобус понял, что он – не прирожденный солдат и что с каждым убитым врагом в нем самом что-то отмирает, хотя убивать с каждым разом становилось чуточку легче.

Якобус рассказывал мне историю своей жизни, а мне стало ясно, в чем состоит разница между им и мной. Но на раздумья не было ни времени, ни желания. Хотя сейчас, пока я ехал по дорогам между плантациями у подножия горного массива, включив кондиционер, внутренний голос уже готов был обвинить меня. Я избил человека до смерти, но больше всего мучился из-за того, что оказался способен на такое. Якобус Леру, брат Эммы, уроженец африканерской элиты – из какой бы скромной семьи ни происходили их предки – мучился из-за того, что не смогпоступить так, как я.

Правда, сейчас все вопросы нравственности отошли на второй план.

Якобус был уверен в том, что в 1986 году убил семерых браконьеров. В июле того года ему дали двухнедельный отпуск, и он поехал домой. В первую неделю он не мог спать на мягкой постели, а от больших порций еды, которыми угощала его мать, его тошнило. Отец заметил, что сын как-то притих, но говорить о своем состоянии он не мог. Сестренка не замечала в нем никаких перемен; она боготворила его, как всегда.

Физически он находился в городе, но душой он пребывал в другом месте. Мать познакомила его с девушкой, Петро. Она училась в университете на факультете связей с общественностью. Она была хорошенькой, ей очень шли легкие летние платья; еще Якобус помнил, что губы у нее были накрашены розовой помадой. Она рассуждала о вещах, в которых он ничего не смыслил. Студенческая жизнь, музыка, политика. Он кивал, но не слушал ее.

– Что ты делаешь в заповеднике? – спросила она, хотя его мать подробно рассказывала ей, чем занимается ее сын.

– Мы патрулируем территорию, – ответил Якобус. – А ты чем хочешь заниматься, когда закончишь учебу?

Она говорила о своих мечтах, но он слушал ее вполуха – его отвлекали собственные мысли. Он вспоминал мертвеца в рваной красной рубашке, которого, наверное, где-то ждут родные…

Тогда отец сфотографировал детей – Якобуса и Эмму – в гостиной их линденского дома. Они сидели рядом на диване, сестренка обнимала его за шею, положив голову ему на грудь. Снимок получился замечательный – его лицо спокойное, она смеется от радости. Отец послал ему фото по почте, и он постоянно носил его с собой в нагрудном кармане, заложив в маленькую армейскую Библию. Носил, несмотря на все испытания, которые ждали его впереди, носил долгие годы – вплоть до одного дня, когда он сунул снимок в фотоальбом и спрятал на потолке в своем домике в «Могале», откуда время от времени вытаскивал его и любовался им. Напоминая себе, что все это было на самом деле.

Но за те две недели тот мир, в котором жили его родные, стал для него странным и чужим. В буквальном смысле. Как сон. В родном доме он казался себе незваным пришельцем. Якобус понимал, почему так происходит, но ничего не мог поделать. Через много месяцев и лет он будет обвинять себя в том, что не старался, не проткнул мыльный пузырь и не обнял их.

Потому что больше он своих родных никогда не видел.

На проселочных и грунтовых дорогах легче было заметить слежку. Названия деревень, мимо которых я проезжал, были незнакомыми. Дуноттар, Версаль, Тсвафенг – всего лишь несколько хижин или сельский магазин. Попав на земли племени буланг, я повернул налево. Дорога стала хуже, а плантации по обе ее стороны заросли лесами. На развилках не было никаких указателей. Однажды я свернул не туда и никак не мог развернуться, потому что сосны росли прямо посреди дороги. Пришлось где-то с километр ехать задним ходом. В одиннадцать я наконец прибыл на место. От земли поднимались волны жара, отчего воздух до самого горизонта подрагивал.

Здесь я повернул налево и поехал в гору, в сторону лесничества Марипскоп. Я проехал мимо ворот моего временного жилища. Ворота были закрыты. Все тихо. Они были там – где-то в лесу или в доме.

В лесничестве дежурили двое. Они заявили, что дальше мне ехать нельзя, потому что у меня нет специального пропуска. На вершине находится радарная установка; чтобы попасть туда, нужен особый пропуск.

Где я могу его получить?

В Полокване или Претории.

Но я просто хочу прогуляться. Спуститься вниз по склону.

Для этого тоже требуется пропуск.

Можно мне купить пропуск здесь, на месте?

Возможно.

Сколько это будет стоить?

Около трехсот рандов, но у них нет квитанционной книжки.

– Нет, – сказал второй. – Четыреста рандов. Триста было в прошлом году. А сегодня – второе января.

– Ну да. Совершенно верно. Четыреста рандов.

Я принес из «ниссана» бумажник. Обошел машину со стороны пассажирского сиденья, чтобы они не видели, что я засовываю за пояс под рубашку «глок» и охотничий нож.

Перед тем как отдать лесникам деньги, я их расспросил. Где находятся тропинки, которые ведут вниз? Тропинки, по которым в 1864 году поднимались мапулана, когда напали на импи короля Мсвати.

– «Импи» – это зулусское слово, – неодобрительно заметил один лесник.

– Извините.

– Молабани – один солдат. Балабани – солдаты. Это слова на языке сепеди. Люди мапулана победили балабани свази!

– Я запомню.

Получив деньги, они стали гораздо приветливее:

– Вы знаете историю «Мотласеди»?

– Немножко.

– Немногие белые знают ее. Пошли. Я покажу вам тропинки.

– Можно, пока я буду гулять, оставить машину здесь?

– Мы присмотрим за вашей машиной. Не волнуйтесь.

– Но, может статься, я заберу ее только завтра.

– Не проблема.

Лесник пошел вперед, обошел здание лесничества, прошел мимо костра, на котором кипел большой горшок, вышел в полуразвалившиеся ворота. Мы оказались на опушке. Он показал пальцем:

– Идите вон туда; держитесь все время прямо. Вы доберетесь до другой тропинки, которая спускается с горы. Поверните направо, и попадете на тропу, которая спускается к подножию.

– Спасибо.

– Берегитесь сепоко – привидений! – Мой проводник расхохотался.

– Ладно.

– Сепела габотсе. Счастливого пути!

– Счастливо оставаться.

– Надо говорить: «сала габотсе».

– Сала габотсе, – сказал я и углубился в прохладный туннель под сенью листвы.

Я напился из ручейка, бегущего по камням, и подставил голову под струи ледяной воды. Когда голова, шея и спина достаточно охладились, снова стало возможно дышать.

Я спускался по склону горы один.

Мне нужно было определиться. Десять лет я считал себя телохранителем. Так официально называлась моя профессия. Слова, слова… Можно ли считать Коса Тальярда врачом до того, как он исцелил первого пациента? Можно ли считать Джека Патуди полицейским до того, как он произвел первый арест? За десять лет людям, которых я охранял, ни разу не угрожала настоящая опасность. Политические митинги, публичные выступления, общественные мероприятия, поездки в машине, торжественные церемонии открытия новых зданий и школ… В основном я бездельничал. Моей главной заботой было поддерживать себя в состоянии постоянной готовности. Я холил и лелеял свое тело, оттачивал навыки. Я был как острый нож, которым никогда ничего не резали. Я наблюдал – о да, я следил орлиным глазом за десятками, сотнями, даже тысячами людей.

Но с моими подопечными ничего никогда не происходило.

Меня спасало само содержание моей работы телохранителя, потому что после школы на моем жизненном пути встретилось множество развилок – и все остальные ни к чему хорошему не вели. Я был молод, отчаян и нарывался на неприятности. Я носил в себе ненависть к родителям и своему миру. Меня спасала только дисциплина, постоянные тренировки – а также отеческие спокойствие и истинная мудрость министра транспорта. Человека, который однажды приказал мне остановиться в Восточном Трансваале, чтобы помочь водителю микроавтобуса-такси сменить покрышку. Он беседовал с шофером и пассажирами об их жизни, их проблемах и трудностях. Когда мы поехали дальше, он покачал головой и сказал, что дальше так в нашей стране продолжаться не может.

Но, несмотря на то что все прошедшие годы мной управляли, меня вели, все же я проводил жизнь в праздности. Десять лет в роли стороннего наблюдателя, десять лет на обочине жизни, десять лет ничегонеделания.

Я был праздным зевакой, несмотря на мои гены. Моя мать, английская роза, была таким же бесцветным цветком, как и я. Мой отец был смуглым, мужественным и сильным, но я унаследовал мамину светлую кожу, рыжеватые волосы и хрупкое телосложение. Благодаря пышной груди ее фигура выглядела потрясающе. Она и лицо меняла – с помощью помады, туши, пудры и румян. Она могла преображаться каждое утро и превращалась в чувственную сирену, горшок с медом, вокруг которого роились все обитатели Си-Пойнта мужского пола.

Однажды я целых четыре месяца растил бороду, но Мона так ничего и не заметила. Пришлось спросить ее, не замечает ли она во мне перемен. Прошло целых пять минут, прежде чем она сказала: «ах, у тебя борода!»

Мою дальнейшую жизнь определил один-единственный поступок. Убийство, совершенное в состоянии аффекта. Вот как это назвали средства массовой информации. На единственном снимке, появившемся в газетах, я стоял между своими адвокатами, но Гус Кемп милосердно закрывал мне лицо папкой. Я по-прежнему оставался невидимкой.

Мне сорок два года, а кто я такой?

Разум подсказывал: ты устал. Сказываются последствия недосыпа.

Не важно!

Сегодня я спускаюсь с горы один, потому что хочу кем-то стать.

Кем же?

Кем-нибудь. Кем угодно. Мне хотелось что-то сделать, оставить след. Хотелось прекратить беззаконие. Хотя бы раз в жизни стать благородным рыцарем на белом коне.

Я остановился. Больше мне не хотелось спорить с самим собой. Я вынул из-за пояса «глок» и проверил его. Потом осторожно начал спускаться. По обеим сторонам тропинки залегли длинные тени.

В воскресенье пятого октября 1986 года командир Якобуса Леру созвал все патрули и объявил, что на следующей неделе все отпуска отменяются. После смены отдыхать можно на базе. Вернуться им предстояло в понедельник, тринадцатого октября.

Вот и все. Никаких объяснений. Как будто намечалась какая-то заваруха.

Они и так что-то подозревали, потому что в соседней 5-й разведроте солдаты перешептывались о предстоящей операции. Ходили разные слухи. Вроде бы РЕНАМО собирается предпринять наступление на позиции ФРЕЛИМО [9]9
  РЕНАМО – Мозамбикское национальное сопротивление, ФРЕЛИМО – Фронт освобождения Мозамбика.


[Закрыть]в двух северных провинциях Мозамбика. Возможно, их перебросят на подмогу прозападному РЕНАМО. Какое-то движение наблюдалось и в 7-м пехотном полку, судя по тому, что на базу и с базы все время ездили грузовики из Бедфорда.

ОООС оставалось как будто в стороне от всего происходящего. Их дело – охрана природы, а не политика, а в армии, если тебя что-то не касается, ты не обращаешь на это внимания.

Но в понедельник, тринадцатого октября, они с Пего на базу не вернулись. Более того, они вообще больше никогда не были в расположении своей части.

Все произошло в воскресенье, двенадцатого. Якобус и Пего собирались вернуться вовремя. Они осматривали последний участок своего квадрата и шли вдоль двухколейки, проложенной параллельно мозамбикской границе на юго-восточной оконечности заповедника. В час дня они отсыпались в камышах на берегах реки Кангаджане, в четырех километрах от границы, между мемориалом Линданда-Волхутер и пограничным постом Шишенгедзим. Их разбудил шум моторов. Они выползли из камышей и посмотрели вверх. Чуть западнее, вокруг горы, которая называлась Ка-Нвамури, кружил небольшой двухмоторный самолет. Якобус и Пего удивились. Очень странно, ведь гражданским самолетам уже год как было запрещено здесь летать. Им не разрешалось пролетать над этим участком даже на большой высоте. А самолет, который они видели, летел низко, метрах в пятистах над землей и всего в ста метрах над вершиной горы, расположенной чуть западнее.

Потом самолет плавно развернулся и полетел им навстречу. Они заползли назад, в камыши. Якобус достал бинокль, чтобы рассмотреть его получше. На крыльях не было никаких букв и опознавательных знаков. Простой белый самолет «сессна». Приблизившись, он спустился ниже, а потом вдруг повернул на север. Якобус разглядел у иллюминаторов несколько лиц; одно из них показалось ему знакомым, но он решил, что обознался.

Знакомый человек был похож на одного министра. Хорошо известного министра. Но самолет снова повернул, Якобус больше никого не видел. Самолет же взял курс на северо-запад и вскоре скрылся из вида.

Они с Пего переглянулись и покачали головами. Что самолет здесь делал? Почему он пролетал над Ка-Нвамури? Надо будет вечером подняться на гору и осмотреть окрестности, а потом доложить обо всем по начальству.

Они ждали до заката, а потом свернули лагерь и пустились в путь. Им предстояло подняться на пять километров. В густых зарослях нельзя было продвигаться быстро, зато джунгли представляли собой хорошее прикрытие.

Через два часа, на полпути к вершине, они впервые увидели огни. Огни двигались и мигали, словно ночные светлячки.

Браконьеры так себя не ведут. Что же там происходит?

Якобус пытался связаться с базой по рации, но слышал только треск радиопомех. Они с Пего шепотом совещались, как лучше подобраться к огням.

Местность, примыкавшая к Ка-Нвамури с востока, слишком плоская и открытая. Но неподалеку протекает обмелевшая речка Нвасвитсонго, которая потом делает петлю и огибает Ка-Нвамури с запада. Дальше на речке есть плотина Эйлен-Орпен-Дам, а потом Нвасвитсонго образует маленький каньон и бежит в сторону границы. Можно пройти по берегу и подобраться к горе с тыла, а потом взобраться наверх и посмотреть, что творится на восточном склоне Ка-Нвамури.

На подъем ушло более часа. У плотины они набрели на львиный прайд; хищники были разъярены после неудачной охоты на зебру. Наконец в десятом часу вечера они заглянули за гребень Ка-Нвамури и увидели внизу людей. Блуждающих огней уже не было, зато у подошвы горы горел огромный костер. Вокруг костра сидели люди. За ними Якобус и Пего разглядели какие-то непонятные сооружения, закрытые камуфляжными сетками.

Пего тихо присвистнул и сказал: бефа, плохо. Якобус направил бинокль на людей, сидящих вокруг костра. Все были белые. В гражданской одежде.

Потом он увидел тушу, которая жарилась на костре. Антилопа импала.

Они с Пего стали совещаться. Они должны подобраться ближе. Нет, сказал Пего, пойдет он, он ведь черный как ночь, его не заметят. У самого лагеря мошута, густые заросли. Он может незаметно подползти поближе, осмотреться и вернуться. Якобус пусть остается здесь и попытается снова связаться по рации с базой. Может быть, на вершине холма связь лучше.

– Но ты вернешься ко мне?

– Конечно, ведь я оставляю с тобой бушва. – Пего ухмыльнулся их старой шутке. Он вернется, потому что именно Якобус несет продовольствие.

– Чечиса, – сказал Якобус – одно из немногих известных ему слов языка мапуленг. Скорее!

Пего исчез в темноте, а Якобус переместился на вершину холма и включил рацию. Нажал кнопку и прошептал:

– Браво-один, прием, говорит «Жюльет Папа». – И вдруг он услышал голос – очень громкий и четкий, ему даже пришлось прикрутить звук.

– «Жюльет Папа», назовите ваше местонахождение! – Голос был незнакомый, он не принадлежал радистам с базы.

Якобус на всякий случай не стал отвечать и повторил позывные:

– Браво-один, говорит «Жюльет Папа».

– Слышу вас, «Жюльет Папа», где вы? Что вы делаете на этой частоте?

Тут он испугался. С кем он говорит? Он проверил рацию – та самая частота, на которой они всегда выходили на связь.

– Браво-один, – повторил он, – говорит «Жюльет Папа», прием!

Ему ответил тот же самый голос:

– «Жюльет Папа», это закрытая частота. Где вы находитесь?

Якобусу захотелось разбить рацию о камни. Все равно проклятая штуковина работала, только когда хотела, а сейчас еще все напутала. Он выключил рацию и пополз обратно, на гребень горы. Наставил бинокль на ту рощу, куда направился Пего, и стал ждать.

Потом он заметил у подножия горы огонек. Он перемещался и находился менее чем в трехстах метрах от него. Два человека с фонариком что-то рассматривали на земле. Потом подняли находку. Веревка? Нет, в бинокль Якобус разглядел гладкий черный кабель.

Потом снизу послышались крики; Якобус глянул в сторону костра и увидел бегущие фигуры – вооруженных мужчин, мужчин в форме. Где они прятались до сих пор? Откуда пришли? Затрещали выстрелы, он поспешно убрал бинокль от лица, стал искать вспышки выстрелов в ночи, но ни одной не увидел.

Пего, где ты?

Внизу суетились люди – они были далеко от костра. Он снова поднес к глазам бинокль. Вдруг все стихло, никого не стало видно. Он повернулся туда, где заметил двоих мужчин с фонариком. Фонарик был выключен.

Шли минуты.

Он наблюдал за костром, пытаясь разглядеть что-нибудь в той роще, где собирался спрятаться Пего, но было слишком темно.

У костра началось какое-то движение. Он подкрутил окуляры бинокля. Два солдата волокли что-то большое. Потом они бросили свою ношу у костра; остальные столпились вокруг. Якобус увидел Пего, и сердце у него екнуло, потому что колено его друга было в крови.

Все обступили Пего; кто-то лягнул его, и сердце у Якобуса глухо застучало. Беда, большая беда! Ему захотелось сбежать вниз и закричать: «Что вы делаете, что вы делаете? Оставьте его, он мой друг!» – но он застыл на месте, не зная, что предпринять.