Текст книги "Крымский излом (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Если ты пойдешь в атаку, то я вырежу всех русских, которые сейчас у меня в плену и которые находятся здесь! Всех до единого, как баранов перережем! – вдруг истерично выкрикнул Менгли.

Откуда он только набрался этой показной храбрости? А может, просто под тяжестью животного страха брякнул первое, что пришло на ум, и тут же сам до смерти испугался собственных слов. Потому как взгляд его судорожно метнулся к дулу пистолета, который я как раз неторопливо возвращал в седельную кобуру.

– Тогда слушай, чтобы все слышали! – рявкнул я, подавшись вперед. Я намеренно возвысил голос почти до властного крика, чтобы многочисленное сопровождение хана отчетливо разобрало каждое мое слово. – Уже за одну эту жалкую угрозу я требую, чтобы хан немедленно покинул войско, а вы все сдались на милость победителя! Иначе огнем и мечом я пройдусь по всем вашим кочевьям и поселениям! Вырежу татарский род подчистую и буду в своем полном, законном праве! Ибо жестоко мстить стану за каждую погубленную вами русскую душу. Так и знайте! И то же самое непременно произойдет, если останется в живых тот, кто до сих пор по глупости своей не понял, что он уже не хан и не правитель! Вы вольные люди! Вы вольны выбрать меня своим хозяином. Вере урона не будет. Все остальное – договоримся.

– Лучше я умру в бою! – с отчаянным надрывом выкрикнул он.

Понял, что власть, ее жалкие остатки, выскальзывают из-под пальцев. Или не понял, но почуял, как трусливый зверь может распознать опасность от хищника.

Резко дёрнув поводья, Менгли развернул своего взмыленного коня и, пришпорив его, спешно поскакал прочь, к рядам своего замершего в ожидании войска. Вот только я сомневался, что татары ждут сражения. Нет… Надеются, скорее, на чудо. Но для них чудес не запланировано, только если со знаком «минус».

– Я тебе всё сказал! – бросил я ему в спину, чтобы долетело вслед. – Узнаю, что хоть одного русского зарезали с того момента, как ты вернешься к своим, – пощады не будет всему твоему народу! Народу, за который ты обязан был отвечать, но который трусливо предал своим поражением!

Последнее слово было за мной. Это важно. И сказав это, я тоже круто развернул коня. Вскоре я уже неспешно въезжал в широкие ворота одной из крепостей, где мерный выход русских войск приостановился лишь на мгновение – ровно для того, чтобы почтительно пропустить своего императора.

Случайному наблюдателю могло бы показаться, что эти напряженные переговоры ни к чему не привели. Но я произносил все эти дерзкие слова не столько для самого хана. По нему и так было прекрасно видно: он откровенно трусоват, хоть и понимает умом, что в любом случае его теперь ждет либо смерть, либо бесчестие, презрение и глубочайшее унижение. Сдастся в плен или сбежит – позор. Даст безнадежный бой и закономерно его проиграет – позор несколько иного толка, но финал один: ему всё равно придется спасаться бегством.

Нет, я говорил это нарочито громко во многом для того, чтобы меня ясно услышали его приближенные. Те самые мурзы и беки, что стояли в полусотне шагов от своего поверженного повелителя. Мои самые тяжелые, самые жестокие слова были адресованы в первую очередь именно их ушам.

– На правый фланг нужно срочно вывести калмыцкую конницу, – на ходу бросил я Матюшкину, как только он, запыхавшись, подбежал ко мне сразу за массивными воротами крепости.

Потом обратился к Вейсбаху:

– Фельдмаршал, вы на правом фланге. У вас достаточно сил. По мере того, как станут продвигаться каре, сжимайте пространство для татар. Но старайтесь не вступать с ними в бой. Задача: предотвратить массовый прорыв.

– Будет исполнено, Ваше Императорское Величество, – решительно сказал Иоганн фон Вейсбах.

Ему явно не терпелось отомстить теперь и непосредственным врагам, которые шли в атаки под Бахмутом. Главное, чтобы только выдержки хватило.

Признаться честно, я даже не представлял, что татары смогут противопоставить той передовой тактике, которую мы собирались сейчас обрушить на их головы. По всем законам военной науки их ждал неминуемый, сокрушительный разгром. Единственное, что могло спутать нам карты – это если степняки прибегнут к излюбленной тактике своих далеких предков-монголов: начнут изматывать нас, стремительно отходя на безопасное расстояние, засыпая строй тучами стрел, и вновь откатываясь назад всякий раз, когда на них будут мерно накатывать пехотные каре и наша тяжелая кавалерия.

Вот только татарские стрелы в этой новой эпохе были уже не столь пугающим оружием. Триста шагов – максимальная дистанция, на которую можно было прицельно послать стрелу, да и то лишь из действительно добротного, тугого лука. А таких луков у крымчаков оставалось не так уж и много: ремесло забывалось, а их производство по-прежнему было делом крайне сложным и дорогостоящим. К тому же, это расстояние теперь с лихвой, да еще и с убойным запасом, покрывалось слаженными выстрелами из наших штуцеров.

Именно поэтому в каждом пехотном каре, в каждой нашей выстроенной «манипуле», сейчас скрывались особые отряды метких стрелков, вооруженных новейшими винтовками. Их главная задача – хладнокровно и методично выбивать всю крымско-татарскую элиту, мурз и беков, лишая орду управления. Как только падут командиры, рядовые воины дрогнут и быстро побегут: кто-то бросится сдаваться, а остальные кинутся прочь, спасая свои жизни.

Но для того, чтобы они не разбежались безнаказанно во все стороны, мне и нужны были быстрые, безжалостные калмыки. Мне совершенно не улыбалась перспектива того, что бескрайнее Дикое поле внезапно наполнится десятками мелких, обозленных татарских отрядов, перешедших к партизанщине.

Они могли бы окончательно перерезать наши линии снабжения, которые и без того изрядно хромали. И это несмотря на то, что графа Чернышева я искренне считал большой умницей. Да, он совершенно не годился в полевые командиры, но зато оказался если не гением, то исключительно талантливым интендантом и логистом. Эту сложнейшую, жизненно важную нишу в войсках он, похоже, закрывал просто безупречно.

– Начинайте наступление! – сказал я, когда уже был в башне одной из крепостей и приготовился к зрелищу.

– Ваше величество! – закричал генерал Ласси, наблюдающий за движением нашей несокрушимой силы. – Смотрите в трубу!

Голос его был перевозбужденным. Что там? Неужели Менгли повел вперед русских людей? Или прямо у нас на глазах их начинают убивать? Резко протянул руку, в которую тут же была вложена зрительная труба. Приложил к глазу…

От автора:

«Радист князя Московского» – необычное бояръаниме. Радиоинженер попадает в Россию 19 века, где правят телепаты. Но радио убивает монополию на дальнюю передачу данных! /work/592578

Глава 12

Перекоп.

18 июня 1725 года.

Я смотрел в зрительную трубу и думал – неторопливо, взвешивая каждую мысль. Хорошо ли то, что я вижу? Или всё же нужно было разгромить крымских татар в поле, не давая им этого выбора?

В сопровождении двух всадников – и я не удивлюсь, если это были люди, близкие к уже бывшему хану, причём бывшему теперь не только в должности, но и в жизни, – вели коня. Так вот в их сопровождении в седле «сидел», скорее к нему привязанный, был человек без головы. Как они умудрились привязать его так, что тело лишь немного покачивалось из стороны в сторону, но не вываливалось, – ума не приложу. Шли они довольно бойко.

– Ваше Величество, – произнёс генерал-лейтенант Ласси, – выходит, они сами убили своего хана. Отрубили голову?

Я промолчал. Всё и без того было видно. Почему-то зачесалась шея. А меня вот так, случись похожая ситуация, могли бы? Хотело верить, что нет. Но история знает много удивительных историй, от которых шея может чесаться еще сильнее, до непрекращающегося зуда.

– Останавливайте войска. Пусть стоят на занятых позициях, – приказал я. – Быть готовым вступить в бой.

– Но, Ваше Величество, мы можем разгромить их сейчас, – возразил генерал-лейтенант. – Они слабы.

Я даже не взглянул в его сторону. Он мыслит оперативно – что ж, это его дело. И конечно, в моменте мы разгромим татар. Но в стратегическом плане происходящее перед нами стоит дороже любой победы в поле.

Поражение может не сломить, а закалить, воспитать на своем примере новые поколения, которые будут крайне агрессивны. И мы тогда получим проблему, сродни Северного Кавказа в следующем веке. Мне партизанщина не нужна.

Я не стал объяснять. Сам факт убийства собственного правителя ставил перед каждым крымско-татарским воином мучительный выбор. Те, кто уйдёт в Османскую империю, чтобы продолжать оттуда борьбу, придут туда без добычи, без авторитета, с клеймом предателей – и пусть Порта разоряется на содержании таких союзников.

А то, что Османская империя уже не та, что прежде, – что её экономическая мощь трещит по швам, – это тоже следует держать в уме. Хотя и не преувеличивать такой фактор. Как-никак, но Османская империя, хромая, ползая, но продержалась вплоть конца Первой мировой войны. Здесь слишком много неочевидных на первый взгляд вещей, которые складываются в одну картину. Нужна аналитика. Может найду своим аудиторским подходом, куда ударить турок еще до того, как сойдутся армии на поле боя. Но для этого не желательно вступать в войну тотчас.

Скоро коня с обезглавленным телом хана изловили. Увели прочь. Я даже подумаю, как это обыграть, чтобы была польза и пропаганда справедливого и честного русского присутствия в Крыму.

– Что там происходит? – спросил я, наблюдая неочевидное в лагере врага.

Внутри крымско-татарского лагеря началась возня. Скоро послышались даже огнестрельные выстрелы. Кто-то стрелял в кого-то из луков. Кто-то бежал.

– Кавалерии – охватить с флангов неприятеля, замкнуть окружение. Основным силам подойти на дистанцию выстрела и стоять. Не стрелять. Только если кто-то будет прорываться – преследовать и уничтожать, – распорядился я.

Еще час, не меньше, стояла пыль столбом в том направлении, где были турки. Я до хруста сжимал кулаки. Если бы они убивали православных?.. Я верил в то, что прикажу убивать даже мирных татар в Крыму, хотя их общество было необычайно милитаризировано. И не было не военных семей. Скорее армяне, евреи, готы, греки… вот они имели мирные профессии, а татары воители, но теперь с приставкой «бывшие».

Вскоре из лагеря неприятеля потянулась вереница – без конвоя, без охраны. Русские люди. Мужики, бабы, дети. Коровы, козы, телеги с награбленным добром – всё это медленно двигалось в сторону крепости. Кто-то там, внутри, правильно рассудил: прежде чем просить пощады или выдвигать условия, нужно было сделать жест доброй воли.

Не знаю, была ли это идеология, которую я вбивал в своих воинов, или слова мои действительно дошли до каждого сердца – но русских людей встречали с объятиями. Показалось, что даже в сторону была отброшена сословность. Офицеры обнимались с истощенными и обреченными людьми, бывшими в плену, но теперь свободные.

Радостно, шумно, как встречают родственников, которых только что вырвали из рук людоловов. Потому что так оно и было.

Прошло ещё три часа.

Большое войско крымских татар стояло в полном окружении. Отряды, пытавшиеся прорваться, настигала кавалерия, чаще иррегуляры, которые были за оцеплением – и уничтожала. Дважды вперёд выходили парламентёры с белыми знаками. Я не пожелал с ними говорить. Точнее – не совсем так. Поговорить можно. Но лишь для того, чтобы выслушать мою волю – волю их нового государя. Не свои условия, не торг, не просьбы. Только мою волю. Их спрашивали:

– Собираетесь ли вы полностью покориться воле русского императора? Во всем! Отдать свое имущество, присягнуть ему…

Они не хотели. Видимо, некоторое время думали, что я смягчу позицию. Но как сказали бы французы: «с пуркуа»? Как русские сказали бы на это, думаю каждый русский человек догадается. И русская речь куда как основательнее передает смысл моего посыла.

Когда начало смеркаться, тот, кто ещё как-то пытался держать в руках эту растерянную толпу, наконец направился к крепости. С повинной головой. Пешком. А это уже знак покорности, да такой, что ладно, я решил принять.

Через час… Если бы не холодная выдержка, Гнев сожрал бы меня без остатка. Моя рука сама тянулась к эфесу тяжелой шпаги, чтобы одним ударом зарубить человека, стоящего сейчас передо мной на коленях.

Но его казнь стала бы равносильна вероломному убийству парламентера. Она послала бы татарам однозначный сигнал: пощады не будет, под нож пустят всех до единого. Это была бы «сакральная жертва» и от моей руки. А достаточно такой же, но от руки самих татар, которые убили хана. Чем больше будет противоречий в татарском обществе, если я не собираюсь их вырезать физически всех, тем лучше. Значит найдется немало тех, кто станет служить мне, пусть вынуждено. Но потом воспитаем их детей и те будут служить по зову сердца и любить Россию, как мать родную.

А теперь, загнанный в угол зверь, как известно, бьется с отчаянием обреченного. Потеряв надежду выжить, он преследует лишь одну цель – продать собственную шкуру как можно дороже, утянув за собой в могилу десяток врагов.

Мне же был дорог каждый мой солдат. Впереди страну ждали тяжелые, выматывающие испытания – вынужденные, но совершенно необходимые шаги, без которых Россия никогда не добьется подлинного имперского величия. На горизонте уже отчетливо маячила большая кровь – война с Османской империей. И сейчас мне было жизненно важно заключить с турками мир. Хотя бы на год, чтобы дать армии передышку и успеть стянуть силы. Глядя на склоненную голову татарина, я понимал: этот год у нас, скорее всего, будет. Я же считай ни в чем не виноват. Это, конечно, если турки так же будут заинтересованы в краткосрочном мире.

Тяжелый походный стул, который всегда возили вместе с моим личным обозом, сейчас заменял мне императорский трон. Передо мной, покорно склонив лишь одно колено – я милостиво сделал такое допущение, позволив пленнику не падать ниц обеими ногами в дорожную пыль, – замер бывший калга Селямет.

– Почему ты убил своего брата, хана? – мой голос звучал ровно, но в напряженной тишине шатра он хлестал наотмашь. – Разве ты не понимаешь, что тем самым преступил все мыслимые и немыслимые законы – и человеческие, и божественные?

Селямет медленно поднял голову. В его темных глазах не было раскаяния, читалась лишь смертельная усталость.

– Если бы я этого не сделал, великий правитель, погибло бы куда больше людей. Мы и так в этом кровавом безумстве потеряли столько воинов, что нашим женщинам придется беспрерывно рожать еще пятьдесят лет, лишь бы просто возродить былую численность Орды.

Я усмехнулся, слегка подавшись вперед.

– Полагаю, ты прекрасно понимаешь: воинов рожать вы больше не будете. Никогда. Если только на деле не докажете мне свою исключительную, собачью преданность. Насколько велика твоя власть над оставшимися снаружи людьми? Ты можешь им повеливать?

– Больше половины из них хотят уйти, – глухо отозвался бывший калга. – Чтобы здесь не пролилась дополнительная кровь, которую мы и так щедро пустили, убивая друг друга в стане сегодня, я прошу тебя: отпусти их. Но я… я останусь с тобой. Дам любую клятву, которую ты только потребуешь. Буду служить тебе верой и правдой до последнего вздоха и навсегда отрекусь от любых связей с османами.

Я молча разглядывал его, взвешивая услышанное. На самом деле, как представитель покорённого крымского народа, у меня на примете уже был один весьма перспективный претендент на власть. Тот самый человек, который исправно выдавал нам бесценную информацию о передвижениях врага.

Именно его донесения помогли нам в полной мере осуществить наш стратегический замысел. Результатом этого замысла стало то, что мы видели сейчас: намертво запертое перед Перекопом, полностью разгромленное и деморализованное татарское войско. В самое ближайшее время должны были начаться масштабные войсковые операции по установлению жесткого контроля над всем полуостровом, за исключением, разумеется, мощных турецких крепостей на побережье. Этот вопрос нам предстояло решать исключительно с Османской империей. И пока мы к нему не подготовились, спешить не стоило.

– Хорошо, – нарушил я повисшую паузу, чеканя каждое слово. – Я отпущу этих людей. Но уйдут они отсюда пешком. В одной лишь той одежде, что сейчас на них, и с одним коротким ножом на поясе, чтобы добыть себе пропитание в степи. Ни сабли, ни коня, ни единой монеты серебра или золота они с собой не унесут. Либо они принимают эти условия и уходят нищими, либо мы немедленно начинаем общее наступление. И, как ты уже, вероятно, понял, в плен мы больше никого не берем. Убьем всех до единого.

– Но мы не убили в этом лагере ни одного русского! – отчаянно привел свой последний довод Селямет, до хруста сжав кулаки. – Ты можешь быть милостивым.

– И только поэтому я все еще разговариваю с тобой, а не смотрю на твою отрубленную голову, – жестко отрезал я, чувствуя, как внутри закипает темная ярость. – Но разве вы не убивали русских, когда десятилетиями совершали набеги? Когда угоняли в полон лишь здоровых молодых мужчин и красивых женщин, а младенцев бросали в пыль? Разве не лежат прямо сейчас на нашей земле истерзанные старики, чья кровь на ваших руках⁈

Гнев стремительно подступал к горлу. Тот самый ледяной, всепоглощающий гнев, с которым мне всегда было невыносимо тяжело бороться и который уже не раз выигрывал спор с моей человеческой сущностью.

– Думай! – рявкнул я.

Резко встав с походного стула, я круто развернулся и спешно удалился в соседнюю половину шатра, отбросив тяжелый полог.

Если бы не этот своевременный уход, ярость сожрала бы меня без остатка, и я бы своими руками зарубил стоящего передо мной на коленях человека. Но его казнь стала бы равносильна вероломному убийству парламентера. Она послала бы татарам однозначный сигнал: пощады не будет, под нож пустят всех. А загнанный в угол зверь, как известно, бьется с отчаянием обреченного. Потеряв надежду выжить, он преследует лишь одну цель – продать собственную шкуру как можно дороже.

– Если он не примет моей воли, убейте их всех! – приказал я своей военной свите, когда вышел из комнаты.

Сказал так громко, как только можно. И… он согласился.

На утро, под контролем моих войск, из татарского лагеря, стали выходить, пешком, только в одних теплых халатах, крымцы. И пусть… да, уходили воины, которые должны будут воевать с нами уже скоро. Вот только они становятся нахлебниками и серьезной статьей расходов для османского султана.

Это один из будущих сотен экономических порезов на теле Османской империи.

* * *

Речь Посполитая. Город Тарунь.

25 июня 1725 года.

Торунь оказался совсем крохотным городком, по духу и строгой архитектуре куда больше напоминавшим Пруссию, нежели Речь Посполитую. Острые черепичные крыши, мощеные камнем узкие улочки, да и грубоватую немецкую речь здесь можно было услышать куда чаще, чем привычное польское пшеканье. Ну так тут большинство жителей были лютеранами и вполне открыто с любопытством наблюдали за тем, как идет становление Пруссии. А некоторые так и не против войти в состав этого государства.

Трактир, в котором вынужденно остановилась Мария Дмитриевна Кантемир, был, конечно, слишком мал и убог для того, чтобы принимать сиятельную княжну, а уж тем более – тайную возлюбленную русского императора. Но выбирать в этих краях не приходилось. Это было лучшее жилье с пансионом. Дом снять не вышло. Да и предполагалось, что не более дня Мария проведет тут. Пришлось чуть задержаться.

Радовало уже то, что в дощатых стенах не водились клопы, а на жесткие тюфяки постелили свежее, выбеленное белье. Впрочем, Мария Дмитриевна всегда возила в дорожных сундуках собственные пуховые подушки и стеганые одеяла. Будучи женщиной утонченной и брезгливой, она физически не могла полноценно уснуть на чужих простынях.

Исключением была лишь кровать самого государя. В этом крылся повод для легкой ироничной укоризны или даже шутливой обиды со стороны Петра: в его постели Мария всегда высыпалась удивительно крепко. Даже если на сон оставалось всего несколько часов, а всю остальную ночь они предавались страсти или вели долгие, напряженные разговоры. Часто спорили, особенно по вопросам просвещения.

Услышав предложенное меню, княжна недовольно поморщилась: пообедать чем-то легким в этом суровом заведении не представлялось возможным. Самым дорогим и «элитным» блюдом здесь оказалась запеченная свиная рулька, истекающая жиром и щедро обложенная тушеной кислой капустой. Вся остальная стряпня выглядела под стать – тяжелая, грубая пища бюргеров, от которой даже здоровый женский желудок неминуемо скрутило бы жестокой изжогой.

Вздохнув, едва ли не самая влиятельная женщина Российской империи рассудила, что единственное безопасное блюдо на сегодня – это вареные вкрутую яйца да ломоть свежего ржаного хлеба. В душе она уже корила себя за неосмотрительность: нужно было заранее отправить слуг и растолковать хозяевам трактира, какую именно пищу предпочитает высокая гостья. А так они от всей души приготовили свою фирменную рульку.

Трапезничать в одиночестве Мария Дмитриевна не любила – это навевало дорожную тоску. Поэтому за дубовый стол в своих покоях она усадила двух верных сенных девушек, а также начальника личного конвоя и его заместителя.

Главной забавой для княжны в этот скучный вечер стало наблюдение за разыгрываемым перед ней спектаклем. Две девицы и двое статных офицеров за столом усердно, с преувеличенной чопорностью делали вид, что едва знакомы друг с другом. Так они неумело пытались скрыть от госпожи свои походные греховные связи.

Забавно было то, что еще утром одна из служанок доверительно ябедничала госпоже на товарку, возмущаясь тем, что та, дескать, совсем потеряла стыд и закрутила роман с самим командиром охраны, Глебом Воиновичем.

Вторая девица в долгу не осталась и во время причесывания шепнула княжне, что её «благочестивая» обличительница сама каждую ночь тайком бегает на сеновал к заместителю Воиновича. Глядя на их постные лица, Мария Дмитриевна лишь едва заметно улыбалась, аккуратно очищая яичную скорлупу.

У Марии Дмитриевны, конечно же, возникал закономерный вопрос: когда же эти бравые молодцы успевают нести караул, если так усердно трудятся на ниве своих греховных утех? Но, к её удивлению, походные амурные интриги совершенно не сказывались ни на бдительности охраны, ни на расторопности служанок.

– Оставьте меня с Глебом, – негромко, но властно повелела княжна.

Она вдоволь насмотрелась на этот нелепый спектакль: вороватые переглядывания, якобы нечаянные касания рук и нарочитую, суетливую деловитость. Едва прозвучал приказ, все, кроме начальника охраны, почтительно поклонились и бесшумно пересели за дальний дубовый стол. Там их уже ждала свежая сдоба и горячее какао – диковинный напиток, который в этой глуши стоил втрое дороже всего съеденного ими обеда. Но Мария не скупилась: свите фаворитки русского государя полагалось держать марку.

– Глеб, ты нашел тот наемный отряд? – княжна отложила салфетку и испытующе посмотрела на офицера.

– Да, госпожа, нашел, – Глеб Воинович Шабарин хмуро подался вперед, оперев тяжелые ладони о столешницу. – Но слухи о его грозной силе зело преувеличены. Настоящих, обстрелянных бойцов у них наберется едва ли чуть больше двух сотен. Ваша светлость… я буду настаивать на том, чтобы мы никуда не ехали, кроме как в Петербург.

– Мы это уже обсуждали, Глеб Воинович. Если бы мы не пришли к решению, что я все-таки еду, разве оказались бы мы в этом городе, который нам совершенно не по пути? И разве двух с половиной сотен наемников да полусотни моей личной гвардии не хватит для быстрого перехода?

– Ваша светлость, госпожа, по тому гибельному маршруту, который вы задумали проделать, охрана должна насчитывать не менее тысячи сабель! А собрать здесь такое войско попросту неосуществимо. Я настаиваю на возвращении! – Глеб уже не скрывал отчаяния, позволив себе добавить в голос жестких, почти командирских нот.

Мария недовольно поморщилась. Да, то, что она собиралась сделать, император мог бы не просто не одобрить – он пришел бы в бешенство. Но она считала, что у нее нет иного выхода.

Княжна замыслила чистую авантюру: пройти со стороны Подолии и Волыни через смертельно опасное Дикое поле и спуститься в Крым, к своему любимому мужчине. Лишь то безмерное уважение, которое Мария Дмитриевна завоевала у Глеба и всей своей охраны (когда хладнокровно и жестко поставила на место польского короля), делало возможным этот безумный поход. Воинович сомневался, злился, но в глубине души был готов совершить этот рывок на свой страх и риск, прекрасно понимая: если с головы княжны упадет хоть волос, его собственная немедленно скатится на плаху.

Если же быть до конца честным, Глеб был безнадежно и мучительно влюблен в Марию Дмитриевну. Да, по ночам на сеновале он мял податливое тело её служанки, чем-то отдаленно похожей на саму госпожу. Он трезво осознавал, что ему, простому офицеру, никогда не обладать этой величественной женщиной, достойной ложа лишь русского императора. Он смирился со своей участью. Но ему до одури хотелось совершить для нее хотя бы один настоящий поступок – нечто такое, о чем он будет с гордостью вспоминать даже тогда, когда обвенчается и будет делить кров со своей законной женой.

Напряженную тишину разговора разорвал внезапный грохот. В трактире началась непонятная, пугающая суета: посыпалась мебель, раздались мужские крики, с шумом распахнулась тяжелая входная дверь.

Глеб среагировал мгновенно, с инстинктом матерого волкодава. В ту же секунду он вскочил на ноги, с грохотом отбросив скамью. В левой руке уже хищно щелкнул взводимый курок кремневого пистолета, а правая со звоном выхватила из ножен обнаженную шпагу. В этих диких краях любое резкое шевеление толпы вызывало не просто тревогу, а означало неминуемую кровь. Бывало, что почти на границе с германскими землями частенько дрались. Да и немало где.

Власть короля не сильная, сейм… так там и вовсе раз за разом срывается. Почти беззаконье творится. А по пограничным городам разбрелись многие наемники, которые остались не у дел после окончания гражданской войны в Речи Посполитой и в ожидании новых магнатских войн.

Суета продолжалась. Внутренне подобралась и Мария Дмитриевна. Бежать, словно испуганная крестьянка, она не собиралась. Сохраняя внешнее ледяное спокойствие, княжна не отрывала напряженного взгляда от своего начальника охраны, ожидая четких указаний. Еще по строгим заветам государя Петра Алексеевича она усвоила непреложное правило: в любой экстренной ситуации жизнь и безопасность диктуют полное подчинение приказам командира конвоя.

Но снаружи пока не доносилось ни звона клинков, ни топота копыт. Зато внутри царил форменный хаос. Бледный как полотно хозяин трактира заметался из угла в угол, осыпая бранью насмерть перепуганных жену и сына, которые помогали ему по хозяйству. Остальные посетители вскакивали с мест, с грохотом роняя тяжелую оловянную посуду.

И только Глеб собирался увести госпожу, как…

– Король! Сюда едет сам король! – истошно закричал трактирщик, будто бы в один миг окончательно лишившись рассудка.

– Король? – сам себя в недоумении спросил Глеб. – Тревога! Всем занять свои места!

От автора:

Топовая на АТ серия про Афганистан! Погибший на задании офицер спецназа получает второй шанс… СССР, 1985 год. Герой снова молод он меняет ход истории и предотвращает развал Советского Союза. Но никто не говорил, что будет просто. Действуют скидки: /work/358750