Текст книги "Крымский излом (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Варшава

18 июня 1725 год

Тучный, высокий – хотя и уступающий в росте Петру – польский король навис над Марией Дмитриевной грузной скалой. В неровном мерцании сотен восковых свечей Маша вдруг с пугающей ясностью разглядела его надвигающуюся старость.

Эта дряблость тяжелых щек, тусклый, выцветший блеск некогда хищных глаз, едва сдерживаемая одышка за маской напускной вальяжности – всё это вызывало почти инстинктивную неприязнь. Отчего же она в упор не замечает этих преклонных лет в своем любимом мужчине?

Для неё Пётр всегда выглядел совершенно иначе. В его резких движениях, в жестком прищуре, в самой тяжелой ауре власти не было ни единого намека на разрушительную поступь времени, которую она так явственно видела в Августе.

– Так что, сударыня, полагаю, нам с вами крайне важно проследовать в отдельную комнату и там обсудить дела без лишних ушей, – произнес польский король, слегка склонившись к ней. В его хрипловатом голосе всё ещё сквозила самоуверенность монарха-волокиты. – Думаю, что с такой прелестной, но безусловно и мудрой дамой, нам будет что обсудить и какое приветствие передать вашему императору и моему другу.

Едва они двинулись сквозь разнаряженную толпу, как придворный свет пришел в едва уловимое движение. Присутствующие на приёме магнаты, а также шведские, французские и прусские посланники с жадным, цепким вниманием следили за тем, что происходит. Заколыхались перья и расписные веера, скрывая ядовитые улыбки, и дамы принялись упоенно шептаться.

– Вы только представьте, наш королевский бычок положил глаз на тёлочку русского кобеля, – прошипела одна увешанная бриллиантами дамочка на ухо другой.

– О да, такой амурной виктории у Августа ещё не случалось – поделить одну тёлочку с самим русским царем! – с плотоядным смешком отозвалась великосветская кумушка, поправляя высокую напудренную прическу.

– Много же вы знаете… Они уже столько дам разделили, одну, а то и не одну, – смело вклинилась в их разговор третья дама.

Она произнесла это с такой снисходительной властностью и знанием дела, что ни у кого не осталось сомнений. Эта изрядно увядшая интриганка в период наивысшей «дружбы» польского короля и русского царя входила в число многочисленных прелестниц Августа. Судя по её самодовольному тону, она не без гордости намекала, что в дни своей пылкой молодости была именно той самой девочкой, над которой до седьмого пота кряхтели оба могущественных монарха.

В это же время чуть в стороне, в нише у высокого окна, тесным кружком сошлись европейские дипломаты. Под тихий звон хрусталя они обсуждали куда более прагматичные материи.

– Не кажется ли вам, господа, что это вынужденное признание польским королём своего бастарда, Морица Саксонского, есть не что иное, как начало большой геополитической игры со стороны русского медведя? – вкрадчиво поинтересовался посланник Священной Римской империи в Речи Посполитой, неспешно поигрывая золотой табакеркой.

– Почему же «кажется»? Я в этом абсолютно уверен, господа, – хладнокровно парировал его французский коллега, поправляя кружевное жабо. – И кто же там такой умник? Остерман?

Прусский посланник лишь тонко улыбнулся. Его улыбка была пропитана снисхождением – так взрослый слушает нелепый спор детей о том, какой сорт марципана слаще.

– Господа, вы упускаете из виду критически важную деталь, – подался вперед пруссак, понизив голос. – Мориц стал ортодоксом. Он принял веру московитов! Вы вообще в состоянии вообразить, чтобы строптивый польский сейм дозволил такому откровенному вероотступнику взойти на престол? Даже если он завтра публично покается и вновь примет католичество.

– Полноте, – усмехнулся француз. – Если ваш прусский король не решится поддержать мятеж, а Его Величество французский король не воспротивится открыто… то на русских штыках в этой стране возможно абсолютно всё.

Пруссак на мгновение смутился, отведя взгляд. Крыть было нечем. В глубине души он и сам прекрасно понимал суровую правду: в большой политике решающий аргумент всегда остается за штыками, а пресловутая дипломатия и религиозные предпочтения кичливой шляхты могут быть легко куплены русским золотом, либо безжалостно подавлены силой.

– А я всё же уверен, господа, – сухо подытожил посланник Священной Римской империи, захлопнув табакерку с резким щелчком, – что русские ещё очень сильно обожгутся в своей дерзкой авантюре с Крымом. И тогда им никакие игры играть не придется.

Сказав это, он брезгливо вздёрнул подбородок кверху, застыв в горделивой, нарочито высокомерной позе.

Остальные посланники благоразумно сдержались, чтобы не высказать австрийцу едких замечаний. Дипломаты нехотя признавали очевидное: блестящая победа в последней войне с Османской империей давала посланнику Священной Римской империи полное право задирать нос и смотреть на коллег свысока. Вот только не так уж и многого добились австрийцы. Но да ладно… Пока нет иных успехов на поле боя, в политики играют прошлыми победами.

– И все же вы катастрофически недооцениваете русскую армию, – процедил сквозь зубы шведский посол, решив всё же вставить своё слово.

Смолчать он просто не мог. Ведь по железной логике выходило так: если австриец настолько принижает и ни в грош не ставит русскую военную машину, то какова же тогда цена шведской армии, которая этой самой России проиграла? Выходило, что она и вовсе ничтожна.

Спорщики собирались продолжить пикировку, но в этот самый миг роскошный зал коллективно ахнул. То, что внезапно произошло в центре бальной залы, повергло искушенную публику в абсолютный, парализующий шок. Посланники дружно посмотрели в сторону, где… невообразимо… об этом будут говорить во всей Европе.

* * *

– Ваше Величество, я бы предпочла не оставаться с вами наедине, – ледяным, не терпящим возражений тоном отчеканила Мария Дмитриевна. – И вовсе, не сочтите на неуважение, ибо как раз его у меня к вам в избытке, но я дурно себя чувствую.

– Не смею тебя беспокоить понапрасну, сударыня. Клянусь, я буду исключительно обходительным, – мягко, почти бархатно проворковал король. – Но это не займет много времени.

«А вот в этом я как раз уверена,» – подумала Кантемир.

– Может в следующий раз? Когда, как я надеюсь, тут еще будет государь-император, Петр Алексеевич, – сказала она.

– Уверен, что русскому царю сейчас есть чем заняться, ведь в России нынче хватает достойных дам, – не унимался король.

Его ну очень сильно задевал такой строгий и даже, как считал Август, невежливый, наглый отказ. Тут, в Варшаве, в его дворце? Когда такое было?

Если бы не эта сальная, откровенно похотливая усмешка, скользнувшая по его тяжелому лицу, Мария Дмитриевна, возможно, на миг и поверила бы ему. Что действительно нужно переговорить. И она знает даже о чем, ибо уверена, что может сыграть роль дипломата и послужить своему мужчине, а еще и России, но мужчине прежде.

Хотя, зная репутацию монарха – вряд ли. Пикантные слухи, которые сам Август даже не пытался опровергать, гласили, что у него по свету раскидано более трехсот пятидесяти бастардов. Эта цифра была известна далеко за пределами Речи Посполитой, а здесь, в сияющей огнями Варшаве, королевское семя и вовсе стало главной темой для светских бесед.

Конечно, развращенной шляхте всегда было куда интереснее обсуждать постельные баталии своего суверена, чем ужасающее экономическое состояние трещащей по швам республики. О плохом в Польше предпочитали не думать, легкомысленно предаваясь бесконечным празднествам на краю пропасти. Польша спала и во сне предавалась величию.

Скоро ли наступит пробуждение и поляки поймут, что потеряли свою Родину? Ведь часто утро бывает очень тяжелым.

– Ну же… принцесса. Поверьте, мне есть что передать моему близкому… я бы даже сказал, очень близкому другу Петру. Знаете ли насколько? Брату! – с нажимом добавил король. Он явно нервничал – тучный хищник категорически не привык к тому, чтобы женщины посмели ему отказывать.

Август вел свою логическую игру. Он прекрасно знал: если бы Петр Алексеевич официально объявил Марию Дмитриевну Кантемир своей фавориткой, польский монарх ни за что не посмел бы столь нагло добиваться уединения с ней. Король слишком хорошо знал того, кого публично называл «другом», но втайне считал злейшим врагом и кому нещадно завидовал. Петр был страшен в гневе. «Тех баб, кого я хочу видеть только своими, я заранее помечаю и о том предупреждаю», – рявкнул как-то русский царь в пьяном угаре во время их давних совместных возлияний.

Официального статуса у Кантемир не было. А значит, рассудил Август, присутствие Марии в Варшаве – это не что иное, как негласный, живой подарок от Петра. Циничный размен: мол, ты выполнил мою политическую просьбу, признал Морица Саксонского законным сыном, а теперь, в качестве отступного, можешь попользовать мою женщину.

Август знал, что такое могло бы прийти в голову его порой бесшабашному другу.

– Я настаиваю! – Голос короля лязгнул металлом. – Здесь, в Варшаве, мне может отказать лишь законная жена русского царя. Или его официальная фаворитка. А вы, уж простите мою прямоту, ни то, ни другое. Но поверьте, сударыня, моё приватное послание вам весьма понравится.

С этими словами король, грубо нарушая все мыслимые нормы дворцового этикета, по-хозяйски и крепко схватил Марию за тонкое запястье.

Она была в легком, струящемся платье того изящного фасона, который при европейских дворах вскоре начнут называть «русским». В нем не было этих чудовищных, сковывающих движения жестких каркасов и панье. Белоснежное, воздушное, состоящее из множества тончайших юбок, оно делало Марию похожей на прелестный, до конца не распустившийся бутон цветка.

Но внешняя хрупкость оказалась обманчивой.

Не сказав ни слова, Мария Дмитриевна сделала резкий, стремительный выпад навстречу нависшему над ней королю. Подол платья взметнулся белым облаком, и она изо всей силы, со злостью вложив в этот удар всю массу своего тела, всадила колено прямо в королевскую похотливую промежность.

Глаза Августа, казалось, сейчас вылезут из орбит. Они округлились, вылупились в слепой, почти животной панике. Густые брови судорожно сошлись на переносице, а на высоком лбу пролегли такие глубокие борозды, что лицо монарха вмиг постарело на десяток лет. Из глаз пока еще главного похотливого самца Европы (по крайней мере, до тех пор, пока эту сомнительную пальму первенства окончательно не перехватил французский Людовик XV) брызнули крупные, неподдельные слезы. Тучный король жалко сгорбился. Обеими руками схватившись за ушибленную промежность, он тонко, по-бабьи заскулил, напоминая сейчас не грозного властелина, а побитого дворового пса.

Заминка длилась лишь мгновение. Тут же к осевшему монарху бросились стоявшие неподалеку вельможи. Двое из них спешно подхватили обмякшего короля под руки, пытаясь удержать его на ногах и увести в сторону, а третий, побагровев от ярости, шагнул к Марии, вскинув руки, чтобы схватить дерзкую девчонку.

– Не сметь трогать меня! – рявкнула она густым, звенящим сталью, совершенно не женским голосом, от которого, казалось, дрогнуло пламя свечей в канделябрах. – Не сметь прикасаться к женщине русского императора!

Огромный бальный зал замер. Музыка оборвалась. Сотни взглядов скрестились на эпицентре скандала. Большинство зевак застыли с приоткрытыми ртами и выпученными глазами, судорожно соображая, какую именно эмоцию надлежит изобразить на лицах, чтобы ненароком не выдать собственного жгучего злорадства.

А ведь добрая половина присутствующих дам сейчас готова была сорвать перчатки, отчаянно рукоплескать и кричать «Браво!». Пожалуй, во всей Варшаве не осталось ни одного свежего личика или пышного бюста, не удостоенного сального внимания польского короля. Да и мужья этих дам в глубине души тоже мысленно аплодировали московитке.

На дворе стоял просвещенный, галантный век, когда супружеская измена не считалась тяжким преступлением, но знаменитую шляхетскую гордыню и глухое собственничество у поляков отнять было невозможно. Многие магнаты чернели лицом и втихую пили горькую, узнавая, что их жены грели королевскую постель.

Возможно, именно эта повальная королевская похоть и бесцеремонность привели к тому, что в кулуарах всё сильнее зрели настроения сменить политический курс. Шляхта посматривала в сторону Франции – да кого угодно! – лишь бы укоротить этот негласный абсолютизм при варшавском дворе.

Формально всем заправлял Сейм, но учитывая, что из одиннадцати последних созывов восемь были сорваны по разным причинам (право вето делало свое черное дело), реальная власть Сейма слабела. Август окружил себя льстецами, которые не смели ему перечить, а все несогласные быстро получали назначения подальше от столицы.

– Курва… – просипел побелевший король сквозь сжатые зубы, лишь бы не сорваться на истошный крик боли.

– Выблядок, – на русском прошипела Кантемир.

Мария презрительно вздернула подбородок.

– Я еще некоторое время буду ждать от вас официальных извинений, Ваше Величество, – чеканя каждое слово, произнесла она в звенящей тишине. – Надеюсь, вы догадываетесь, что Петр Алексеевич никогда и никому не отдает то, что поистине принадлежит ему. А я принадлежу ему. От пяток до макушки. Всей душой и сердцем. Я немедленно покидаю Варшаву. Какое-то время пробуду в Торуни, затем отправлюсь в Петербург или куда пожелаю – но это вас уже не касается. И если в течение ближайших семи дней от вас не поступит извинений, то я, Ваше Величество, буду считать, что вы растоптали все мыслимые законы рыцарской чести!

Не удостоив скорчившегося монарха даже подобием реверанса, она круто развернулась и направилась к выходу.

Плотная толпа расступалась перед ней, словно воды Красного моря. Растерянные вельможи просто не знали, как поступать в подобном беспрецедентном случае. Если бы… если бы только Август нашел в себе силы отдать прямой приказ, чтобы её схватили, остановили на месте – толпа бы подчинилась.

Дай им волю, они с радостью повыдергивали бы все её роскошные, иссиня-черные, пахнущие дорогим мылом, а не пудрой косы, от которых невозможно было отвести взгляд. Но приказа не последовало. Король лишь тяжело дышал, а женщина русского царя уходила прочь, гордо неся свою победу.

Зал продолжал хранить напряженное, почти гробовое безмолвие. Мария Дмитриевна шла к высоким двустворчатым дверям, стараясь ни единым мускулом лица не выдать, насколько сильно у нее сейчас дрожат колени и как бешено, отдаваясь в висках, колотится сердце.

Адреналин обжигал кровь. Высоко, с истинно королевским достоинством вздёрнув подбородок – пожалуй, даже выше и надменнее, чем это смог бы сделать самый спесивый магнат в республике, – она чеканила шаг по наборному паркету. Ею восхищались, ей завидовали.

Они так не могли. Она? Август, или его правительство, магнатерия, кормящаяся у казны… Она не зависела ни от кого, так что смогла сделать то, о чем мечтали иные. Отбила орган, которым Август и управлял Польше, и через который он это делал.

У самого выхода путь ей преградили два рослых польских офицера из дворцового караула. Они не получали прямого приказа задерживать её, но и команды выпускать тоже не прозвучало.

В это же мгновение за спиной Марии выросли три мрачные фигуры. Это были те самые люди, которым она с огромным трудом выбила приглашения на королевский приём. Из-за недостаточной знатности они не имели права находиться в главном зале и вынуждены были дожидаться её в смежных комнатах, среди публики попроще, еще только претендующей на вхождение в ближний круг Августа.

И слава Богу, что их не было рядом в момент инцидента. Окажись эти трое подле Марии в ту секунду, когда король распустил руки – и, вполне возможно, уже завтрашним утром польскому Сейму пришлось бы экстренно собираться для избрания нового монарха.

Все телохранители – и эти трое, и те, что остались дежурить в арендованном для княжны варшавском особняке, – были преданы ей до фанатизма, а некоторые тайно и до беспамятства влюблены. Если бы не суровый долг, если бы не тот памятный разговор с императором перед отъездом… Пётр тогда заглянул каждому в глаза своим тяжелым, пробирающим до костей взглядом, потребовал нерушимой клятвы и жестко надавил на офицерскую честь. Этот взгляд навсегда отбил у них даже мысли о вольностях. Смириться с тем, что единственным мужчиной этой великолепной женщины является великий русский царь, они могли. Но позволить какому-то польскому «корольку» лапать её – увольте!

Офицеры прекрасно знали политическую кухню: во время Северной войны Август беззастенчиво тянул из Петра деньги. В Польше это считалось верхом дипломатической ловкости, ибо обмануть московита для шляхтича – святое дело. В России же об этом предпочитали говорить шепотом или вовсе молчать, дабы не будить гнев императора, который всё прекрасно понимал, но в силу большой политики вынужден был мириться с таким союзником.

– Пустите, пан, – глухо, но так, что мороз продрал по коже, процедил один из охранников Кантемир, широкоплечий офицер роты почетного караула. Его ладонь мертвой хваткой легла на эфес. – Пустите, не то я буду вынужден скрестить с вами шпагу прямо здесь.

Началась убийственная игра в гляделки. Никто не желал уступать, воздух между ними, казалось, заискрил. Было видно, что русский настроен абсолютно решительно и готов рубить.

И тут Мария испугалась по-настоящему. За сегодняшний вечер это был её второй испуг, но если в первый раз её сковало секундное малодушие перед властью короля, то этот страх нельзя было назвать слабостью. Она искренне радела за свою охрану. За этих верных, не знающих пощады волкодавов, которых приставил к ней Пётр Алексеевич.

Она вновь поразилась умению государя читать людские души: её люди были готовы на немедленное самопожертвование. Они бы умерли здесь, на этом паркете, залив его кровью, лишь бы сохранить честь и достоинство Марии Дмитриевны.

Не желая допустить кровопролития, княжна Кантемир с неожиданной для своей хрупкости силой отодвинула рукой своего защитника. Взметнув белоснежными юбками, она шагнула вперед, словно кирасир тяжелой кавалерии, идущий напролом сквозь вражеский строй.

Никому не показывая этого, внутренне морщась в ожидании болезненного удара о чужие плечи, она с ходу врезалась в польских офицеров. Хрупкая, изящная женщина. Но в этот миг в ней пульсировало столько неукротимой ярости и царственной решительности, что она буквально раскидала этих двух вооруженных поляков. Нет, они, конечно, не упали и не отлетели к стенам, но инстинктивно, подавленные её бешеным напором, вынужденно сделали шаг назад, расступаясь и освобождая дорогу женщине русского императора.

Следом за Марией, бросая по сторонам тяжелые, уничижительные взгляды, от которых польские офицеры невольно отводили глаза, чеканя шаг, проследовала её охрана. Никто больше не посмел преградить им путь.

Выйдя на свежий ночной воздух, княжна подошла к ожидающей карете. Она занесла ножку в изящной туфельке на откинутую ступеньку и на мгновение замерла, гордо оглядевшись. Из высоких, ярко освещенных окон дворца на нее смотрели десятки людей. Во взглядах читались шок, испуг, а у некоторых – нескрываемое восхищение. Немало народу высыпало и на парадное крыльцо, провожая дерзкую московитку. Кто-то во мраке даже осмелился взмахнуть белым кружевным платком – должно быть, одна из тех многочисленных великосветских дам, что затаили на сластолюбивого короля глубокую личную обиду.

Мария обвела всю эту пеструю толпу грозным, воительным взором, словно прямо сейчас метала из-под густых ресниц молнии. Затем она твердо ступила в экипаж, резким жестом отказавшись от поданной охранником руки. Женщина русского императора самодостаточна и сильна! Так она думала, и именно такой она сейчас предстала перед всем варшавским светом.

Ступенька с лязгом сложилась, тяжелая дверца захлопнулась, отрезая её от чужих взглядов. И только тогда, в полумраке кареты, на глазах Марии Дмитриевны выступили злые, горячие слезы. Она все еще пыталась сдерживаться, держась на одних лишь морально-волевых качествах, до боли кусая губы.

Но стоило кучеру хлестнуть лошадей, а экипажу тяжело сдвинуться с места, как её прорвало. Колоссальное нервное напряжение вылилось в истерику. Она рыдала во весь голос, причитая и задыхаясь. Сквозь грохот колес по брусчатке этот плач был слышен лишь тем, кто скакал верхом вплотную к карете. Офицеры её эскорта скрипели зубами и то и дело яростно оглядывались на ускользающий во тьме силуэт королевского дворца. Казалось, они мечтали прямо сейчас развернуть коней, ворваться обратно и зарубить каждого, кто стал причиной слез этой сильнейшей из женщин.

А Мария Дмитриевна, закрыв лицо дрожащими руками, плакала навзрыд, даже не замечая, как карету нещадно трясет и подбрасывает на рытвинах варшавских улиц.

От автора:

История попаданца в наполеоновскую эпоху, от самодельной лупы до первого в России оптического прицела. От беглого подмастерья до поставщика Двора ЕИВ.

/reader/486964/4626117