Текст книги "Крымский излом (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Перекоп

18 июня 1725 года

Я взглянул на озеро Сиваш… не могу сказать, что особо впечатлен его красотой. Нет, словно бы очень грязная, с ряской, вода. Противно, наверное, было в такой водоем окунаться и плыть, пусть даже и к победе. Но ведь сделали, проплыли, взяли плацдарм и обрушили окончательно оборону Перекопа.

Подошел к столу, посмотрел свои записи. Так… а что у меня сегодня в повестке? Отправить пленного турка к султану с посланием, провести встречу с представителями некоренных народов Крыма, ибо коренным становится русский человек.

А дальше… «Основы российской логистики и передвижения грузов, сложности и возможности» – так назывался научный труд, который я диктовал в последние уже как две недели. Большой труд, объемный. Но… утомительный.

Хотелось некоторого хулиганства. Может… Переписать Дюма? Графа Монте-Кристо, или трех мушкетеров? Например: «Три мушкетера Атосов, Портосов, Арамисов и Ванька Дартаньянов» Ну или попроще фамилию главному герою. Да, похулиганю, если только, конечно, это будет способствовать моему отдыху и развлекать.

Люди же по-разному отдыхают. И мне важно, что-либо надиктовывать: или по работе многочисленные трактаты, или художественную литературу, словно бы читать. Я так погружаюсь в другие мира, расслабляюсь. Особенно с художественной диктовкой.

Но пока работа…

Пока я размышлял в кабинет привели человека-османского офицера. Его поставили на колени, а я демонстративно некоторое время не замечал его.

– Примите мои искренние соболезнования. Если бы это было в моих силах, то я бы, несомненно, сохранил жизнь вашему воинскому начальнику, – произнес я, внимательно изучая лицо собеседника. – Можете подняться.

Человек напротив стоял в глубоком, почтительном поклоне и хранил гробовое молчание. Он явно не был уполномочен вести со мной какие-либо переговоры. Да и сам тот факт, что он сейчас находился в моем плену, говорил о многом. Прежде всего – о его банальной трусости. Я почти физически ощущал: как только он покинет расположение моих победоносных войск и доберется до своих, он тут же начнет истошно кричать об «исключительной подлости русских» и красочно рассказывать, как героически, не щадя живота своего, посылал к черту самого русского царя.

Но тут главное, чтобы информация дошла до адресата. И этот ничтожный человечек будет заинтересован в том, чтобы его выслушали. Тогда, может быть, он сохранит себе жизнь. Придумает, что, мол, дрался, как лев, но остался в живых, чтобы только было кому принести покорные вести от русского царя.

– Я вижу, как вы тяготитесь пленом. Да и тем, что безмерно переживаете, что не смогли уберечь своего командира, – с легкой, едва заметной иронией продолжил я. – Потому успокою: уже скоро вас отпустят. Совершенно без какого-либо выкупа или унизительных условий.

Я сделал паузу и медленно отпил изумительного, терпкого напитка, сваренного из изюма, кураги и инжира. Ледяная влага приятно остудила пересохшее горло.

– Впрочем, нет. Одно небольшое условие все же будет. Согласны ли вы передать мое послание своему высшему командованию?

Молодой турок слегка вздрогнул и поспешно выдохнул:

– Да, ваше императорское величество! Конечно, согласен.

– Вот и славно. Возьмите эти бумаги, – я небрежно придвинул к краю стола запечатанный сургучом пакет. – Но вы должны четко понимать одну вещь. Если представится такая оказия, и я буду разговаривать – так же, как сейчас с вами – с вашим руководством, а они мне скажут, что это послание до них не дошло… Думаю, вы осознаете, что этот прискорбный факт мгновенно и весьма трагично решит исход вашего жизненного пути.

Последнюю фразу я произнес совершенно спокойно, даже несколько расслабленно, отчего она прозвучала еще более зловеще.

– Не извольте беспокоиться, – проявляя исключительную восточную воспитанность и прилежание, заверил меня османский офицер.

Было очевидно, что передо мной стоит отпрыск кого-нибудь из знатных стамбульских родов. Образование он получил весьма неплохое, судя по всему, с явным европейским уклоном. По крайней мере, наш диалог шел на французском. Его топорный, ломаный прононс был лишь немногим лучше моего, тоже далекого от идеала – из всех знакомых мне европейских языков именно французским я владел хуже всего.

– На всякий случай, я повторю вам на словах то, что хотел бы передать вашему командованию. Мало ли, вдруг в пути случайно потеряете мое послание, – я усмехнулся и вновь отпил спасительно охлажденного напитка.

При той адской, удушающей знойной жаре, которая в эти дни установилась в Крыму, спасаться приходилось не только в густой тени, но и обильным питьем. О, как же мне сейчас не хватало современных кондиционеров! Или хотя бы захудалого, дребезжащего вентилятора. Настежь открытых окон и дверей в просторных покоях бывшего командующего Перекопской системой обороны категорически не хватало для создания хотя бы иллюзии приятной прохлады. Воздух буквально дрожал от зноя.

– Так вот, если придется передавать на словах, – я отставил кубок и вперил в турка жесткий взгляд. – Передайте, что я искренне сожалею о смерти вашего командующего. И в целом, я бы очень не хотел вести никаких масштабных военных действий с блистательным султаном. Мы пришли сюда только с одной целью: отомстить. Вы должны понимать, что эти татарские варвары устроили кровавый массовый набег, и я, как любой здравомыслящий правитель, обязан был сделать всё, чтобы навсегда выжечь это осиное гнездо, чтобы оно больше на нас не нападало. Но я нисколько не желаю Великой войны. Нет. Если султану будет угодно, то я готов ее вести, но искренне хотелось бы этого избежать.

Другой человек, хоть немного понимающий в большой дипломатии и обладающий здравым умом, непременно спросил бы, почему я не отправляю такое важное послание по официальным дипломатическим каналам прямо в Константинополь. Но этот испуганный османский юноша покорно молчал.

А я… я просто предельно рационально подходил к кадровому вопросу и искренне хотел сохранить жизни своих людей. Я почти уверен, что в нынешней накаленной обстановке султан может сгоряча приказать своим янычарам отрубить голову русскому посланнику прямо на ступенях дворца. А посылать кого-либо не статусного, мелкую сошку – значит нанести непоправимый урон собственной дипломатии и престижу короны.

Я категорически не хотел лишаться хладнокровного Бестужева или того же прожженного лиса Шафирова, которому уже было отправлено срочное, секретное поручение как можно быстрее покинуть Константинополь. Искренне надеюсь, что он успел хоть что-нибудь сделать для нашей пользы, и ко мне вскоре начнут поступать свежие новости о том, что на самом деле творится в султанских дворцах и гаремах.

Будет и смех и грех, если изворотливый Шафиров опять, как в былые времена, попадёт в плен к туркам. Нет уж, такой лично храбрый, весьма разумный, хотя и в высшей степени авантюрный дипломат мне самому здесь нужен. Нечего ему отсиживаться на казенных турецких харчах в сыром Семибашенном замке.

И да, безусловно, я всеми силами хотел избежать полномасштабной войны с Османской империей на данном этапе. И дело вовсе не в страхе. Меня нисколько не беспокоила та горькая историческая «прививка», которую османы преподали Петру Великому в 1711 году на Пруте, когда окружили и лишь из-за собственной повальной коррупции не разгромили русское войско, чудом не пленив самого императора.

У меня на эти вещи был совершенно собственный, прагматичный взгляд. Я просто знал: сейчас у нас появилось то самое оружие, при помощи которого мы можем бить превосходящего врага наверняка, с наименьшими потерями для себя. Да и государственный бюджет Российской империи в моей реальности уже не такой ущербный и дырявый, каким мог бы быть.

А ещё я прекрасно видел, что Россия уверенно набрала ход в вопросах глубокой модернизации еще до моего появления в этом времени. И я намерен только жестко усиливать эти тенденции. С другой стороны, Османская империя уже сейчас начинает испытывать критические, структурные проблемы.

Турки изрядно задержались в прошлом столетии. Причем даже не в конце XVII века – кажется, их военная машина и вовсе замерла в развитии где-то на его середине. И пусть Европе до сих пор кажется, что Блистательная Порта несокрушима, ибо ее мобилизационный ресурс поистине колоссален и не сравним с нашим, но в технологиях они уже безнадежно отстают. И с каждым месяцем этот разрыв будет только катастрофически увеличиваться.

Мне нужен хотя бы год тишины. Всего один год! За это время я смогу научить два полка работать на поле боя совершенно новым строем, вооружить их нарезными винтовками с новыми коническими пулями и создать два полка принципиально новой, мобильной артиллерии. Единороги – это оружие, которое для этого времени самое оптимальное, да и под производственные возможности и культуру это изделие вполне вписывается.

А еще ведь в этом мире пока не созданы те самые боеприпасы, которые в начале XIX века будут решать исход почти любого сухопутного сражения в пользу англичан. Речь идет, конечно же, о шрапнели.

Технически там нет ничего запредельно сложного, как, впрочем, и во многих других по-настоящему гениальных изобретениях. И вот если моим заводам удастся в тайне накопить достаточный запас шрапнельных зарядов, то какой бы гигантской ни была живая масса войск османского султана, она будет столь же массово, кроваво и страшно уничтожаться шквальным огнем на дальних подступах к нашим позициям.

…Отпущенный турок ушел, так больше не проронив больше ни слова. По моему прямому приказу ему выделили сразу двух быстрых коней, чтобы этот вестник мог без остановок, как можно быстрее добраться до своего уцелевшего командования, спешно обосновавшегося в Кафе. А уж оттуда пусть османы морем доставляют эти пренеприятнейшие сведения своему повелителю. Шахматная партия продолжается. Теперь ход противника.

– Корней, – не повышая голоса, обратился я к своему верному телохранителю, – скажи, чтобы приготовили мне кофе. И проследи лично: обязательно чтобы проверили на яды.

А сам же, дождавшись почтительного кивка, тяжело опустился за стол и принялся перебирать скопившуюся стопку бумаг. Регулярная корреспонденция сюда доходила со скрипом, с возмутительными задержками. Но людей приходилось жалеть – мне будущую фельдъегерскую службу, этот кровеносный сосуд огромной империи, нужно было беречь и лелеять с самых азов, не загоняя гонцов до смерти. Пока Дикое поле опасно, не стоит там показываться, кроме как большими отрядами верных союзников и регулярной кавалерии.

Так что пока я в тишине душных покоев скрупулезно разбирал пухлые описи всего того добра, которое было с боем захвачено у разбитых буджаков. Позавчера из рейда благополучно прибыл отряд Петра Скорнякова. И вот всё то золото, серебро и оружие, что было взято с боя и принадлежало лично мне по праву государя, без выделения доли другим участникам сражения – всё это под надежной, усиленной охраной уже отправилось вглубь России.

Впрочем, лукавлю. Здесь теперь тоже Россия. Как там с гордостью говорилось в моей иной реальности, оставшейся в далеком будущем? «Куда раз ступил русский сапог, там и Россия». Вот примерно так оно и есть. И так должно оставаться впредь.

– Корней! – позвал я вновь телохранителя.

– Ваше величество!

– Собирай мой эскорт, я развеяться хочу, проехать по ближайшим селам.

– Ваше величество, – спохватился зашедший Скорняк. – А как же встреча с инородцами?

– А ты уже превратился в моего секретаря? – спросил я его.

– Прошу простить, Ваше Величество, – повинился Петр Скорняк.

– Да все хорошо. Макарова Алексея Васильевича тут нет, Иван Антонович Черкассов отправлен по делам… будь секретарем… третьим, – усмехнулся я. – А что до инородцев, так пусть ждут. Россия ждала разорение осиного гнезда куда как долго. Время, растянутое жизнями православных людей.

* * *

Варшава

18 июня 1725 года

Шумная, пестрая Варшава показалась княжне Марии Кантемир городом, непробудно спящим наяву. Нет, внешне жизнь здесь кипела: по мощеным улицам громыхали экипажи, а время хоть и текло чуть медленнее и вальяжнее, чем в строгом, деловом Петербурге и уж тем более в вечно бурлящем Амстердаме, люди на улицах оставались достаточно активными.

Глубокий, почти летаргический сон заключался совершенно в ином. Вся эта надменная польская элита, разодетая в бархат и меха, в упор не желала видеть очевидного: истинное величие Речи Посполитой уже безвозвратно кануло в Лету. Стремительно надвигалось время совершенно иных, суровых геополитических событий, которые чванливым полякам уж точно не придутся по вкусу.

А ведь гонористая шляхта до фанатизма верила, что она всё ещё могущественна. Что если только понадобится, они играючи дадут вооруженный отпор кому угодно – даже окрепшей, вставшей на дыбы России. Как будто напрочь стерлись из их короткой памяти недавние, залитые кровью годы, когда и Литва, и сама Польша превратились в безвольную, вытоптанную арену противостояния между Россией и Швецией.

Местным литовским и польским элитам мучительно не хотелось признавать, что после Северной войны по белорусским землям словно бы сама смерть прошлась своей безжалостной косой. Население там сократилось практически на две трети, богатые пашни заросли бурьяном, а посевные площади съежились до смешного.

И если в самой Польше еще теплились остатки производства, то в Литве не осталось ни единой серьезной мануфактуры, которая выпускала бы хоть что-то стратегически важное, способное поднять рухнувшую экономику. Всё делалось исключительно ради пустой красоты и барского изящества.

Взять хотя бы знаменитые мануфактуры по производству так называемых «слуцких поясов», открытые Радзивиллами в Слуцке и Несвиже. Пояса были дьявольски красивы, этого не отнять – тончайшая работа, густая вышивка настоящим золотом и серебром. Но какой от них прок государству? Вот если бы этот роскошный товар массово шел на внешний рынок, если бы разорённая страна стабильно зарабатывала на этом звонкое серебро… Но нет, всё оседало в сундуках спесивых магнатов.

К тому же не так давно по самой Речи Посполитой разрушительным катком прокатилась кровопролитная гражданская смута, когда многие знатные магнатские роды объединились в конфедерацию ради единственной цели – физически уничтожить могущественный клан Сапег. А следом полыхнули отчаянные крестьянские бунты, самым мощным из которых стало восстание под предводительством Василия Ващилы.

Обо всем этом княжна Мария Дмитриевна прекрасно знала из долгих личных бесед с императором – тем самым сильным мужчиной, которого она сейчас всем своим любящим сердцем отчаянно желала поскорее увидеть. Все закупленные ею шедевры – бесценные полотна итальянских мастеров, изящные венецианские зеркала шестнадцатого века в тяжелых рамах и прочая роскошь, ради которой Кантемир, собственно, и ездила с тайной миссией по Европам, – всё это было аккуратно погружено в трюмы и благополучно отправилось в столицу морем.

Но сама она… Едва изящная туфелька Марии ступила на качающуюся палубу корабля, как мир ушел из-под ног. У нее тут же невыносимо закружилась голова, к горлу подступила дурнота, и женщину начало жестоко тошнить. Осознав свою чудовищную морскую болезнь, Кантемир с ужасом поняла, что попросту не выживет в этом плавании, даже если оно продлится всего-то десять неполных дней. Пришлось спешно сойти на берег и выбрать изматывающий сухопутный путь через чужие, неприветливые польские земли.

Когда на корабле накатило это изматывающее, выворачивающее наизнанку недомогание, Мария поначалу возликовала. Сердце в груди забилось сумасшедшей птицей в радостной, отчаянной надежде: она подумала, что беременна. Да и некоторые женские признаки не противоречили подобным домыслам.

И тогда же, вцепившись пальцами в край койки, твердо поклялась себе, что уж этого, вымоленного у Бога ребенка, она не только благополучно родит, но и ни за что не даст ему умереть. Даже если ради его спасения ей придется выйти на кровавый бой с самой костлявой старухой-смертью.

Увы, кроме как на проклятом качающемся судне, больше никаких признаков желанной беременности не наблюдалось. А когда здесь, в Варшаве, в строжайшей тайне, которую только могли организовать сопровождавшие ее негласные охранники русского императора, она прошла тщательное обследование у лучшего местного лекаря, хрустальная надежда окончательно рассыпалась прахом. Обычная, хоть и исключительно тяжелая, морская болезнь.

И вот сейчас, находясь на пышном балу у «блистательного» – как льстиво твердили ему абсолютно все придворные и как он сам лично о себе мнил – польского короля Августа II Сильного, она лучезарно улыбалась. В тысячах трепещущих свечных бликов, отражавшихся в высоких венецианских зеркалах, Мария была настолько обворожительной и приветливой, насколько это вообще можно было вообразить.

Княжна Кантемир откровенно, безжалостно покоряла надменную польскую публику. На фоне ядовитых, непрекращающихся кулуарных разговоров о грубом нраве и безобразном виде законной жены русского императора, Екатерины, утонченная красавица Мария влюбляла в себя с первого взгляда.

Но сама она вовсе не искала этой дешевой популярности. Она лишь четко осознавала, что ее главная роль – не просто блистать здесь, на великолепном празднике, закатанном польским монархом в ее честь, но и достойно представлять великую Россию.

Нет, сама по себе Россия с ее холодными зимами не была для нее столь уж бесконечно дорога. Хотя из всех прочих держав мира Мария Дмитриевна, конечно, искренне любила эту суровую страну, ставя ее сразу после своей теплой, родной Молдавии. Но вот если допустить прямую ассоциацию, что вся колоссальная империя – это и есть он, русский Император…

О, ради этого мужчины она бы без колебаний предала даже родную Молдавию! Лишь бы только угодить тому единственному, в кого была влюблена страшной, одержимой, злой любовью, безжалостно стирающей прошлую память и растворяющей в себе саму ее личность.

Она изящно и легко говорила на французском языке. И ее слушали, затаив дыхание. Причем жадно внимали даже те ясновельможные паны, кто этого языка сроду не знал. Хотя при варшавском дворе с каждым годом всё больше усиливалось именно модное французское влияние, вытесняя исконные традиции.

Для пытливого ума Марии Дмитриевны всё это местное устройство казалось удивительным. Россия была словно бы в очередной раз обидно и подло обманута поляками – и прежде всего, конечно, самим двуличным королем. Ведь сами поляки Россию в открытую почти никогда не обманывали, они просто откровенно, исторически и до скрежета зубовного ненавидели всех русских.

И было за что! Во многом именно набирающая имперскую мощь Россия железной рукой повлияла на то, чтобы амбициозная региональная держава Речь Посполитая так и не взошла в зенит своей славы. И вот теперь она жалко прозябала, яростно придумывая себе былое величие, коим по факту давно не обладала. Но спесивая шляхта упорно искала виноватых где угодно – в интригах соседей, в кознях Петербурга – категорически не желая замечать, что вся их хваленая система «шляхетских вольностей» сейчас работает словно изощренный, ненавидящий саму Польшу предатель, разрывающий страну на кровоточащие куски.

– Принцесса! – глубоким бархатным басом, на французском языке и на французский же манер обратился по титулу к Марии подошедший неслышным шагом король Август.

Она слегка вздрогнула от неожиданности, тут же вываливаясь из своих сладких и тревожных мыслей о том, как бы побыстрее прибыть даже не столько в промозглый Петербург, сколько в жаркие руки своего любимого.

– Ваше Величество, – грациозно вставая с обитого дорогим шелком стула, исполненного на французский манер, Мария Дмитриевна отвесила глубокий, безупречный придворный поклон. Она изящно выставила вперед ножку, сохраняя идеально прямую струнную спину, и с легким кокетством исподлобья взглянула на возвышающегося над ней грузного польского монарха.

Тот плотоядно, как огромный сытый кот, до отвала объевшийся густой деревенской сметаны, облизал губы, жадно пожирая глазами ее точеную фигуру.

Кантемир посмотрела по сторонам, откровенно ища поддержки, или способа сбежать.

От автора:

Константинополь. 1449 год. Распад и отчаяние. Он входит и ломает судьбу. Умом. И возрождает «Византию здорового человека». Серия почти завершена.

/work/531142