Текст книги "Крымский излом (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

18 июня 1725 года.

* * *

Речь Посполитая. Город Тарунь.

25 июня 1725 года.

Пухловатый, невысокого роста мужчина с блестящей плешью, хозяин таверны, словно сдавал какой-то безумный норматив по челночному бегу, нарезая хаотичные круги по просторному залу лучшего заведения Торуни. Крупный холодный пот ручьем бежал по его щекам и впитывался в воротник рубашки на спине. И это обильное потоотделение было вызвано отнюдь не физической активностью, а тем животным, парализующим благоговением, которое охватило его перед внезапным визитом монарха.

– Ваша светлость, вам лучше немедленно подняться к себе в покои, – строго, решительно и совершенно безапелляционно скомандовал Глеб, не опуская взведенного оружия.

– Не думаю, что мне, женщине русского императора, пристало прятаться и бежать от этого похотливого самца, – процедила Мария, упрямо вздернув подбородок. – Ты мне только дай заряженный пистолет. Если этот боров-король посмеет распускать руки, я не задумываясь прострелю ему его мужское естество.

– Вы обязаны мне подчиняться! – жестко напомнил Воинович, бросив на нее предостерегающий взгляд.

– Во всем, сотник. Кроме того, что напрямую касается моей женской чести и через меня чести русского императора, – ледяным тоном парировала Кантемир, и в ее темных глазах блеснула сталь.

Остальная часть личного конвоя, отдыхавшая на сеновале и в конюшне, уже была поднята по тревоге. Солдаты привычно, без лишней суеты занимали позиции, так что все были готовы в любую секунду принять неравный бой. Глебу, скрипнув зубами, все же удалось уговорить упрямую княжну пересесть за угловой стол.

Он находился вплотную ко второму выходу, ведшему через душную кухню, и рассматривался начальником охраны как единственный надежный путь отступления. Эта дверь, равно как и черный ход на задний двор трактира, уже находились под глухим контролем русских гвардейцев.

Ждать пришлось недолго. Спустя пару минут тяжелая дубовая дверь с грохотом распахнулась, впуская внутрь промозглый уличный ветер. На пороге, бряцая амуницией, показались рослые личные гвардейцы Августа Второго Сильного.

Едва они шагнули в зал, как на них тут же уставились черные, слепые зрачки сразу пяти кремневых пистолетов, заряженных свежими пулями. Четыре тяжелых дубовых стола были мгновенно перевернуты, превратившись в импровизированные баррикады, за которыми надежно укрылись русские стрелки. Воздух в таверне сгустился до предела – казалось, поднеси искру, и он вспыхнет.

Охранники польского монарха, ожидавшие увидеть почтительно склоненные спины простолюдинов, недоуменно уставились на этот ощетинившийся стволами редут. Они явно растерялись, остановившись в дверях и совершенно не понимая, как реагировать на столь дерзкий прием.

– Господа, немедленно опустите оружие! – выкрикнул, приходя в себя, один из телохранителей короля, хватаясь за эфес сабли. – Сюда желает войти Его Величество!

– Опустите оружие, – властно, но без малейшего испуга скомандовала своим людям Мария Дмитриевна. – Если к нам с миром, то мы войны не начинаем мы их… заканчиваем.

Мария вспомнила слова Петра.

Впрочем, приказ ее был скорее формальностью. Оружие опустили, но не удрали. А на столе перед Марией Дмитриевной уже лежали два тяжелых кавалерийских пистолета, хищно поблескивая взведенными курками. Она продолжала невозмутимо сидеть за крайним столиком, гордо выпрямив спину. Сразу четверо плечистых бойцов замерли по обе стороны от своей госпожи, готовые по первому же знаку заслонить ее собственными телами от любых пуль.

– Расступитесь! Дайте пройти! Что там еще происходит⁈ – внезапно, словно цепной пес, пролаял из сеней густой, рокочущий баритон.

Этот властный голос был слишком хорошо знаком Марии Дмитриевне – и бесконечно ей отвратителен. Потому она насупилась, сморщила носик и грозно посмотрела в сторону дверей.

Секунду спустя в узком дверном проеме, еле в него протискиваясь и вынужденно пригибая крупную голову, показалась монументальная фигура. Это был сам Август – огромный, тучный, откровенно растолстевший, но все еще невероятно мощный физически польский король. На нем сверкало золото шитья, а от тяжелого бархата его походного камзола веяло дорогим парфюмом, едва скрывающим запах долгой скачки.

Увидев его, русские бойцы неохотно еще больше в сторону отвели стволы, хотя кое у кого пальцы так и остались лежать на спусковых крючках.

Август обвел взглядом перевернутые столы, хмурых стрелков, остановил свои масляные глаза на холодной, как мрамор, княжне и вдруг раскатисто захохотал.

– Вы что же, убивать меня вздумали? – усмехаясь, произнес король, делая тяжелый, уверенный шаг в зал. – Или вам недостаточно того сокрушительного удара вашим прелестным коленом по главному достоянию Саксонии и Польши, которым вы наградили меня в прошлый раз?

На губах Марии Дмитриевны так и вертелась едкая колкость. Ей отчаянно хотелось съязвить: если главное достояние Саксонии и Речи Посполитой – это то весьма скудное хозяйство, которое польский монарх бережно прячет у себя в штанах, то остается лишь искренне пожалеть эти две великие державы за их убогую нищету. Но вслух она, разумеется, этого не произнесла. Зачем зря сотрясать воздух и усугублять и без того взрывоопасное положение?

Сам факт того, что Август Сильный лично примчался за ней в эту провинциальную глушь, уже кричал о многом. Для начала следовало холодно и расчетливо выведать истинные намерения короля. Если этот венценосный боров вновь заявился сюда с единственной целью – попытаться силой унизить её, княжна не станет раздумывать ни мгновения.

Она первой спустит курок, и за этим выстрелом неминуемо последует кровавая бойня в тесном трактире. Да, скорее всего, она сложит голову прямо здесь, на грязном дощатом полу, но продаст свою жизнь дорого и сохранит женскую честь, достоинство княжны, незапятнанными.

Впрочем, будучи женщиной не только гордой, но и дьявольски умной, Мария прекрасно понимала: до столь радикальной развязки дело едва ли дойдет. Даже если бы государь Петр Алексеевич и охладел к ней, в глазах всей Европы она по-прежнему оставалась любимой женщиной русского императора. Петр был бы просто обязан жестоко поквитаться с обидчиком за подобное публичное оскорбление своей фаворитки, дабы не уронить престиж короны. А она искренне верила, что любима по-настоящему.

– Я прибыл к вам… чтобы принести свои извинения, – нехотя, с трудом выдавливая из себя слова, пробасил польский король.

Он явно пытался скрыть свой липкий страх, но, сам того не замечая, инстинктивно жался назад, стараясь укрыться за широкими спинами выдвинутых вперед личных гвардейцев.

Мария Дмитриевна неторопливо поднялась из-за стола-баррикады, смерила Августа долгим, нечитаемым взглядом, а затем, расправив тяжелые складки дорожного платья, плавно исполнила безупречный, очаровательный книксен.

– Я безмерно рада приветствовать вас, Ваше Величество, – проворковала она таким тоненьким, ласковым и обманчиво-покорным голоском, что у могучего Августа вдоль позвоночника пробежал неприятный холодок.

Как же мучительно, до зубовного скрежета он вожделел эту неприступную русскую! После того памятного и болезненного отказа королю не хватило и десятка самых изощренных любовниц, чтобы выкинуть гордую княжну из головы.

Но его верный первый министр, хитроумный Яков Генрих фон Флемминг, вовремя вправил своему монарху мозги. Опытный царедворец доходчиво объяснил: если русский царь впадет в ярость, то формальным поводом для конфликта, конечно, послужит не сама ссора из-за женщины. Но тот, кто ищет крови, всегда найдет более весомый и благовидный политический предлог, чтобы двинуть полки на Варшаву.

Август и сам не так давно осторожно зондировал почву: поддержат ли его кичливые польские магнаты своими личными армиями в случае полномасштабной войны с Россией? Никто из шляхты не дал даже подобия утвердительного ответа. Они так виртуозно расплывались в витиеватых формулировках, что королю оставалось лишь гадать: то ли ему отказывают наотрез, то ли отказывают конкретно сейчас, оставляя призрачную надежду на будущее.

– Я милостиво принимаю ваши извинения, государь, – голос Марии внезапно утратил елейность и зазвенел повелительной сталью. – Но, сударь, одними лишь пустыми словами, уж простите мою прямоту, такой нелепый апломб и нанесенное мне оскорбление замазать не удастся.

– Чего же вы хотите? – тяжело вздохнул король.

Он все-таки рискнул сделать шаг вперед, выходя из-за спин своих гвардейцев, но лишь после того, как сотник Глеб скупым кивком отдал своим людям приказ опустить оружие, раствориться по неосвещенным углам, а части конвоя и вовсе покинуть душный зал трактира.

– Мои желания, те, которые возможны в отношении вас, уж не обессудьте, ваше величество, вы очень привлекательный мужчина, но я безнадежно влюблена… Так вот, мои желания зависят от того, на что вы готовы.

– Просите! – словно бы окунулся в омут головой король.

– Тогда… м-м… Отдайте России белорусские земли Литвы, до Гродно и Брест-Литовска.

– Что? – Август чуть было не подавился своей слюной, которую только что пускал на прелестницу Марию, а тут вязкая жидкость превратилась в тяжелый ком.

Мария выпрямила спинку, смотрела на сидящего рядом с ней короля. Думала: «Наверное слухов будет… что я так неуважительно сижу рядом с монархом… Ну и пусть. Петру такое должно понравиться».

– Я не могу. Это чрезмерная просьба. Сейм не одобрит, – сказал только через некоторое время король.

– Вот так… мужчины… звезды обещаете, а как дело дойдет до поступков…

– Вы же сейчас изволите шутить? – неуверенно спросил король.

Август растерялся. Ему было крайне неприятно то, что он вынужден просить у этой женщины прощения, вместо того, чтобы уже тащить ее в постель. И король боялся… очень боялся.

Расчет был на то, что Петр умрет, что русский правитель не подымет темы польских долгов, как и персональных короля Августа. Отдавать такие долги просто нечем. И сейм… который еще не всегда собирается, а когда и получилось собраться, то депутаты ругаются и расходятся. Так что сейм не поможет.

А Петр спросит. Он уже спрашивал. Может забыл? Эйфория русского монарха от победы в войне со Швецией долго не отпускала русского царя. Потом хлопоты по коронации в императоры, семейные дрязги царской фамилии…

– Тогда, в знак извинений… м-м… А подарите мне… «Дворцовый прием в Дели в день рождения великого могола Аурагзебы»

Август не сразу понял, о чем речь, но когда вспомнил, что является жемчужиной кунсткамеры в Дрездене. Эта фигурная экспозиция с множеством человеческих фигурок, тысяч бриллиантов, сапфиров, рубинов, золота… Стоимость была колоссальной, в шестьдесят тысяч полновесных рейхсталлеров.

– Хорошо… – нехотя сказал король. – В счет…

– Не будьте мелочны, ваше величество. Ну какой «в счет». Если только за то, что я не буду в красках рассказывать о том, как… Почти не буду, сошлюсь за недоразумение. Или…

– Да! Конечно, – Август уже совсем растерялся.

Так с ним еще никогда женщины не разговаривали, да он и не думал, что представительницы слабого пола умеют настолько манипулировать и держаться.

– Еще мне нужна тысяча ваших самых отборных солдат. Лучших кавалеристов на сильных, выносливых лошадях, которые обеспечат мне безопасное сопровождение к моему возлюбленному, – отчеканила Кантемир, глядя прямо в глаза монарху. – Согласитесь, Ваше Величество, подобный щедрый жест с вашей стороны мгновенно пресечет любые грязные кривотолки, которые неминуемо возникнут при европейских дворах и… которые так или иначе дойдут до ушей Его Императорского Величества Петра Алексеевича.

– Да. И позвольте сказать… Вы великая женщина.

– Великого мужчины, – усмехнулась Мария Дмитриевна Кантемир.

* * *

Перекоп.

9 июля 1725 года.

Огромная масса организационных дел в покоренном Крыму, казалось, требовала моего непременного, ежеминутного участия. Военные все же должны воевать. А следом за ними идти чиновники. Иначе недоработка получалась. И я вникал почти во все, причем и мелочное.

А там, в Петербурге, можно и нужно было решать вопросы масштаба всей Евразии. А я здесь. Нет, пора бы и ехать. Война не выиграна, но ханство почти разгромлено. В этом и без меня разберутся. И никто не скажет, что я, дескать, другой, что на войну не ездил. Был там, тут. Хватит прохлаждаться. Работать нужно.

Но прежде настроить бы людей на их работу. А то у нас самым краеугольным камнем, как и в любой крупной военной кампании, оставалось бесперебойное снабжение армии. И даже умница Чернышов не справляется.

С провиантом дела обстояли вполне сносно: мы пустили под нож тучные стада, брошенные отступающими татарами, да и к самому Перекопу согнали немало местных баранов, так что голод моим людям не грозил.

А вот с порохом вырисовывалась пренеприятнейшая картина. В захваченных нами крепостях этого бесценного ресурса оказались сущие крохи. Подобному «жидкому» трофею мог бы искренне порадоваться разве что командир пехотного полка. И то запасов едва хватило бы на один хороший бой всего лишь полка.

Нельзя сказать, что мы сидели вовсе с пустыми пороховницами – свой запас у нас, разумеется, имелся. Но впереди маячила грандиозная операция по окончательному захвату всего Крымского полуострова. К тому же следовало надежно нейтрализовать мощные турецкие крепости на побережье, а для хорошей острастки турок требовалось щедро пожечь порох, засыпая чугунными ядрами каменные стены османских твердынь. Ну не самих их, а лишь провести демонстрацию. И экономить в таком деле было смерти подобно.

А так, демонстрируя, что мы сильны, хватает ресурсов и людей, вооружения, чтобы и крепости на побережье брать, быстрее султан пришлет кого из своих переговорщиков. И я оставлял Шафирова.

Да, он прибыл. Что характерно, так с гайдуками, которым в уши «залил», что за него много заплатят, если привезут к русскому государю. А те, разоряя очередное стойбище буджаков, расположенное считай что под Хаджибеем, будущей русской Одессой, ну или как я решу назвать, нашли в пленных нагаев… Шафирова. Ну не везет ему, в плену треть жизни мог провести. Вот пусть он и ведет дипломатию.

Ну а я умываю руки. Петр сделал свое дело, Петр может… нет не уходить, а заняться другими делами. Например, продолжить проверки империи и ее перестройку. Хотя это слово мне не нравится, но оно отражает суть того, что я делаю и буду делать.

– Насколько опасно сейчас Дикое поле? – нарушил я тишину, оглядывая командиров, собравшихся на военный совет.

Вопрос адресовался Ласси, но тот кивнул старосте и полковнику Изюма.

– Отрядами душ в двести проходить можно без опаски, государь, – уверенно доложил полковник Федор Владимирович Шидловский, изюмский староста, прекрасно знавший здешние изменчивые степные порядки.

– А есть ли тогда здравое зерно в том, чтобы прямо сейчас выслать наши летучие отряды для отлова разрозненных татар? – задал я следующий вопрос.

Воцарилось тяжелое молчание. Брать на себя такую ответственность никто из присутствующих откровенно не желал. Логика подсказывала: в бескрайней степи еще рыскали крымско-татарские отряды, умудрившиеся опоздать к генеральному сражению и избежавшие унизительного разгрома ханского войска.

Были там и те немногие счастливчики, кому чудом удалось вырваться из нашего стального кольца. Разумеется, к этим озлобленным степным волкам, желающим отыграться, подлавливая и грабя наши обозы, могли примкнуть и те пленники, которых я давеча отпустил восвояси. Те самые, что ушли пешими, с одним лишь засапожным ножом, без оружия, звонкой монеты и крохи пропитания.

Однако, по здравом размышлении, эта угроза казалась мне злом весьма незначительным. Чтобы отбить у кочевников любую охоту нападать на наши растянутые коммуникации, обозам вполне хватит крепкого конного охранения – полутора сотен казаков да примерно такого же числа отчаянных калмыков или башкир. В нынешнем Диком поле просто не осталось силы, способной успешно атаковать караван под такой свирепой защитой.

– Повелеваю, – я тяжело оперся руками о походный стол, чеканя каждое слово. – Взять всех свободных строителей. А в первую очередь тех самых армян, что так ладно и споро возводили нам крепостные линии. Придать им три полка солдат и собрать всех охочих людей. И чтобы всеми этими силами немедленно выдвигались в сторону Изюмского тракта. На каждом дневном переходе ставить надежную крепостцу! Мы возведем там новую засечную черту.

Моя задумка шла гораздо дальше простой обороны. Я намеревался прямо сейчас пустить в ход железную дисциплину, неисчерпаемый человеческий ресурс и мощь нашей армии, чтобы опутать всё Дикое поле разветвленной, бесперебойной сетью почтовых станций.

В моем видении они должны были стать своеобразными укрепленными центрами цивилизации, расположенными на расстоянии десяти верст друг от друга. Более того, в мои планы входило немедленное внедрение системы, подобной оптическому телеграфу. Для начала, конечно, придется обойтись простейшим: высокими сигнальными вышками, с которых дозорные смогут безошибочно разглядеть густой тревожный дым, пущенный на соседней станции при малейшем приближении степной опасности.

– Уверен, что такие меры будут вполне действенными, – подвел я итог, мысленно набрасывая карту будущих укреплений. – Разрозненным отрядам крымских татар и кубанских ногайцев теперь просто деваться будет некуда. Степь перестанет быть их безраздельной вотчиной, где можно безнаказанно грабить наши тылы. Ну а если они все же рискнут и решат штурмом взять какую-либо из наших почтовых, а одновременно с тем и оборонительных станций – что же, пускай попробуют. Ибо на помощь одному станционному смотрителю и его гарнизону тут же, по первому дымовому сигналу, придут другие. Они завяжут кочевников боем, пока не подтянутся регулярные полки.

Я замолчал, переводя взгляд на человека, сидевшего чуть поодаль.

– Дело это крайне важное и ответственное, а потому на руководство строительством я назначаю тебя, Борис Августович, – посмотрел я на своего зятя.

Герцог Саксонский изящно выпрямился. На его лице отразилась сложная гамма чувств, однако он быстро взял себя в руки.

– Ваше Величество, любая ваша воля для меня – закон, и величайшая честь её исполнить. Но позволить себе воевать среди этих бескрайних пустырей?.. – произнес он витиеватую, чисто придворную фразу на безупречном французском языке, слегка разведя руками. – Разве не сгожусь я для более славных дел?

Надо признать, саксонец был во всем хорош. Глядя на него, я в очередной раз ловил себя на мысли, что не ошибся, приблизив его к себе и выдав за него Елизавету. Умен, статен, образован. И порядок в полку навел и учит своих солдат на совесть.

Но вот чего в нем действительно отчаянно не хватало, так это самообладания перед хотя бы какой-нибудь более-менее милой женской мордашкой. Стоило на горизонте появиться смазливой юбке, как вся его европейская выправка давала ощутимую трещину.

Впрочем, если говорить откровенно, мне было глубоко плевать, с кем именно он там изменяет Елизавете на походных бивуаках. Главное, чтобы в Петербурге этого блуда не было, на глазах у двора, а в полевых условиях войны многое списывается и прощается.

Куда важнее было другое. Я отчетливо видел, что этот иностранец обладает ярким, живым умом и несомненными лидерскими качествами. Он моментально, буквально на лету схватывал любую новую для себя науку и, что самое ценное, тут же принимался предлагать дельные новшества уже от себя, улучшая первоначальный замысел.

Однако его истинные организационные качества как масштабного администратора для меня всё ещё оставались загадкой. Одно дело – командовать людьми на поле боя, и совсем другое – обустроить жизнь огромного края. Нет, спору нет, в своем собственном полку он всё построил строго по уму, по-немецки аккуратно.

И мы еще это с ним обязательно обсудим, поскольку я всерьез собирался на базе его полка создать экспериментальный, универсальный полк нового образца: придать ему полковую артиллерию, сильную кавалерийскую роту для быстрых фланговых маневров, да еще и мортирщиков предоставить для осады. Но вот то, как был устроен повседневный быт и постоянные места дислокации его саксонцев в мирное время, мне решительно не нравилось. В полку словно бы исподволь царила застарелая бесхозяйственность, прикрытая внешним лоском.

«Вот и пускай проветрится, да спесь свою собьет, – подумал я про себя. – Пусть отправляется строить укрепленные русские пункты в Диком поле, тянет черту в сторону Изюмского тракта и попутно догоняет, приводит к присяге или уничтожает тех ногайцев и татар, которые еще остались хулиганить на наших южных рубежах». Это станет для него лучшей школой.

Правда, кое-кого мне у него придется забрать.

– Только стрелков, вооруженных винтовками, я у тебя изымаю, – добавил я вслух.

Эти люди со штуцерами были сейчас той самой сокрушительной силой, ради сохранения которой я и собирался в какой-то степени пойти на временные уступки туркам. Мне кровь из носу нужно было выиграть хотя бы один год без большой войны, чтобы тщательно, без спешки подготовиться к фундаментальному противостоянию двух великих империй. Нам требовались тысячи таких стрелков, бьющих без промаха на огромные дистанции.

И сейчас добрая половина из них уже готовилась отправиться вместе со мной назад, в Петербург. Там, под моим чутким и неусыпным руководством, может и Миниха, они должны были стать костяком, инструкторами, чтобы начать ускоренное обучение новых двух полков. По мере того как заводы будут расширять производство нарезных штуцеров и винтовок, эти новобранцы станут тренироваться и до автоматизма отрабатывать совершенно новую для этого века тактику рассыпного строя.

А ведь в голове у меня уже вызревала еще одна грандиозная задумка – я собирался попробовать создать оптический прицел. Зрительные трубы и подзорные линзы в этом времени мастера научились делать уже вполне сносные, дающие четкую картинку, даже с нормальным, не перевернутым вверх тормашками изображением предметов и людей, если в них смотреть.

А раз так, то я не видел никаких исключительных препятствий к тому, чтобы не попробовать закрепить прицельный оптический прибор прямо на ружейный ствол. Пусть для начала он приближает цель хотя бы в два раза – для хорошего стрелка это уже колоссальное, невиданное преимущество.

Стоит ли говорить, что если всё задуманное удастся воплотить в жизнь, да еще и масштабировать в масштабах всей армии, то нашему противнику придется несладко. И если нам суждено будет сойтись в смертельной схватке в грядущей войне, европейские военные наблюдатели будут лишь в полном недоумении гадать, кусать локти да посылать в Россию своих шпионов и надсмотрщиков, пытаясь уразуметь: в чем же кроется секрет ошеломительных успехов русской армии?

Ну, по крайней мере, я искренне надеялся, что всё сложится именно так. И имел для этой надежды вполне сносные, твердые и математически вычисляемые арифметические доводы.

– А теперь, господа, мы еще раз с вами детально обсудим план веерного удара по всем крымским поселениям, стойбищам и городам, – произнес я, неспешно раскладывая на походном столе обширную карту.

Эту карту мы кропотливо составляли вот уже как неделю. Причем, что характерно, множество важнейших деталей рельефа наносилось моей собственной рукой, и делал я это как бы тайком. Приходилось разыгрывать спектакль, делая вид, будто ценные озарения снизошли на меня именно в те моменты, когда остальные участники картографического процесса находились в отлучке или предавались трапезе.

Разумеется, к работе активно привлекались ушлые торговцы и те из крымских татар, что уже успели принести нам клятву верности. Их сводная конница, к слову, готовилась принять самое непосредственное участие в грядущей масштабной операции. Или докажут, что верны и замажутся кровью соплеменников, или сами умоются кровью.

В итоге, благодаря общим усилиям и моим знаниям географии Крыма, у нас получилась настолько феноменально подробная карта, что для этого времени она казалась настоящим чудом. В обычной ситуации на ее создание потребовались бы колоссальные средства из государственной казны и целый штат искусных картографов, которым пришлось бы несколько лет денно и нощно трудиться над выверенным нанесением всех рельефных тонкостей полуострова и прилегающих территорий.

И не стоило недооценивать столь важные мелочи. Ведь когда перед глазами командира лежит предельно ясный маршрут, отряд, посланный, скажем, на Кезлев, дойдет до этого прибрежного города без лишних блужданий и гибельных ошибок. А затем мы будем четко знать, как именно вдоль морского берега перебросить силы дальше – к древним стенам Кафы, нынешней Феодосии.

Кезлев был богатым татарским портом, так что надежная стоянка на Черном море у нас скоро появится. Вопрос заключался в другом: у нас пока практически не было того, что должно стоять в этом самом порту – наших собственных военных кораблей. Да и пробиться на просторы моря через Дон и Азов русская флотилия сможет лишь в том случае, если полыхнет полномасштабная война с Османской империей. Но именно к такому, самому жесткому развитию событий мы и готовились со всей мыслимой тщательностью.

Лучше бы сработала дипломатия и у нас появился год, хотя бы. Но если не выйдет – война. Причем, без согласования с союзниками. Но в Петербурге я поговорю с австрийцами. Тут или они участвуют, или и не надеются хоть что поиметь с османов, да и на нас не рассчитывают в случае их войн в Европе. А скоро ведь полыхнет.

Сама военная операция в Крыму должна была разворачиваться так, словно распускался цветок. В штабных документах я даже поэтично окрестил ее «Бутоном лилии». Такое название непременно должно было привлечь внимание французских соглядатаев, для которых лилия являлась священным королевским символом.

Замысел был дерзок: сразу на четырех стратегических направлениях в наступление переходили четыре ударные группировки. Крупнейшая и самая грозная из них нацеливалась прямо на сердце ханства – на Бахчисарай.

– Под Бахчисараем неприятель скопил до двадцати тысяч сабель, – сухо докладывал генерал-лейтенант Ласси, которого я недавно назначил начальником новоучрежденного единого штаба Крымской группировки сил, а по совместительству – главным ответственным за разведку.

– Не забывайте о том, что еще три тысячи крымских татар стоят неподалеку, и они теперь союзны нам, – веско напомнил я, обведя взглядом офицеров. – Их легкую конницу нужно использовать на острие удара.

В целом, план был оговорен до мелочей. Оставалось лишь учесть последние агентурные данные: по этим сведения складывалось стойкое впечатление, что татары пребывают в полнейшей растерянности. Они абсолютно неорганизованно, хаотично, без всякого подобия воинской системы сгоняли под свои знамена всех, кто вообще способен был удержать в руках кривую саблю.

Шли обращения к турецким гарнизонам, чтобы османы предоставили солдат. Но и турки не знали, как поступать. С Константинополя не было, ну или мы об этом не знаем, распоряжений. Ну а нет воли султана, значит нужно защищать свое – прибрежные турецкие крепости.

А разведывательные сведения теперь лились к нам полноводной рекой. Сейчас, когда наши тяжелые полки уже прочно стояли на Перекопе, когда хитрые купцы своими глазами увидели, что на полуостров пришла столь грозная, неодолимая сила, которой бывшие хозяева Крыма просто не в состоянии ничего противопоставить, они стали удивительно сговорчивыми и крайне охотно шли на любые сделки.

Так что вполне нормальным было, что какой-нибудь ушлый маркитант еще четыре дня тому назад терся в стане наших врагов, цепким взглядом подсчитывая их силы и пересчитывая то серебро, которое смог выторговать, продавая провизию неприятелю. А уже сегодня он спокойно торговал на Перекопе с нами, попутно предоставляя множество интереснейших подробностей. И касались они не только численности противника, но и того факта, что внутри самого ханства всё было далеко не так гладко.

Это могло бы работать и в обратную сторону. И не сомневаюсь, что враг знает о нашей численности. Но тут и скрывать не было смысла. Почти шестьдесят тысяч солдат и офицеров… Да не было бы поражения лучших воинов хана, все равно не сдюжить крымцам с нами.

Прямо сейчас шла нешуточная борьба за умы простых крымских татар. Некоторым из них просто необходимо было дать хоть какое-то внятное идеологическое и логическое обоснование всему происходящему. Так что наши лазутчики активно несли в массы следующие нарративы: русский царь – нисколько не деспот; он твердо обещал сохранить их мечети и исламскую веру. Ну а тот, кто пойдет к нему на службу, будет в великом почете и с изрядной прибылью. Ну и, конечно, играли на неприязни к османам: мол, пришел конец высокомерному турецкому владычеству.

– И помните, господа, – заканчивал я военный совет, обводя взглядом присутствующих, – мы сейчас, по сути, собираем под свою руку Орду, наследие Чингисхана. Да, когда-то Орда покорила русские княжества, но затем именно русское княжество стало главным в этой Орде. И мы имеем полное право действовать как главный улус. Ну а я – наследник Джучи. Пусть для крымчаков будет именно так.

Удивительно, но в архивах удалось подобрать исторические документы таким образом, чтобы заткнуть рот любому иностранному посольству. Если кто-то из европейцев посмеет вякнуть, что мы не имеем прав на Крымское ханство, то там найдутся и прямые указания на существование древнерусского Тмутараканского княжества, и железобетонное обоснование того, что мы, как сила, подчинившая себе осколки Большой Орды, как никто иной имеем законное право упразднить власть узурпаторов – крымских ханов.

– Готовимся к отъезду, – бросил я своей канцелярской свите, выходя из небольшого зала заседаний и направляясь в покои для отдыха.

Скорняк оставлял здесь троих надежных писарей, которые должны были скрупулезно фиксировать всё происходящее в Крыму, но всех остальных секретарей я забирал с собой.

Я посчитал, что мое личное присутствие здесь больше не является обязательным. Войска знают свою задачу. А вот продолжать заниматься промышленным переворотом, масштабной реорганизацией империи и важнейшими кадровыми вопросами – вот мое истинное предназначение, исполнять которое надлежало из Петербурга.

* * *

Меня разбудили. И этот факт уже сам по себе был из ряда вон выходящим. Поэтому, как только я открыл глаза, моя рука необычайно лихо метнулась к пистолету. Я почти что выпрыгнул из постели и смотрел на вошедшего ко мне генерала Матюшкина, наверное, совершенно ошалелыми глазами, в которых читался один-единственный вопрос.